Жанр: Драма
Сияние
... - Кило мерлана. Спасибо.
Толчея на улице, как и у меня в голове. Толчея под всеми этими зонтиками, мокрый блеск
дождевиков. И тут меня с головокружительной быстротой затянуло во мрак ее огромных глаз.
- Ты?
Она хватает с прилавка горсть мелкой рыбешки и швыряет мне прямо в лицо. Кровь, кишки,
смех. От ее смеха вся улица Сены умолкает.
- Наконец-то, Пьетюр Халлдоурссон. Наконец-то мы квиты. Может, встретимся? Завтра я еду в
Африку, но через две недели вернусь - если на то будет воля Аллаха. Никто меня не ждет. А где ты
живешь, я знаю. Ну так как?
- Я буду тебя ждать.
Я обвел взглядом квартиру - если обратиться к образному языку моей родины, она похожа на
лавовое поле. Ничто не выделялось на пепельно-сером, сплошные пепельно-серые формы.
Нужен красный. Множество оттенков красного. И поваренной книги у меня не было, пока я не
провел полчаса у Одиль, читая "Виллидж войс"*. Метра три гастрономической порнографии
заглотал.
* Еженедельная газета, издаваемая в Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке, особенно известна
статьями о мире нетрадиционных развлечений.
Мясные и рыбные блюда.
Супы и десерты.
Я изучил "Лучшие в мире сладости", "Лучшие в мире рецепты пасты", начал выставлять им
оценки по пятибалльной системе и тотчас поймал себя на ранее не наблюдавшемся отвращении к
блюдам с помидорами. Помидоры, сказал я конфорке, нужно есть сырыми, свежими, лучше всего
прямо с куста, потому что, продолжал я, уже обращаясь к стулу, где она скоро будет сидеть, -
потому что есть особенный запах, который подобно нашим астральным телам на какое-то время
сохраняется и после отрыва от ветви жизни, запах, составляющий суть помидора.
В книжке про пасту нашлось несколько рецептов блинчиков. Но блинчики - блюдо тяжелое, а
эта трапеза должна быть легкой. Пять звездочек я присудил spaghetti al caviale, разумеется из-за
русской икры, а еще из-за сливок. Слабость к сливкам я целых полгода успешно в себе подавлял, но
однажды в жизни, наверное, приходит черед трапезы, которая не останавливается ни перед какими
расходами, даром что Другой или Другая вовсе их не замечает. Экспансия души и тела! Я видел
перед собою нежное блюдо, скользящее сквозь шлюз прелестных губ (к каким только образам не
влечет человека любовь), чтобы затем попасть на кончик языка и проследовать дальше внутрь
упомянутого совершенства.
С другой стороны, есть ведь еще и мусс из лосося и авокадо, есть запеченный во фритюре козий
сыр, приправленный соусом и миндальной стружкой, есть прохладная дыня, н-да, на рецепты тысяч
лучших закусок потребуется еще день. И все время: губки, сомкнувшиеся вокруг этой вилки, - нет,
я конечно же должен раздобыть приборы получше, сервиз покрасивее и скатерть отменного качества.
Чему только не учит влюбленность - к примеру, немножко разбираться в тканях.
И вот на третий день моего нового пробуждения я вместе с разными продавцами разворачивал и
щупал провансальские хлопчатобумажные скатерти с узором из лилий, навеянным Индией, гладил
пальцами авиньонский шелк и лен, ставил вазу из сервиза "Opaque dubarradure Mines" на голубые,
розовые, желтые скатерти. Скандинавские винные бокалы - итог четвертого дня. На пятый день я
обнаружил, что стул, на котором она будет сидеть, никак не подходит к ее прелестным изгибам, а
обои за спиной совершенно не гармонируют с ее темными волосами. И я научился клеить обои.
Когда свежие легкие обои были на стенах, оказалось, что недостает искусства. А раз недостает
искусства, нужна и музыка.
