Жанр: Драма
Сияние
...ачьей мочи и
прокисшего вина. По радио передавали модную песенку с пикантным припевом:
Je sais, c'est que tu es
la cause du desir*.
* Я знаю, что ты вызываешь желанье (фр.).
Кошки терлись о мои ноги, наверно, учуяли сквозь целлофан и картон запах новорожденных
деликатесов, которые отныне станут их кормом. Я прошел в комнату. Мадам Бланшо лежала на
кровати, в ботинках и в шарфе, подаренном мною как-то раз, когда ее терзал мучительный кашель.
Даже смешная шляпа и та была на ней. Я не решался будить ее, стоял у кровати, пытаясь совладать с
тошнотой. Ведь в каждом человеке есть частица нашей собственной жизни - часы и дни, события, а
может, всего лишь взгляд, нечто такое, что (стоит только поискать) дарит нам самое важное знание:
мы не одиноки в своем одиночестве. Наши особенности, наши улыбки необходимы, чтобы другие,
благодаря нам, узнали самих себя! Да, я стоял там, а комната полнилась песней смычковых, и кошки
теснились все ближе ко мне, все напористее.
Я не знал, где положить пакеты. И вообще не оставил их там, потому что мадам Натали Бланшо
была мертва.
Мало-помалу у меня сложился некий стереотип свободного времени: после работы я пешком
шагал к Одиль, в книжный магазин на улице Принцессы, рылся там на полках, часто что-нибудь
покупал. Затем возле станции метро "Мабийон" выпивал пива с сандвичем, прочитывал страницудругую,
закупал провизию, ехал домой и читал, во всяком случае, на первых порах, письма, исправно
приходившие от отца.
Дорогой Пьетюр,
не мог бы ты приобрести нижеперечисленное? Дело в том, что я хочу угостить тебя совершенно
исключительным блюдом, рецепт которого намедни попался мне на глаза в одном кулинарном
журнале, здесь, в пансионе. Так вот, надо купить один пучок спаржи (лучше два) у зеленщика на
улице Бретань, его сын сам выращивает спаржу где-то под Нимом, а в среду утром, примерно в
четверть одиннадцатого, доставляет спаржу отцу. ВНИМАНИЕ! НЕ покупай спаржу в понедельник и
в иные дни, хоть они и будут твердить, что она свежая. Козьи сыры можно взять на улице Сены,
прямо напротив булочной, только сперва попробуй, однажды меня надули, всучили сухой сыр, будто
из песка, но я ЗА СЛОВОМ В КАРМАН НЕ ПОЛЕЗ. Еще нужно несколько пакетиков
провансальских трав, их продают за углом, на улице Бюси, а неподалеку, в магазинчике у Николя,
возьми четыре, нет, пять бутылок шабли семьдесят шестого года, расходы я тебе возмещу, одна
бутылка вообще-то предназначена для соуса к горячему. (Кстати, остерегайся показушных лакомств
в витринах ближних магазинчиков, на вид они куда лучше, чем на вкус: лососевый мусс с
земляникой и киви - это вульгарно!!!) Ну а если завершать обед кусочком tarte du rhubarbe*, надо
пойти на угол улицы Гизар; купи сразу четыре куска, чтобы осталось на завтра, тут в комнате
ужасная жара, надо позвать сестру Стейнунн, я купил ей платье, зеленое, можно сказать - цвета
киви, но у нее киви как раз не в лососевом муссе...
P.S. Ты еще не отыскал след нашего заклятого врага, он небось в эту самую минуту лопает такой
вот лососевый мусс, терять след нельзя, dies irae близок, отец...
* Пирог с ревенем (фр.).
Таково было первое письмо, таковы же были и пятое, и шестое, я бросил их читать, но несколько
штук отложил в ящик, до того дня, когда через год-другой зазвонил телефон. Но мой отклик на
первое письмо получился весьма забавным: чисто автоматически я закупил все, о чем он просил.
