Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
... профессор.
Он опускает ладони глубже, берет щепоточку песку и с силою трет донышко
тарелки. Опять звонок.
Профессор Сафонов подымает тощие брови:
- Я же не медик?.. Должен же я вымыть посуду, дабы вновь не топить
буржуйку. Обождите, гражданин!
В животе профессора приятный жар от картошки; руки - в мягкой, теплой
воде. Он кладет немного песку на ладонь и трет бок и внутренности синей
миски. В дверь стучат чем-то твердым. Повторение сильное, не голодное.
Профессор обеспокоен.
Он надевает меховую шапку, берет с дивана пальто. Перед дверным крюком
он говорит в темноту, в пол:
- У меня только третьего дня... да и вчера!.. простите, забыл, - были
с обыском. У вас есть ордер?
За дверью отвечают неторопливо, но громко:
- Мне нужно профессора Виталия Виталиевича Сафонова по личному делу.
- Сейчас!
Профессор надевает пальто, придерживая воротник у горла, снимает
крюк.
- Медик этажем выше, я...
- Мне необходимо видеть вас!
Человек в солдатской шинели и фуражке (в 1918 году вся Россия носила
солдатское одеяние, - Россия воевала) проходит быстро через прихожую в
кабинет профессора.
Профессор, догоняя его, торопливо говорит:
- Я могу слышать и понимать мгновенно, я привык. Если вы предлагаете
картофель или муку, говорите? Можно снять шинель, печь держит тепло сорок
минут. В такие минуты я ни с кем не разговариваю. Я снимаю пальто,
читаю или пишу. Садитесь.
Профессор берет миску. Солдат тоже подходит к миске.
- Я слушаю вас, гражданин.
Внезапно человек в шинели слегка отодвигает профессора и опускает руку
в котелок.
- Но там нет больше картофеля, я его с'ел. Теперь моется посуда,
гражданин солдат.
- Разрешите, я более опытен.
Человек раскидывает полы шинели, очевидно, для большего проникновения
тепла в тело. Быстро берет миску.
- Зовут меня, гражданин профессор, Дава-Дорчжи, я из аймака Тушуту-Хана...
- Монгол?
- Буду говорить возможно кратче... не перебивайте меня.
- Я повторяю, гражданин солдат, на сорок минут необходимо снять верхнюю
одежду.
- Благодарю вас, кстати я не раздевался две недели.
Гражданин профессор и гражданин солдат снимают платье. Гражданин солдат
моет посуду профессора. Профессор Сафонов сидит в кресле против него.
У солдата грязные щеки, необычайно реденькая бороденка и очень черные,
словно лакированные, глаза. Профессор замечает еще - у солдата гортанный
резкий говор.
Миски гремят. Профессор тщательно закрывает вьюшку печи.
- В Ху-ху-хото, неизвестно откуда, прибыл отшельник Цаган-лама Раши-чжамчо.
Сотворив умеренное количество чудес в городе, он ушел в горы.
В горах, гражданин профессор...
- Виталий Витальевич, с вашего разрешения...
- ...В горах уважаемый Виталий Витальевич, он поселился для подвижнической
жизни близ скалы Дунгу-хода и здесь проводил время, постоянно читая
номы, помогая людям изучать правила буддизма и ревнуя о совершенствовании
своего духа. Вскоре он распустил руки, сложенные в молитвенном
положении, и в год Красноватого Зайца...
- В 1620, приблизительно?..
- В 1627, Виталий Витальевич... в этом году он построил кумирню высотой
в 5 цзяней в долине аймака Тушуту-Хана, у горы Баубай-бада-раху, при
истоках речки Усуту-Голо. А сам, ради испрошения блага для лам, хувариков
и всех одушевленных существ, замуровал себя в скалу Дунгу, и в этом
положении прожил семь лет, претерпевая свой трудный подвиг, помогая людям
усваивать закон и учение Будды. Он скончался в двадцатый год правления
Шуно-чжи, проведя в созерцании около тридцати лет. Главнейшие ученики
его - Цагай-дайчи, Чахар-дайчи и Эрдени-дайчи, размуровав с достойным
благоговением келью его, обрели не кости Цаган-лама Раши-чжамчо, а бронзовую
золоченую статую - бурхан Сиддарта Гаутамы, прозванного Буддой...