Влюбленность, судя по всему, уже не тайна. Говорят, ее вызывают те же химические вещества,
что содержатся и в шоколаде. Стало быть, точка, и хватит об этом? Нет. Если у клеток плоти есть
крышки, то теперь все они сняты, впущен свежий воздух, я стал вдвое легче, любой поступок имел
мотив, и этим мотивом была Она, Другая.
О эти любовные приготовления!
И реальность любви: при первом свидании она ужасно смущалась и заявила, что свое тело
забыла дома. Ведь и так сколько всего пришлось нести. Во второй раз она захватила только свое тело
и не отдала его мне - "как же я доберусь до дома?" А вот на третий раз она, моя ноябрьская
возлюбленная с голубой жилкой в паху, была в полном составе. Такова она и сейчас, Жюльетта,
когда зажжена вечерняя лампа, очки на носу и я в вечной робости ласки провожу самыми кончиками
пальцев по берегам ее плоти. А потом мы лежим, ураган дыхания стихает, приходит ночь.
Дорогой папа!
Священный ли текст, нет ли, но вот тебе продолжение:
Оно восходит над гребнями гор
И озаряет города и веси,
Приходит от чудесных берегов,
Где зеленели пышно кущи рая,
Дарует старцам пылкость жизненных желаний
И радует детишек уповеньем.
Там есть еще несколько строф. Позови их, и они придут.
Пьетюр
Когда начинаешь новые дела, очень полезно побывать в уже существующих организациях и
воспользоваться их опытом и устройством, не считая, однако, все это непреложной истиной. Все
организации - подобно так называемым реальностям - текучи. Ничего прочного нет, ты создаешь
свой собственный мир. Поэтому я вместе с правительством пригласил и директора-распорядителя
Кооперативного союза. Посетив "Биврёст" - "Школу трясущейся дороги"* на севере страны, - я
хорошо изучил осьминожьи щупальца Кооперативного союза и его власть над обществом. Ведь
Кооперативный союз называли "нашим крупнейшим кооперативным движением" - он владел
огромными холодильниками, имел собственное пароходство, конторы в Лондоне, в Роттердаме. Ему
принадлежали турбюро, страховые компании, кофеобжарочные фабрики и т. д. Будь моей жизненной
целью создание собственного дела, я бы не стал привлекать правительство, но мне не хотелось лезть
в важные персоны - я ведь только играл в предпринимателя. Играл и получал удовольствие от
культовых обрядов бизнеса, от манеры выражаться, от мифов, с удовольствием наблюдал, как они
сливаются воедино. Я получал удовольствие, глядя, как в преддверии очередных выборов наш
министр по делам культов (ранее - дорог и водного транспорта) отращивал новые зубы во время
поездок в Париж, которые в отчетах по командировочным расходам фигурировали теперь под
рубрикой "экуменические формы сотрудничества в церквах будущего", тогда как раньше - под
рубрикой "возможности коммуникативных изменений". Все было игрой, пока однажды один из
документов не вернулся ко мне в контору - со штемпелем "Refoule".
* Название учебного центра взято из скандинавской мифологии: Биврёст - радуга, букв.:
трясущаяся дорога.
"Refoule" означает, что Франция не принимает груз, а отправляет назад. Я обозлился на мелкого
чиновника, поставившего этот штемпель.
- Почему, мсье?
- Таково мое мнение, документация некомплектна.
- Отнюдь нет.
- Там есть поправки, - уточнил он.
- Не понял.
- Вот. - Он ткнул пальцем в текст: там виднелось пятнышко корректирующей жидкости. -
Вот здесь поправка.
- Машинистка в Исландии допустила опечатку. Французское правописание не всем дается
легко.
- В документах помарок быть не должно. Я действую согласно приказу.
- А кто подписал этот приказ?
- Кто-то там, наверху. - Он показал пальцем в потолок и облегченно вздохнул.
- Вы всегда пишете без ошибок, мсье?
- Этот вопрос к делу не относится.
- Можно хотя бы узнать, кто...
- Подпись неразборчивая. - Он заговорщицки усмехнулся. - Сами понимаете, начальство...