Правда, торговец на улице Бретань обанкротился еще три года назад, поэтому пришлось
удовольствоваться спаржей с ближнего рынка. Скорее всего, из духа противоречия я клюнул и на
запретные витринные лакомства и волей-неволей признал, что отец совершенно прав. Но только
когда я осушил на своей одинокой кухне вторую бутылку шабли, мне по-настоящему открылось, что
домой я вернусь очень не скоро и что каждое слово в письме дышало мечтами и надеждами безумца.
И все же он управлял мною на расстоянии. И, не имея теперь возможности добраться до меня через
письма, являлся ночами, стучал в дверь и стоял там вместе с Лаурой, которая во сне казалась всегда
очень отчетливой, улыбалась и говорила, что им просто хочется заглянуть ко мне, перед смертью.
Иногда они приносили с собой инструменты, расставляли пюпитры и уже брались за смычки, как
вдруг - весть о землетрясении, об извержении вулкана звала их обратно. Но чаще всего речь шла о
времени. Я подбрасывал ему немножко времени и говорил:
- Возьми-ка с собой. А если понадобится еще, ты только скажи.
Хотя письма мне следовало читать, когда они приходили.
VI
Пьетюр!
Дрожащей рукой пишу тебе из гардеробного закутка меж инфарктом и смертью, где мне, видать,
суждено провести остаток дней. Здесь тесно, темно, хотя на сей раз она меня не заполучила, смертьто,
нет, не заполучила; думаю, я обречен этакой полужизни. Запинкам, вздохам, жалобам. Я знаю, это
время жатвы. Нас соберут как урожай, мужчин, которым намедни перевалило за пятьдесят.
Было больно, Пьетюр. Ужас как больно. В пансионе, в лазаретном коридоре, я кричал, кричал до
полной ясности в голове, а тем временем смерть - или ее предвестья - черными чернилами
растекалась в груди. Больно, очень больно. Сколько же таких смертей происходит с нами, прежде
чем наступит та смерть? Как пишут в книжных рецензиях: "Я стал совершенно другим человеком". И
все-таки еще действую в качестве
твоего отца.
Любимый мой, отсутствующий сынок!
По всему судя, в жизни я продвинулся не дальше кладбищенских дум, этих дрожащих ушек над
местами упокоения мертвых, и стою на пороге... молитвы? И правда на пороге, ведь я не в состоянии
спуститься в колодезь молитвы, не в состоянии даже отважиться на поиски их сокрытого источника.
И кто же нынче молится в этой стране?
Если есть такие, я бы отважился вступить с ними в союз и усвоить их окоченевший словарный
запас - коль скоро молитва в самом деле слагается из слов. Когда-нибудь я, наверно, смог бы
заключить в ладони эмбрионы мыслей, которые сделают бытие бесконечно огромным, а меня -
благословенно маленьким. Сейчас все наоборот: плоть отирается о стены бытия, и пламенам
удивления недостает кислорода, долго гореть они не сумеют.
Не припомню, чтобы я очень уж любил цветы. Но десяти-одиннадцатилетним мальчишкой я
останавливаюсь у сиротливого цветка, хотя там сколько угодно других цветов. Странный это был
цветок, жутковатый, и по окраске, и по форме, совершенно неуместный там, пришелец из какого-то
отдаленного сада, задержавшийся на время в своем странствии. Позднее я видел много аквилегий, но
эта стала неотъемлемой частью меня и всегда будет расти именно там, где давно уже не растет.
Итак, я останавливаюсь, потому что приходят мысли. Может быть, думаю я, из-за астмы, из-за
неожиданных носовых кровотечений я предрасположен к остановкам? Возможно, хоть и не важно:
здесь я повстречал Странность, Отличность, без которой мы не в силах жить. И я думал тогда, что
этого никому не объяснишь, не выйдет, для этого нет слов, даже лучший мой тогдашний друг
посмотрел бы на меня с недоумением и решил бы, что я рехнулся, а я, наверно, и впрямь рехнулся,
ведь я был бы вынужден сказать, что та аквилегия вроде как тихий громкоговоритель, она несет мне
вести из настоящего мира. Из мира внутри того, в котором мы бродим, и этот внутренний мир,
вероятно, единственный, какой я смог тебе указать. Но если теперь, в твоей взрослой жизни, ты
захочешь отыскать меня, ищи там, на пороге дум, у сиротливых аквилегий, и мы наконец сумеем
вместе помолчать.