Так свершилось трехсотое пробуждение на земле высочайшего ламы Сак'я,
вечного спасителя существ и подателя всяческой добродетели...
- Великолепно! - восклицает профессор. - Совсем не читал этой легенды.
Великолепно! Позвольте записать. Было, сказываете, гражданин солдат...
в год Красноватого Зайца...
Дава-Дорчжи переносит миски в шкафик.
Профессор подтаскивает было маленький столик к железной печке. Как
вар вязнут на перо чернила. Профессор не пишет, он, трогая рукой полки с
книгами, вдруг говорит монголу:
- "Лавис и Рамбо. История девятнадцатого века в восьми томах... Издательства
Граната"... Есть еще "Двор императрицы Екатерины второй, ее
сотрудники и приближенные", - издание почти новое!.. Я мог бы отдать его
за полпуда. Заметьте, другой, имеющий более обширные знакомства, чем я,
едва ль продал бы вам за такую цену, тем более всегда в эпохи революций
обостряется интерес к истории...
- Владетели аймака Тушуту-Хана издавна, - рассказывает солдат протяжно,
не глядя на профессора: - издавна с должным уважением берегли бурхан
Будды. Канты по краям его одежды оторочены проволокой из золота, ею же
отделаны ногти...
Профессор отложил карандаш, отодвинул перо. Он смотрит на полку с
книгами:
- Что же я смогу вам предложить, если книги вам не подходят? Смотрите
сами. А на деньги какая цена картофеля?..
Солдат отрицательно мотает плохо остриженной головой. Профессор тогда
спрашивает о муке. Ни муки, ни хлеба у солдата нет. Челюсть профессора
слабо вздрагивает. Оба надевают верхнее платье, потому что сорок минут
на исходе. Профессор Сафонов смотрит в пол и ждет, когда солдат протянет,
прощаясь, руку. Рука у солдата Дава-Дорчжи шершавая, крепкая, узколадонная.
В сенях он хвастливо сообщает:
- В аймаке Тушуту-Хана, Виталий Витальевич, я имею три тысячи голов
скота... Тогда же, в год появления бурхана Будды, явилось в песках...
Профессор смотрит на рваный воротник его шинели, на заплату под мышками
и со злостью думает о трех тысячах голов скота. Он вспоминает теплые
бараньи тулупы, давно когда-то виденные им в Сибири, и, подымая
крюк, неразборчиво бормочет:
- Да... да... гражданин, я непременно запишу ваше любезное предложение,
да... сказание. Хотя я не монголовед, занимаюсь как дилетант, несомненно.
Сегодня уже нельзя записать, холодно. Я запишу завтра или сегодня
вечером, если буду топить.
В пролете мелькает пола шинели. Внизу скрипит по камню лестницы бревно:
кто-то тащит себе в квартиру топливо. Профессору почему-то становится
жалко монгола, он кричит:
- До свиданья!
Закутав поверх пальто ноги одеялом, профессор думает о топливе, о
картофеле, о деньгах. Опять вспоминает три тысячи голов скота, и ему
приходит то, что нужно было сказать монголу. Он хочет выдернуть из-под
одеяла палец, погрозить, но монгола нет. Тогда он шевелит подбородком и
поучает:
- В революции необходимо в целях самосохранения сидеть дома. Но, а
если мобилизация, - тогда необходимо немедленно отправляться домой, а не
ходить по занятым людям, отнимая у них тепло и время, и в течение сорока
минут рассказывать легенды о статуях Будд. Мало ли в мире статуй? И если
имеется три тысячи голов скота, тогда должно иметь хотя плохую баранью
шубу.
Профессор вспоминает слова монгола:
- "Ногти у него отделаны золотом".
Профессор говорит:
- Лучше бы принес картофеля!..
...Вместо того, чтобы записать в эти ежедневные сорок минут те мысли,
что накопляются за сутки и холодными нитками пронизывают мозг, на другой
день, опять, как и ночью, пришел профессору на память монгол Дава-Дорчжи.