Мы, понятно, не отправили назад эти тонны гранатовой рыбы. Большой транспорт, который
тихонько покачивался у причала, вышел из гавани, а следующей ночью, когда дежурил другой
чиновник, пришвартовался опять. Была предъявлена новая документация, и на сей раз все как будто
сошло благополучно. Однако у французской границы на рефрижераторы напала толпа бретонских
рыбаков. Они сорвали пломбы, перевернули контейнеры и вывалили рыбу на асфальт, а призванный
на помощь полицейский стоял и смотрел, зажав в углу рта "Голуаз".
Он был из тех, кто не любит Исландию.
Я начал розыски в администрации. Требовал, чтобы мне показали приказы насчет того, что
импорт надлежит всячески подрывать, но стоило заикнуться, что я исландец, и меня встречали в
штыки. Конечно, вряд ли меня можно было счесть очаровашкой, когда я шастал по коридорам и
заглядывал то в одну дверь, то в другую. Но французов, этих узкоплечих зазнаек, тоже не больно-то
любят.
Вскоре мне стало ясно, что импорт северной рыбы представляет собой серьезную проблему: хотя
в правительственных кругах понимали, что собственные ресурсы слишком малы, никто не горел
желанием навлекать на свою голову ярость местного, в первую очередь бретонского, населения. В
Париже устали от тракторов, катящихся винных бочек и булыжников. Точно так же - по крайней
мере кое-где - отдавали себе отчет в том, что зачастую распри коренились в конфликте между
городом и деревней, а еще точнее: между кучкой высокообразованных парижских политиков и все
более незащищенными низшими слоями. Впрочем, так бывало и раньше: легче стерпеть негодование
малых стран, чем ярость собственного народа.
Когда я попросил нашего министра по делам культов, чтобы он после очередного
экуменического визита к стоматологу захватил домой подготовленную мною резкую ноту, которую
затем через соответствующего министра надлежало отослать обратно в Париж, он замахал руками и
елейным голосом, которым обзавелся, заступив на теперешний пост, сказал:
- Нужно соблюдать осторожность, мы же как-никак...
- Маленькая страна, - докончил я, и во мне опять проснулось давнее бешенство, снова
превратившее меня в двенадцатилетнего мальчишку. Но церковный министр на политике собаку съел
и меня не слушал.
- ...маленькая страна, нас даже на их синоптических картах нету.
- Тебя, конечно, понизили в мягкотелое министерство, но это еще не причина, чтобы на все сто
процентов впадать в мазохизм, кстати говоря, я использую тебя просто в качестве курьера и считаю,
что оценивать мои поступки не твое дело.
- Смею утверждать, что я выступаю от имени правительства и ответственность несем именно
мы.
- Ответственность - какое странное слово! Оно же превратилось в политическую абстракцию.
Начать с того, что по крайней мере ответственность политика - обязательство добровольное. То
бишь некоторые люди без всякого принуждения берут на себя ответственность за "общественное
дело". Не менее странно, что мы, так называемые граждане, решаемся вручить им свои жизни. Вы
получили дар - ну, может, "дар" и не самое подходящее слово, - именуемый доверием, причем я
говорю сейчас не о диктаторах, а о заурядном политике местного масштаба, который намерен
строить мост, дорогу, аэродром против нашей воли. Мы дали вам полномочия, а к ответу привлечь не
можем.
- Послушай, молодой человек, - сказал церковный министр. - По-моему, этакие высокие
слова тебе не по чину. В не слишком отдаленном будущем ты сам сядешь в одно из этих кресел.
- Что-что?
- Не прикидывайся, ведь отлично знаешь, что правительство положило на тебя глаз. Ты человек
весьма одаренный, энергичный, широко образованный.
- Замолчи, - оборвал я.