Отец
Я завел любовную интрижку с кувшинкой.
У нее белый венчик, оттого-то по-латыни она называется Nymphea alba. А в серединке она
желтая, с черными крапинками. Она плавает в хрустальной чаше на моем окне. Солнце заглядывает в
окно, меняет температуру воды, и порой цветок в чаше словно бы передвигается.
Может быть, кувшинка просто непоседа. Если это не так, значит, я совершил преступление,
лишив ее родного места и стебля, что соединял ее с глубинной жизнью во мраке озерца.
У меня была работа, но не было основы сознания, укорененной в общественном времени, и
всякий раз, когда мною овладевают огромное беспокойство и нетерпение, идущие оттуда, извне, я
встаю с кресла и подхожу к кувшинке, вбираю в себя ее существо. Внутри ее я читаю мир таким,
каков он, вероятно, внутри любого хлама, любой мебели, для Пораженного Ударом большой соблазн
- остановиться и утонуть в ней. Открытая или закрытая, она делится со мной своим временем, а оно
совсем иное...
Сынок!
Камень, лежащий нынче рядом с пишущей машинкой, в длину сантиметра два, в ширину же
полтора, только неровный. Он темно-коричневый, в светло-красную полоску и крапинку. Поскольку
у камней нет ни верха, ни низа, я могу сказать только, что его поверхность очень удобно поглаживать
большим пальцем, по этой причине я и принес его домой с морского берега.
И все-таки это камень Лауры.
Все камни, что лежат здесь в углах подоконника, на столах и бюро, - все эти камни, все эти
каждодневные медитации принадлежат Лауре, твоей матери. С тех пор как Фредла забрала ее, я стал
собирать камни, как собирала их она в те считанные разы, когда уделяла мне свое время. Искала
самый красивый камень, самый гладкий, самый удивительный, Камень из Камней, который,
независимо от категории, обладает наилучшими свойствами. В каком плане? Ведь камни
демократичны. У них нет категорий, нет превосходства, нет ущербности, ибо их свойства никогда не
выходят за пределы каменности. Это мне понятно. И все-таки я продолжаю, когда хватает сил,
прогуливаться там, взад-вперед, взад-вперед. Я прикасаюсь к воде, а она не разбивается. Только
меняет форму. Глядит на меня со всех сторон, но остается безучастной. Все безучастно, вода и камни
встречаются, то, что мы зовем временем, бежит по спине, но все безучастно.
А я - бренная плоть, расхаживающая среди камней разных цветов, размеров и форм,
сосредоточенная на созерцании.
А то, что мы зовем Я, не существует.
Я не имеет места.
В данный момент оно выведено из строя.
И это - бодрит. Плоть освобождается, совершая странствие к ленивым или умиротворенным
всплескам волн. И Лаура идет рядом со мною, говорит: "Напиши наконец Пьетюру и расскажи все,
что знаешь обо мне. - И с досадой добавляет: - То немногое, что знаешь". Она идет босиком,
пятится лицом ко мне. Но не падает. Темные волосы, будто завеса, колышутся у нее перед глазами.
То немногое, что знаешь, Пьетюр. И многое, что представляешь себе.