- Оттого это, - решил профессор, - что ко мне с такими странными
рассказами никто не являлся. Вот если бы пришли купить или выменять мой
мозг, нервы или вчерашний день - забыл бы тотчас по уходе покупателя.
Он острит так, пока растопляет печку и кладет в котелок картофель.
Порция картофеля на сегодня уменьшена. Через день профессор с'едает половинную
порцию и спать тогда ложится при электричестве.
Стук:
- Уоок!.. уоак!.. ак!
Профессор без шубы, без шапки, зло тряся руками, бежит к дверям и,
срывая крюк, кричит:
- Нет у меня времени записывать ваши дурацкие сказания. Я вам не медик
и не монголовед. Что вы каждый день мешаете?
У порога в кожаной куртке и коричневой фуражке (изломанный на трое
козырек) узкобородый человек. Он спрашивает тихо:
- Здесь живет профессор Сафонов?
- Я профессор Сафонов!
- Виталий Витальевич?
- Я Виталий Витальевич!
Тогда человек, плюнув для чего-то на пальцы, лезет в боковой карман
куртки и, глядя на уголок пакета, говорит тихо:
- Профессору Сафонову от товарища наркома по просвещению в личные руки.
Сафонов забывает закрыть крюк. Человек в кожаной куртке осторожно,
точно пакет, прикрывая холодное железо курткой, опускает крюк. Потирая
над печкой пальцы, спрашивает:
- Заметили, пятнадцать градусов по Реомюру?
- Раздевайтесь.
- Спасибо, товарищ профессор, но нас машина ждет.
Тогда профессор быстро разрывает пакет и читает:
"Всероссийский союз городов, в дополнение к отношению своему, напоминает
вторично"...
- Черти! - раздраженно кричит человек в куртке. - Вот черти! Опять на
отношениях Союза городов напечатали. Сколько раз я приказывал важные бумаги
не сметь печатать... Переверните, товарищ профессор, это машинистки
саботируют...
На обороте профессор читает напечатанное на машинке:
"Народный комиссар просвещения Северных Коммун 16 ноября 1918 года.
Проф. Вит. Вит. Сафонову. Народный комиссар просвещения просит гр-на Сафонова
немедленно пожаловать на совещание экспертов в особняке бывшего
графа Строганова.
Народный комиссар (подпись).
Секретарь (подпись)".
- Нет подписи, - сказал профессор, - какие эксперты?
Человек в кожаной куртке берет бумажку:
- Секретарь - это я, - говорит он, - забыли на подпись дать, ну, я
сейчас...
- Нет, зачем же...
- Нет, как же, порядок...
Куртка достает химический карандаш. Профессор замечает: таким же карандашем
выведена у него на фуражке звезда. Куртка подписывает. Профессор
свертывает бумажку и кладет ее в письменный стол.
---------------
Про печку он вспомнил, когда переезжали Троицкий мост.
Глава II.
Вязаные изделия, некоторые речи об археологических изысканиях и о
российской Красной армии.
...Важные пути тем дальше, чем укромное шествие становится медлительным.
(Сыкун-ту.)
Рогожи на коврах дворца графов Строгановых. Солдат при входе курит
трубку. Сапоги у солдата, дабы не замерзли ноги, укутаны в рогожи. Он
спрашивает пропуск, не подымаясь с табурета, чтоб не студить ног.
Профессор Сафонов, догоняя на лестнице секретаря, любопытствует:
- А если нарком приедет - встанет он?..
- Едва ли. Да это и не важно. Сюда, товарищ профессор!
Дабы не пачкать ковров, - среди золоченой мебели рогожи. Бытие восемнадцатого
года: (- причины?) - спасаясь от смерти - ешь собак и кошек,
дабы была картошка - меняй. Так думает профессор. Об из'яснении причин
думает он.
Куртка передвигает фуражку на затылок. Лоб - в грязных морщинах.
- Товарищ Луначарский здесь?
Другой, отвечающий, в черной шинели с толстым и круглым, как бревно,
портфелем. На нем необычайной ширины серые валенки и длинный, до пят,
вязаный пестрый шарф.