Отец писал:
"Очень рад твоему исчерпывающему письму, хотя далеко не сразу вспомнил, о чем у нас шла
речь. И все же: любой разговор о солнце животворен. Так я, помнится, думал. Ведь все ускользает,
Пьетюр, все ускользает, отдаляется, притом с головокружительной быстротой. Книги на моих
стеллажах, великое множество книг, я давно хотел их выбросить, одну за другой, чтобы тебе не
копаться в этом словесном хламе. Протягиваю руку к полке, хочу вынуть и похоронить какую-нибудь
книгу (кстати, любопытно, есть ли у книг - как пишет философ Лихтенберг - надгробия?), ту,
которую, я точно знаю, мне больше никогда не открыть. Но тотчас замираю в нерешительности,
вспоминаю, как некогда пахла именно эта книга, как она была окном, распахнутым в незнакомый
край, как я пил слова, взволнованно указывал на них и желал непременно сообщить их кому-нибудь:
смотри, смотри, здесь же все написано. Поэтому я опять задвигаю книгу на место, и она
поворачивается ко мне спиной, то бишь корешком, я больше не вижу ее лица, она умирает. Как и все
остальное. Пьетюр, смерть витает возле моей левой щеки - почему именно левой? - каждый вечер,
когда я ложусь в постель, и каждое утро, когда я, к собственному удивлению, просыпаюсь.
Я еле хожу. Мука мученическая - перейти через улицу и купить кашу в пакетиках, которая
составляет теперь главный продукт моего питания. Я уже говорил когда-то: отцу незачем жить после
того, как он в пятый раз поведал немногие свои истории, - может, у тебя и хватило терпения
выслушать их в шестой раз и в седьмой, но я видел твой взгляд, он уходил в сторону, бежал прочь и,
словно острый клинок, разрубал мое сознание пополам; так страшно - думать о себе в такие
минуты.
У меня мокрый кашель, голова кружится - ничто уже по-настоящему не в радость. Все
ускользает. Вот и Скальдастигюр тоже. И сестра Стейнунн, хотя она по-прежнему приходит и держит
меня за руку. Мы вместе затем, чтобы держаться за руки. Едим кашу, иногда я приклоняю голову ей
на грудь, вот и все, что дозволено в эти дни, она знает, что я думаю о Лауре, о Лауре, которую
забрала Фредла, но сестра Стейнунн думает и о другом. Если мы вообще думаем, ведь мысли теперь
тоже ускользают прочь, нигде не находя опоры в пустом облезлом соборе, каким, думается, некогда
был мой мозг. Да это уже и не имеет значения. Реальное ли, нереальное или серединка на половинку
- иной раз гляну в окно через улицу и вижу Лауру, она встряхивает волосами, играет на виолончели.
Ко мне не долетает ни звука, ни взгляда, она заигрывает меня до смерти, и однажды ей это удастся.
Я прислушиваюсь к донесениям изнутри собственного тела, и с этой точки зрения они
обнадеживают: ломаются ветки, падает дерево, обрушивается наземь бетонная глыба. Тихий топоток
мышей в лабиринтах моей памяти, когда они перегрызают очередной соединительный нерв, внутри
идет благословенная санация.
А снаружи пакетики каши, держанье за руки и все более медленный, скудеющий ручеек,
говорящий о том, что источники скоро иссякнут".
Когда - следующей весной - нам стало ясно, что бывшему французскому послу в Исландии
суждено сделаться моим тестем, мы решили проведать старика, съездить к нему в Онфлёр, на
побережье Атлантики. Мы с Жюльеттой долго обсуждали, стоит ли рассказывать ему историю моей
жизни. Жюльетта вообще была против. Отец очень обижен. После Исландии он занимал
незначительные посты на задворках Азии, теперь жил как пенсионер, разводил розы, гулял по берегу.
- Но как-никак именно ему я обязан тобой. В некотором смысле.
Жюльетта поступила как всегда, положила руку мне на запястье. На том и порешили. Ведь и мой
отец тоже ничего не знал, и я опасался мощного землетрясения.
Цветущие вишни. Море. Скалы. Обед вкусный, атмосфера спокойная, старик держался на
редкость искренне.