Ты был зачат в снегу, на ее постели из тюленьих шкур, среди сейсмологических приборов, на
склоне Фредлы. Над кратером сияло солнце, и Фредла была беспокойна, а Лаура приложила свой
кривоватый палец к моим губам и попросила вслушаться в подземный гул. Лаура вслушивалась
всегда, но внутрь, вглубь. Посреди гайдновского "Адажио" она могла отставить виолончель и выйти
из комнаты, потому что ощутила дрожь земли. Она вставала не от страха, а оттого, что земля
нуждалась в ней. Она была ясновидицей, заземленным контактом с нами: все подземные вибрации
шли сквозь нее. "Фредла дышит спокойно. Фредла тревожится. Фредла отдыхает. Фредла скоро
расцветет". Будто о ребенке говорила. О чем-то ужасно хрупком.
Она стояла на выпуклом брюхе Фредлы, будто на последней земной остановке перед космосом,
как бы ожидая кого-то или чего-то, меньшее ее не устраивало. И ты был с нею. Рос в ней, сидел в ее
чуть ли не прозрачном животе и вглядывался в просторы. Тебе, говорила она, надо научиться
слушать наст, и лед, и легкую порошу, и звезды, и белое безмолвие. Это было мое самое счастливое
время.
Нужно писать медленно, чтобы не "растерять ничего по дороге": при ней я никогда не забывал,
что нахожусь на Земле, а Земля находится в космосе, далеко-далеко. Нужно писать еще медленнее:
это было мое самое несчастливое время.
Тут как с индейцами андских высокогорий, когда они, чтобы заработать денег, поневоле
спускаются на побережье, - с каждым шагом тело тяжелеет, воздух уплотняется, кровеносные
сосуды отзываются болью, дышать трудно, многие не выдерживают, гибнут. Лаура тяжко страдала
здесь, у нас, ведь она привыкла жить на леднике, в окружении своих сейсмологических приборов.
Конечно, у нее была виолончель, игра спасала, но ненадолго, и струны пели чудесно, только тяжесть
в груди угнетала невыносимо - она убежала с тобой на свои площадки, на Фредлу. Я не мог пойти
за нею, хотя впервые мы встретились именно там. Мне поручили взять у нее интервью. Сейсмология
нации, и Лаура - пророк ее, в смысле сейсмологии. К нации - в том числе и ко мне - она
подходила исключительно с геологическими мерками, мы только паразиты на лике Земли, как она
заявила в интервью, которое скрепя сердце дала, когда я оттаял. Нет-нет. (В самом деле нужно писать
медленно, чтобы ничего не растерять по дороге.) Когда она оттаяла меня.
Тяжко, Пьетюр, писать все это. Целых два часа я пялился на предыдущую фразу, вернее, на
пустое пространство за нею. Я угодил в трясину "как-все-было". Придется за волосы тащить себя
оттуда. Тогда я, вероятно, доберусь вот сюда:
ЧЕЛОВЕК СРЕДИ ПРОСТОРОВ
Гл. 1,
где наш герой попадает в разгул стихий
Вьюга бушевала три часа. Он не видел ни зги, каждый шаг причинял боль - после недавнего
падения с кручи. Никто не предупредил его о резкой перемене погоды, а ведь восемью часами
раньше он специально заглянул к синоптикам и только после этого вышел из здания радиостанции.
Даже когда парковал лендровер у юго-восточной оконечности ледника, он не заметил ни малейших
признаков ненастья. Напротив, солнце сияло в безоблачном небе, ярко лиловели пышные подушки
горных васильков, и пятикилометровый путь наверх, к ожидающему объекту будущего интервью,
казался легкой прогулкой. Он надвинул меховую шапку поглубже на глаза и мрачно сказал себе:
"Дело дрянь". Ощупал бедро: кровь насквозь пропитала штанину и заледенела. Дышать тяжело.
Может, бросить к черту магнитофон и бутылку с коньяком? Но он тотчас отшвырнул эту мысль. И
отшвырнул с такой силой, что потерял опору. Земли под ногами больше не было. Он падал, падал...