- Он не приедет.
- Да что вы мне, товарищ Анисимов, голову морочите? Он сказал - буду
через полчаса. Я на Выборгскую сторону за профессором гонял.
Точно захлебываясь пальцами, солдат с портфелем жмет профессору руку.
Отскакивает и, перекидывая под мышки портфель, говорит торопливо:
- И вечно вы, товарищ Дивель, не координируете действий! Сейчас звонят
мне сюда: это, мол, дело не Наркомпроса, а Комиссариата по делам национальностей.
На кой мне тогда Луначарский! Должон нарком по национальностям
говорить. Этак, товарищи, не годится, этак гонять вождей революции!
- Раньше, чем говорить такие слова, товарищ Анисимов...
- Нет, это вы говорите, товарищ Дивель!..
- Я тогда совершенно не отвечаю за собрание. Я... Извините, гражданин
профессор, вы можете итти домой.
Товарищ Анисимов возмущенно подымает над головой портфель. У товарища
Анисимова огромный рот. Он выкрикивает толстые, как портфель, слова:
- То-есть как так, товарищ Дивель, можете итти домой? Вы что тут ведомственные
трения подымаете! Оставайтесь, профессор...
Куртка делает резкий кожаный жест:
- Разрешите повторить: предложение вам, профессор, было от Наркомпроса,
теперь предложение отпадает. Пусть они сами ищут эксперта. Я не
мальчик, чтобы для Комиссариата национальностей профессоров отыскивать.
У меня самого срочная работа.
Профессора тянут за рукава: портфель - в залу, куртка - к выходу. Коротенькому
мешает портфель: он скоро устает. Куртка быстро ведет профессора.
Анисимов трясет телефон:
- Алле! Комендатура? Говорит комендант дворца Анисимов. Слушаете?..
Что? Да! Да! Я, я! Задержать при выходе профессора Сафонова, а другого,
Дивеля, выпустить. Что? Арестовать? Да, да!
Профессор запинается о рогожи и смущенно в плечо кожаной куртке:
- Нет, уж лучше я останусь, гражданин...
Куртка подымает тонкий палец и, быстро махнув им, кричит:
- Я доложу обо всем товарищу Луначарскому.
- Хоть Ленину докладывай. Интриганы, примазались! Уходи, уходи, пока
не задержал...
И, подхватив портфель, потный, путаясь в валенках огромным шарфом,
товарищ Анисимов бежит дальше в залу.
- Вы обождите здесь, гражданин профессор, я сейчас... В национальность
позвоню, чтобы поторопили.
- Алле, аллье? Опять дрыхнете? Аллье!
Профессор ждет в кресле. Он осматривает смущенно мебель, шкафы: везде
свеженькие номерки, и портьеры перемечены мелом. Анисимов в телефон ругает
шоффера. Стучит с холодным треском в соседней комнате машинка.
- Записали, Виталий Витальевич?..
Профессор оборачивается. Позади кресла в грязной солдатской шинели и
лохматой бараньей шапке - Дава-Дорчжи.
- Я вам забыл еще добавить историю Храма, Распространяющего Спокойствие.
Хотя она относится к более поздним временам, но к событиям
вокруг бурхана Будды имеет непосредственное отношение. Аймак Тушуту-Хана
в эпоху династии...
Профессор ожесточенно срывает шапку, хочет ударить ею о колено, но
опять глубоко надвигает ее. Говорит с негодованием:
- Вы, может быть, гражданин, цивилизованный человек и вне опьянения
революционным экстазом...
Дава-Дорчжи кивает.
- ...В таком случае разрешите просить вас помочь мне выбраться отсюда.
Я имею весьма немного времени и не располагаю им настолько, чтобы
мог ездить осматривать все дворцы, захваченные революционерами.
Профессор мужественно лжет:
- Легенду я вашу записал и премного...
Здесь, запнувшись о рогожу и роняя портфель, захлебываясь, пробегает
вопя товарищ Анисимов:
- Товарищи делегаты... Товарищ профессор... Пожалуйте, товарищ Цвиладзе
приехал.