- Посол из меня был никудышный. Я ведь так и не научился улыбаться, - серьезно сказал он,
поднимая бокал и рассматривая красный цвет вина, потом отставил бокал. - Отсутствие улыбки
может обойтись стране очень дорого. Позвольте процитировать Гарольда Николсона*: "Искусство
дипломатии подобно искусству акварели много выстрадало по причине своего завораживающего
воздействия на любителя. На первый взгляд оно не требует ни сложного оборудования, ни какойлибо
предварительной технической подготовки. Лист бумаги, кисточки да плошка с водой - и
художник уже во всеоружии. Важных вещей в международной политике мало, зато неважных -
множество. Лишь великий государственный деятель способен извлечь важное из этой каши - и нам,
дипломатам, лучше в это не вмешиваться. Мы должны руководить, когда нас попросят".
* Николсон Гарольд (1886-1968) - британский политик и писатель.
- А улыбка?
- Первая предпосылка контакта - ни в коем случае не унижать и не убивать представителя
противной стороны, а я не раз впадал в такой грех, из-за моего темперамента, из-за вспыльчивости.
Ваше здоровье! Только и могу похвастаться что необычным для дипломата умением доить козу.
- Папа, не наговаривай на себя.
- Доить козу я научился в Исландии. Дочка, верно, рассказывала, что я...
- Да, кое-что рассказывала. Она ведь, между прочим, говорит на нашем языке.
- Вот как? А я и не знал, Жюльетта.
- Ты же не спрашивал. Повода не было.
Посол подошел к окну.
- Жюльетта, возможно, упоминала, что именно здесь...
- Моне. Да, папа. Я рассказала все, что могла.
- Вы бы прогулялись по берегу, мне пора отдохнуть.
Жюльетта знала здешние тропинки, и мы спустились к воде. Этот берег, эти скалы - Моне
писал их, сделал зримыми с помощью красок, холста и кистей. Мы шли навстречу солнцу, как бы в
исполинской золотой раме. Жюльетта бросила в море ветку, словно хотела поиграть с собакой. Она
разулась и шла по кромке прибоя, где перекатывались туда-сюда раковины гребешков и улиток, от
брызг юбка ее покрылась темными пятнами. Жюльетта улыбалась, Жюльетта хохотала, приобщая
меня к своему миру. От этого у меня просто дух захватило.
В одном из писем, которые так и остались без ответа, отец прислал вырезку из "Моргюнбладид".
Читательское письмо, автор которого предлагал установить мой скульптурный портрет на углу
Скальдастигюр и кладбищенского переулка. Стилистика письма не обманула меня. Его написал отец.
Я прямо воочию видел его возле Тьёрднина: он кормит уток и рассуждает о моих так называемых
успехах. А вот он на Скальдастигюр - щелкает по барометру, глядит на забойный дождь, а потом
садится за послания о моей старательности, как бы сооружая для меня саркофаги. Ведь чтобы
работать в народном хозяйстве, не требуется каких-то невероятных умений. Единственным
поступком, в моей жизни был неудачный удар по мячу, пославший его через стенку, и случилось это
в двенадцатилетнем возрасте. За этим вот мячом, по указке, даже по принуждению отца, я с тех пор и
дрейфовал, но дрейфовал сюда.
К этим босым ногам.
К этому морю, сверкающему на солнце.
Собственный мир...
Я сел на песок, созерцая торжественный спектакль, который шел с давних-давних пор, только я
его не замечал: я придумывал себя. Нет. Теперь-то я видел, что я издавна... Так основательно. Так
просто. Так чертовски просто...
Я поднял телефонную трубку.
Все так просто. Уму непостижимо, думал я, набирая номер, каким сложным все было еще
недавно. Надо, думал я, только захотеть и услышать - в этой простоте, - как все было? Услышать о
погоде, о дожде, о здоровье, о самых что ни на есть простых вещах. Они же здесь, ненужные,
неиспользованные, невостребованные.
Я хотел позвонить прямо из квартиры посла и сказать отцу, что старикан у меня на крючке, что я
проник в его святая святых. Я звонил, когда после обеда мы пили кофе на террасе, звонил до и после
ужина, звонил на следующее утро, когда свет растекался по нивам и виноградникам, по белым
домикам и церковным колокольням, по горланящим петухам и гудкам автомобилей.