Гл. 2
Тщеславие женщины
В это самое время на леднике, несколькими сотнями метров дальше и выше по склону, в иглу,
сложенном из прямоугольных снежных кирпичей, таких толстых, что вой бури внутрь почти не
проникал, сидела на тюленьей шкуре темноволосая женщина и при свете газовой лампы читала
"Никомахову этику" Аристотеля. И не просто читала, а наслаждалась. "Из природных тел одни
обладают жизнью, другие же - нет; под "жизнью" мы разумеем способность питаться, расти и
отмирать..." Она положила книгу на колени, смакуя эти слова. "Отличная мысль - вместо гонорара
за интервью потребовать бутылку коньяка, - удовлетворенно подумала она и посмотрелась в ручное
зеркальце. - Вид недурственный. - Она улыбнулась и стала расчесывать свои длинные волосы. -
Он вот-вот будет здесь, если, конечно, одолеет вьюгу", - добавила она, чуть отодвинув шкуру
овцебыка, которая служила дверью. Но даже ее зоркие глаза не могли ничего различить в снежной
круговерти. Хотя... что это было? Ей почудился слабый крик, зов о помощи.
Гл. 3
Нежданная встреча
С тараканьим упорством наш герой выкарабкался из расселины. Камни были острые, он
судорожно цеплялся за них руками, но иной раз они вываливались, и тогда он снова сползал в
пропасть. Однако же тараканье упорство велико, и, крепко выругавшись, он едва ли не из последних
сил сумел одолеть гребень и замер на краю, с трудом перевода дух. Руки окоченели, ноги, щеки тоже,
не говоря уже о более нежных частях тела. "Дело дрянь", - буркнул он, когда что-то больно
цапнуло его за левую лодыжку. Волк, мелькнуло в голове, но в следующую секунду он облегченно
вздохнул. В Исландии нет волков. И тотчас же он увидал красный свет, знаменовавший
сейсмостанцию на Фредле, и вот тогда собрал последние силы: головой вперед ринулся на шкуру
овцебыка и ввалился в мягко освещенное иглу, а встретив взгляд черных женских глаз, которые
становились все огромнее, устремился прямо в них, с магнитофоном, рюкзаком и пьексами, со всем
своим земным достоянием переполз через порог ее глаз, только по ту сторону не было пола, и он стал
падать, падать...
Гл. 4
Значение философии для жизни
Женщина в зрачке как раз начала погружаться в эссе о "Феноменологии восприятия" МерлоПонти*
и обнаружила, что Мерло-Понти следует Хайдеггеру, определяя способ существования
человека как трансцендентность, а это предполагает, что человек фундаментальным образом открыт
миру. Для Мерло-Понти восприятие не есть пассивная регистрация впечатлений или теоретическое
наблюдение. Для Мерло-Понти мир существует в чувственном опыте. Женщина провела рукой по
волосам и, ощутив мужчину внутри себя, подумала, что, наверное, все-таки истолковала француза
слишком буквально. Но теперь уже поздно, заледеневший мужчина беспомощно барахтался в ней, и
вместе с ним была согревающая бутылка коньяка. Она прислушалась к отдаленному шуму вьюги и,
вздрогнув, вспомнила свой короткий брак с Торстейдном, будущим дипломатом.
* Мерло-Понти Морис (1908-1961) - французский философ, представитель феноменологии,
близкой к экзистенциализму.
О, эти дни внизу, в долине. Объятия тесных комнат, так трудно дышать. Улицы, выхлопные газы,
уродство. Стены словно цеплялись за нее, то и дело царапали кожу. И вкус клейстера на языке, от
множества полосок клейкой бумаги, которыми она пыталась заделать щелястые окна.
Никогда больше, думала она, скрепя сердце извлекая из своего нутра чужое существо. Ведь он
всего-навсего Окоченевший, а Окоченевшие - народ неопасный, и она раздела его и принялась
растирать, отогревая источники его телесного тепла, а когда из безымянности успешного окоченения
проступили человеческие черты, узнала бывшего своего родственника Халлдоура и глубоко,
облегченно вздохнула. "Так-так, значит, они послали тебя". - "Да, - ответил воскресший
покойник. - Ты ждала кого-нибудь. А нашла меня. И разочарована". - "Нет, если ты принес
обещанный коньяк", - ответила женщина с веселой усмешкой.