Дава-Дорчжи, идя за профессором, говорит вполголоса:
- Все это кончится быстро. Цвиладзе - заместитель наркома по национальностям,
человек горячий, как и подобает грузину, но мудрый для своих
лет. Сюда, Виталий Витальевич, сюда...
Рогожи сбиты в кучу. Толпа черных широкоскулых людей в солдатских шинелях
и стеженках. Низко пахнет казармой - кислым хлебом и капустой, что
ли? И еще тонкий запах не то овчин, не то воды. "Степи", думает профессор
и зорко вглядывается в узкоглазые лица. И глаза их лежат не на профессоре
и возможно не на рослом наркоме Цвиладзе, а на том, кого с удивлением
видит профессор позади спины наркома.
На высоком мраморном пьедестале полуторасаженной высоты золоченый,
литой, в высокой короне. На ладонях и ступнях у него лотосы, около висков
- веероподобные украшения...
Профессор вспоминает "Канты по краям его одежды оторочены золотой
проволокой, ею же отделаны ногти".
И Дава-Дорчжи, высоко подняв маленький круглый подбородок, смотрит
поверх головы наркома прямо в темные и узкие, как степные травы, глаза
статуи Сиддарта Гаутамы, прозванного Буддой.
И возможно, гортанный голос наркома Цвиладзе напоминает им - этим широкоскулым
- вечерние голоса коней или, лучше, утренние... Они молчат.
Нарком - высокогруд, в сером пиджаке и серой барашковой шапке. Из
кармана у него торчат газеты.
- Товарищи и граждане, трудящиеся Востока! Приветствую вас от имени
Совета Народных Комиссаров Северных Коммун. В вашем лице, товарищи и
граждане, мы видим представителей далекой Монголии и даже, кажется, Китая...
Позади меня (нарком машет рукой и заглядывает в записку) - статуя
Будды, захватнически вывезенная из монгольского ламаитского монастыря
аймака Тушуту-Хана царским генералом Кауфманом... Статуя эта является
религиозным фетишем - поклонением для монахов и одураченных ими темных
масс. Однако, товарищи... мы, пролетарии, умеем уважать не только принципы
национальности, но и искреннее религиозное чувство. В то время, как
царский генерал Кауфман проиграл статую Будды в карты генералу Строганову,
мы, коммунисты, уважая национальные требования и сознавая, что там,
где национальные перегородки, национальное об'единение и обособление от
других наций разбивают и уничтожают отжившие рамки патриархально-родового
и феодально-патриархального быта, разбивают реакционные узлы семьи,
рода, племени и соседской общины... Создают необходимую историческую
почву для классовой борьбы, - там коммунизм выдвигает национальное
об'единение в противовес патриархально-феодальной анархии и внешнему чуже-национальному
гнету, каковы теперь отношения к вам китайских империалистов...
Нельзя же так с бухты-барахты от ханского феодализма перейти к
организованному социализму. Мы желаем, чтобы из тьмы и темноты, из духовной
нищеты складывались национальные типы - киргиз, туркмен, монголы...
Однако, товарищи, помощь выявлению национального лица не значит
помощь церковникам, ламам и монахам, и поэтому, граждане и товарищи,
постановление Малого Совета Народных Комиссаров о передаче в руки представителям
монгольского народа здесь находящейся в покоях...
Нарком поднял высоко кулак, злобно тыча им на японские гобелены, тибетское
оружие и на низенькие черного пахучего дерева бурханчики крошечных
Будд.
- ...В покоях графов Строгановых статую Будды из аймака Тушуту-Хана,
еще не значит, что большевики покровительствуют ламам. Нет, статуя Будды
передается, как музейная редкость, как национальное художественное сокровище.
В наблюдение за точным исполнением инструкций Наркомнаца у монгольской
границы будут допущены в Монголию представители Соввласти на
местах, из центра же командируется для сопровождения перевозки политический
руководитель тов. Анисимов и представитель экспертов проф. Сафонов...
- Позвольте, - кричит возмущенно профессор: - я не давал согласия!..