Наконец...
- Да, слушаю вас. - Сестра Стейнунн.
- Это я, Пьетюр.
- Слава Богу. - Она говорила очень тихо. - Пожалуй, тебе стоит приехать домой, Пьетюр.
Твой отец... твой отец плохо себя чувствует. Кровоизлияние в мозг.
VIII
Земная библиотека Ислейвюра состояла из одной-единственной книги - "Древней мудрости"
Анни Безант. Астральная же его библиотека была куда богаче, и чаще всего он обращался именно к
ней, что было весьма практично, ведь он жил без электричества, отапливал домишко торфом и
дровами - не ленился ходить за плавником к морю, хотя путь был неблизкий. А у астральных книг
страницы светятся сами собой, правда лишь для посвященных, да и для них не во всякое время суток.
Лишь на грани сна и яви они открывают свои секреты. Они утешительны, сказал бы Ислейвюр,
помогают мне в тяжелые минуты. Утешительно читать, что у нас есть и иные тела. Не только это вот
плотное, низменное, со всеми его жидкостями и газами, увязшее в недрах этого мира. Он любил
рассуждать об эфирном теле - эфирном двойнике, серо-лиловом или синевато-сером, - которое
пронизывает плотное тело и состоит из вещества четырех степеней плотности физической материи.
Эфирное тело не ведает голода и, если верить Ислейвюру, обладает множеством преимуществ.
Он пришел ко мне, держа под мышкой свое бесценное достояние. Положил книгу на кухонный
стол.
- Можешь почитать, коли есть охота.
Я даже не насторожился.
- Ну, если когда-нибудь найдется время.
Он смотрел на меня, по обыкновению, искоса, как смотрят на нас животные, стоял и крутил
книгу, пока она не легла параллельно краю стола, открыл наугад, немного почитал, пожал плечами.
- Может, это и неправда, от начала до конца. Но вдруг тебе когда-нибудь захочется. - Он
помолчал, потом сказал: - Ты не сходишь со мной к священнику?
Тут задавать вопросы было незачем. Я и не стал. Надел куртку, вышел с ним на улицу. На
крыльце стоял молочный бидон, который он поднял за ручку. Похоже, очень тяжелый. День выдался
ветреный, низкие чернильно-черные тучи наползали с моря, Ислейвюр вышагивал в полуметре
впереди по узкому переулку, а я прикидывал, зачем ему понадобилось идти сперва к пастору
Магнусу. При мысли о смерти мне становится до головокружения не по себе, но стоит при этом
подумать, что именно пастор Магнус явится ко мне в мой последний час, и я попросту, yes my Lord,
выхожу из себя. А все из-за сладостей. Я слышал, как он молится. Даже "Отче наш" не может
прочесть до конца, не набив рот сливочными карамельками, тянучками или последней своей
страстью - мятными шведскими леденцами. Я слышал, как он глотал между "да святится имя Твое"
и "да приидет Царствие Твое" да еще и хрустел этаким леденцом.
Он будет сидеть у моего смертного одра и толковать о смерти и воскресении своего лендровера,
пытаясь проглотить последнюю лакричную конфетку. Все в этом божественном форпосте, как я его
прозвал, внушает мне омерзение, потому что, хоть я и неверующий, я не хочу священника, который
не провел сорок дней и сорок ночей в пустыне, не нужен мне такой, что не единоборствовал с
Господом и не получил глубоких ран. Мне нужен священник, который на самом деле форпост.
Но сейчас я звонил в дверь. По просьбе Ислейвюра. Сам он стоял у крыльца и смотрел на гавань,
где как раз выгружали треску. Пастор Магнус открыл, и тогда Ислейвюр размашистым шагом
прошел прямиком на пасторскую кухню, снял крышку с бидона, отпрокинул его, и на стол
выплеснулись четыре метра мелкой монеты, все Ислейвюрово состояние, накопленное за многие
десятилетия.
- Я подумал, ты небось сумеешь распорядиться так, чтобы эти деньги перешли к Всемирному
фонду дикой природы, вдруг они им пригодятся.