Гл. 5
Размышления в иглу
Оттаявший мужчина, еще когда без стука ввалился в ее жизнь, знал, что недавно она очертя
голову сбежала от брака с его собственным двоюродным братом, так что планы насчет телесного
единения, какими мужчины обычно согревают свое одиночество, он по деликатности сам себе
запретил и снаружи, в снегу, почти подчинился этому запрету. Не стоит, внушал он себе, путаться в
обломках давнего супружества - слишком много уборки, слишком много опасных острых углов,
даже если одиссеи, какие можно совершить, прикасаясь друг к другу, редко бывают совсем уж
никчемными. В общем, не время для полного завладения одинокой женщиной в высокогорном иглу.
Но такого рода мысли были бесполезны, потому что эта женщина, под влиянием Мерло-Понти и
трехзвездного коньяка совершенно готовая сочувствовать...
Нет, Пьетюр. Оставим "Человека среди просторов". Ты был зачат там, в одну из тех трех ночей,
когда вьюга занесла меня в ее объятия. Странное существо, часто такое отрешенное в этих просветах
После, когда мне казалось, мы оба удовлетворены близостью. Сколько раз я невольно спрашивал: "О
чем ты думаешь?" - и сколько раз слышал в ответ: "Да так, ни о чем". Страшась настоящего,
пугаясь ее прошлого, я спрашивал, не о Торстейдне ли она думает. Порой она кивала. А я, дурак,
бормотал: "Ты же говорила, что ненавидишь его". Тогда она отвечала: "В глубине души, да. Ведь и
то, что ненавидишь, проникает в душу. - И добавляла: - Но вовне, в зримом, он какое-то время
вполне годился как рамки, в которых можно держаться". Безмолвие, вьюга, внезапные длинные
фразы: "Можно годами жить вместе, чтобы в один прекрасный день обнаружить, что объединились
никакие не мы, а случайно выхваченная кучка свойств, просто потому, что дорога, где они
встретились, была узкая, с бездонными пропастями по обеим сторонам. Человек верит, что любит,
когда любит..."
Все мое "я" висело на одной кнопке, я чувствовал себя жалким, хотел сбежать, да и кто не
захочет сбежать, слыша, как любимая устало произносит: "Вы, люди, меня не интересуете..."
Слова, которые мне необходимо накарябать на бумаге. Каждая буква, каждая запятая тяжелее
распавшейся материи, они и есть распавшаяся материя. Время - распалось. Гулкое эхо безмолвия
после ее слов, произнесенных двадцать с лишним лет назад, еще вчера - или позавчера? - звучало
во мне. Чтобы я наконец-то дерзнул их сформулировать, силой запечатлеть на белизне бумаги?
Существует ли у языка другой берег, где слова - легкие ангелы: дунешь на них - и они вихрятся,
меняют форму и цвет, нет, не здесь, не между инфарктом и смертью. Я давно обещал тебе длинное
письмо, вот и бреду от слова к слову, пожалуйста, дай мне еще немного времени.
Лаура приходила и уходила; я никогда не мог предъявить на нее права. Да и кто может
предъявить права на другого человека? Нам с тобой не довелось вместе играть. А если б довелось,
слушатели, верно, сказали бы то же, что некогда было сказано о музыкальном дуэте Моцарта и
папаши Гайдна: "Приемлемо, но отнюдь не восхитительно". Играть в ансамбле с Лаурой - в те
считанные разы, когда она удостаивала нас такой милости, - было восхитительно, но отнюдь не
приемлемо: она усаживалась, открывала ту же партитуру, что и мы, вступительную часть, несколько
тактов звучали в согласии. А потом ансамбль распадался. Чуждые звуки закрадывались в ее
инструмент. Слов можно устыдиться, и я помню, как грубо они звучали, когда я говорил: "Ты
играешь неправильно, Лаура". По-учительски спесиво. Мы, остальные, откладывали свои
инструменты, а Лаура даже глаз не поднимала, прислушивалась к чему-то иному, пальцы и смычок
скользили по струнам, будто... Обрывки звуков, мрачные, разреженные, густые. Сейсмическая ночная
серенада Лауры. Подобно Бартоку она обладала необычайно тонким слухом, тебе стоит послушать
медленную часть его Пятого струнного квартета. Вот так могли звучать искания Лауры.