Нарком мельком глядит на него, потирает лоб и, на ходу пожимая руки
людям в солдатских шинелях, уходит.
Подавая наркому выпавшие из кармана газеты, Дава-Дорчжи сообщает тихо:
- Господин профессор, повидимому, желает вам возразить...
И тогда, сжав в кулаке газеты, нарком Цвиладзе, с внезапным кавказским
акцентом быстро говорит в лицо профессора:
- Гражданин профэссор, вэ... когда идет рэволюция, нэт возможностэй
вилять хвостом. Завтра в одиннадцать часов дня вы пожалуэте ко мне в
Наркомнац за инструкцией, за мандатами... Да!..
Кинув газеты на рогожи, кричит монголам:
- Да здравствует международная революция и раскрепощение трудящихся!
- Урра-а!!
Обратно профессор Сафонов возвращался пешком. С Дворцового моста пятеро
мальчишек катались на салазках. Женщина в солдатской шапке пронесла
конью голову. Думая совсем о другом, по привычке спрашивает профессор:
"продаете?" И тоже, должно быть, по привычке, глядя себе в ладонь, отвечает
женщина: "нет". Тогда профессор ощущает голод и ему становится радостно,
что он в обед не с'ел картофель. В командировки выдают продукты,
при сопровождении Будды ему должны дать усиленный паек. Поэтому дома он
кладет полный котелок картофеля и больше, чем всегда, дров. Книги и бумаги
похожи на бурые кучи снега, бывают они похожи так всегда, пока в
комнате холодно. В тепло они начинают мыслить, они оттаивают. Согревшись,
профессор думает, на кого ему оставить рукописи и книги. В Центральном
Педагогическом Институте профессор Сафонов читает историю всемирной
литературы, текущая его работа: "Как скандинавская сага отразилась
на русской былине". Он перевязывает бечевками рукописи и на каждой
жирным красным карандашем пишет: "Рукопись профессора В. В. Сафонова,
уехавшего в правительственную"... но, подумав, переправляет: "уехавшего
в научную командировку на границы Монголии. Просят обращаться осторожно".
Рукописей много, он подкидывает дров, тепло. Снимает вязаную фуфайку,
фуфайка в рукаве лопается. Он откладывает энциклопедический словарь
на приобретение теплой вязаной одежды. На клочке бумаги записывает: "фуфаек
- 2, полушуб. - 1, носки - 4" и к словарю прибавляет еще книг. Все
же почему-то дров ему жалко и он топит печку черновиками и ненужными
книгами. Таких ненужных книг оказывается очень много. Пепел подымается
по всей комнате; серый приятно пахнущий пепел на щеках профессора. Смахивая
его, профессор думает о стадах в Монголии и о бараньем мясе. Таким
его видит пришедший политрук Анисимов.
- Необходимо голову завязывать платком, иначе от бумажного пепла выпадают
волосы. Да и мыть трудно при мыльном кризисе...
Анисимов всегда точно бежит в гору: потен; треплется размотанный
шарф, и широки и веселы, как весенняя крыша, валенки. Он, довольный,
энергией и толстым портфелем, заменявшим ему живот, помогает профессору
сгребать в печь бумаги. Чтобы сделать ему приятное, Сафонов спрашивает:
- Жаловался?
- Кто?
- Дивель?
- Но-о!.. поорал, и будет. Вечером в пешки приходил играть. Мы в одной
коммуне живем с ним... Сила, или, как я люблю говорить: динамика...
А Дивель?
Профессор первый раз видит человека из коммуны. Он спрашивает его о
детях. У Анисимова - трое детей, и самый маленький, пяти лет, очень любит
автомобили: из бумажек вырезает и красит чернилами. В партии Анисимов
с 16 года, по профессии - токарь.
- Будет в России коммуна? - осторожно, точно укалываясь, спрашивает
профессор.
- Коммуна? А где ж ей быть, как не у нас? Обязательно!
Согревшись, он предлагает профессору итти смотреть перевозку Будды.
Профессору Сафонову нужно укладываться. Анисимов оглядывает полки и
письменный стол.
- Да-а, безусловно. Вы давно в профессорах?
- Двенадцать лет.