- Ты отдаешь все это...
- Да, тут все, что я скопил, в остальном-то...
Пастор Магнус зачерпнул горстку монет, подбросил раз-другой на ладони, потом глянул
повнимательнее и оглушительно расхохотался:
- Они... они же... вышли из обращения, почти все, это ничего не стоит. Совершенно ничего.
Не знаю, почему я не ударил его, наверно, потому, что не имел такой привычки. Задним числом я
смотрю на это как на непростительный грех.
Сперва Ислейвюр невольно остолбенел, глядя в дьявольскую глотку хохота, - он видел, как из
глубины этой разинутой пасти извергались лава и смертоносные каменные бомбы, видел, как
трехглавые джинны зла кружат возле него. Он стал отбиваться от них, размахивал длинными руками,
стучал кулаками по столу, в конце концов смахнул на пол все свое огромное и никчемное сокровище
и совершенно успокоился:
- Можешь теперь позвонить в полицию, Магнус. Это я застрелил немца.
Отец стал моим сыном.
Отец, который всю жизнь создавал образцовую карту всех и всяческих ошибочных путей, на
какие способен забрести мужчина в поисках оплота любви, - отец спрятался в тучах. В тот день,
когда я вошел в дом на Скальдастигюр, он сидел там в кальсонах и белой нижней рубахе. Взгляд его
был устремлен в потолок, и я понял, что месяцы, проведенные мною вдали от дома, были как годы.
- Кто это?
- Ты не узнаешь меня, папа?
- Ох, - вздохнул он и заплакал. - Неужели это ты?
- А ты разве не видишь?
- Очень уж темно сегодня, они тут и впрямь скуповаты на свет.
- Ты же дома. Дома, на Скальдастигюр.
- Ну да, ну да, я так и думал. Значит, ты дома, вспомнил все же обо мне? Что я сижу тут.
- Да-а.
- А теперь ты сразу уйдешь?
- Не думай об этом. Кстати, как у тебя со зрением, ты про глаза не писал.
- Они говорят, станет получше. Сами-то глаза в порядке. Я неправильно толкую увиденное, вот
в чем дело. Хотя, наверно, так было всегда.
- Что в мире правильно, а что нет, пап?
- Тебе бы лет десять назад спросить. Или двадцать.
Приговор врачей я знал: зрительный центр разрушен, кровоизлияние было сильное, моторика не
восстановится.
- Как же ты проводишь дни?
- Трудно мне. Где ты был в последнее время?
- В Париже, пап. На улице Шарло.
- Ну да, адрес у меня где-то здесь, на столе, дай-ка его сюда.
- Нету здесь ничего. И я его наизусть помню. Улица Шарло, семьдесят шесть.
- Небось выбросили. Они все выбрасывают.
- Хорошие у тебя помощники?
- Да. Но в музыке не разбираются. Надо будет их поменять. На такого, кто любит Брамса.
Скажу этим в центре, чтобы дали кого-нибудь, кто любит Брамса. Как, по-твоему, найдутся у них
помощники, которые любят Брамса? Ведь что ни говори, это наш дом. Верно, а, Пьетюр? Верно?
Держи меня за руку, Пьетюр. Держи маленькой ручкой. - Он закричал. На всю комнату. -
Маленькая ручка, да-да! Я ведь хорошо к тебе относился, Пьетюр? Иногда мне кажется, что нет.
Сестра Стейнунн сказала, что да.
- Конечно, папа. Хочешь послушать Брамса?
- Нет. Не успею. Они, пожалуй что, скоро обед принесут.
- Кормят хорошо?
- Не знаю. Я вкуса не чувствую. Фруктовый мусс недурен, он мне больше всего нравится. Ты
скоро уедешь от меня? Оставишь меня тут с ними?
- Я ведь только что приехал.
Жуткое слово - "они".
Отец произносил его так часто, что между ним и миром пролегла трещина. Он будто сидел на
острове, который мало-помалу удалялся от материка. Небритый, глаза ввалились. В своих
...Закладка в соц.сетях