- В партии никакой не состояли?
- Нет.
- Так. Лет вот под пятьдесят, значит?
- Сорок восемь.
- Обыкновенное событие. Ну, я пойду. За мандатами вместе в комиссариат
поедем. Завтра. Они хоть и сегодня велели, а все же лучше завтра, да
и то, поди, не напишут...
Он, тряся портфелем, и точно на митинге махая руками, несется по
лестнице.
И точно: на другой день пришлось им ждать два часа, пока приготовили
мандаты, пол-суток бегать доставать наряды на теплушку. Шагая с вокзала,
увидали они на Невском - черный груженый дровами грузовик, далеко воняя
бензином, волок громадную телегу с толстыми чугунными колесами. На телеге
несколько солдат придерживали тесовый ящик, обтянутый сбоку канатом.
Ящик был свеж и ярок, и весело подпрыгивали на нем наляпанные суриком
буквы: "Верх". "Осторожно".
- Наши! Вот динамика: по пути с Буддой дрова везут на вокзал... -
сказал Анисимов: - пойти помочь!..
Дава-Дорчжи быстро, почтительно сдернул лохматую баранью шапку.
Но профессор Сафонов прошел мимо.
Салазки профессор имеет. С ними он ездит в Институт получать паек
один раз в месяц. Но чаще всего паек приносит в руке - выдают очень мало.
В квартиру профессор вселяет знакомого студента Лазаря Нейц. Когда
профессор приходит с вокзала, Нейц, притянув к подбородку ноги, обняв
руками колени, играет на балалайке. У него длинный и тонкий, как струна,
нос, и постоянно в нем что-то звенит.
- Малярия в носу! - говорит Нейц.
Профессор складывает в салазки багаж, Нейц помогает.
- Через полгода вернетесь, или совсем останетесь? Монголия славится
скотоводством, гражданин профессор...
Профессор везет салазки на Николаевский вокзал. Трамваи стоят, линии
рельс занесены снегом, и снег твердо застыл, как лед. В лаптях и шинелях,
перетянутых ремнями, с красным знаменем идут и обгоняют профессора
солдаты. Ему на мгновение кажется - они сейчас займут теплушку, его место.
Он, скользя сапогами, торопится.
- Буржуй торговать поехал! - кричат солдаты.
- Осмотреть бы его!..
И совсем около них профессор слышит бряцание винтовок.
Профессор, переменяя в руках холодную бечевку, вспоминает о варежках.
Он забыл выменять, а там остались еще книги: "Вселят вот таких, вроде
идущих рядом"...
Дава-Дорчжи ждет его у под'езда. Отталкивая подбежавшую старуху ("не
продашь ли что, аль менять"), монгол ведет его среди лежащих в-повалку
тел.
- Правей, правей, гражданин профессор! Если бы у меня было время, я
непременно приложил бы все усилия в помощи вам. Но снег твердый, санки у
вас подкованы железом... Легко, я полагаю.
Профессор тяжело дышит: у него колотье в груди.
- Анисимов пришел? Когда поезд отходит?
- Не беспокойтесь, до отхода бесконечное количество времени, товарищ
Анисимов не опоздает.
- Но у него мандаты и все документы...
- Ничего, придет.
Стены теплушки обиты войлоком, вынутым из подстилок, а солдаты спят
на соломе. В углу круглая железная печка; на полене подле нее в бутылочке
- керосин с коптящим длинным фитилем. Коптилку поправляет женщина.
Профессор не видит ее лица: на дворе сумрак и снег. Пробегают внизу под
полом, постукивая по колесам молотком... За печью во всю длину вагона -
тесовый ящик. Пахнет от него смолой, отблескивают от коптилки новые
гвозди. Тесный промежуток между стенами вагона и ящиком заложен кирпичами.
Тает снег с кирпичей, пахнет жидко водой. Будда плывет в новой лодке.
На лодке надпись суриком: "Верх... осторожно".
Дава-Дорчжи маленьким топориком колет дрова.
- У нас наряд на двенадцать человек, не считая вас, профессор. Вы и
товарищ Анис
...Закладка в соц.сетях