Конечно, она была безумна. Но этим ничего не сказано. Многие вычерчивают собственные карты
и ориентируются по ним, Лаура получила свою от подземного мира, в подарок на крестины.
Торстейдн понимал ее плохо, точно так же, как он плохо понимал любое другое существо; увы, он из
тех, кто начисто лишен сочувствия: именно там, где берет начало фантазия сопереживания, стоит
незримая стеклянная стена, перед которой он разыгрывает свой торжественный спектакль одного
актера. Я побаиваюсь таких людей, как правило, они до ужаса ортодоксальны. Правда, у Торстейдна
имеешь дело скорее с сентиментальной глупостью, за которую его нельзя осуждать.
Сам-то я еще глупее: интервью, которое я, оттаяв, взял у Лауры, для вулканологов и сейсмологов
было пустой болтовней, и директор радиостанции об этом догадывался, потому что, не советуясь со
мной, включил его в цикл передач "Зарисовки исландской жизни", где наши многочисленные
сумасброды из числа астрологов, теософов и верующих в богов-асов разглагольствовали о своих
химерах в свободном падении на безжалостный пол насмешки. Жестоко. Жестоко со стороны
директора послать меня, наименее сведущего в естественно-научных вопросах. Для меня ее речи
звучали красиво, описания пути синусоидальных волн сквозь ее плоть, магические ритуалы при
прослушивании геофонов, ввинченных в брюхо Фредлы, я истолковал как поэзию. И по-прежнему
утверждаю: программа "Ясновидица с Фредлы" получилась впечатляющая. Вокруг ее слов было
космическое пространство, и нежность сквозила в ее чуткости к Земле как живому организму,
одинокому космическому страннику. Но разве для профессионалов это аргумент? Сквозь лед
подземные звуки не проникают, писали они. Резонансная способность у льда примерно такая же, как
у желе. Если выстрелить по льду, почти ничего не происходит: пуля быстро останавливается, потому
что лед эластичен. "Эта самозваная коллега превращает нашу науку в забаву. Мы физики, мы
работаем в лабораториях и ведем расчеты на компьютерах. Пока функционируют геофоны,
посылающие сигналы, нам незачем шастать по ледникам и вулканическим кратерам".
Сотрясения, обвалы, гул, - возможно, она регистрировала звуки, идущие из собственного ее
нутра, а Фредла была всего-навсего оправданием, отговоркой. Время шло, и все яснее становилось,
что надо спешить, что она должна успеть первой, опередить что-то уже начавшееся и бурно
растущее. Я отчетливо видел это, когда она читала, а читала она охотно и часто. Использовала меня,
заказывала книги в библиотеке, а я таскал их на гору и обратно. Плотин, Спиноза, Паскаль,
Шопенгауэр - я не вижу меж ними ни связей, ни различий, потому что несведущ. А она, должно
быть, пробиралась в мире этих книг по тропке ассоциаций, перепрыгивала с кочки на кочку, шла по
хрупким стихам от берегов одного философа к берегам другого, перескакивала через глубокие
расселины, отворяла потайные дверцы, открывала кодовые замки и двигалась дальше, я не знаю, куда
она держала путь, она все быстрее муслила пальцы, взгляд мчался по страницам; где она находилась,
когда сидела в ту пору летом на подстилке из шикши и горных васильков, у крохотного озерца,
высоко на склоне Фредлы? Что вычитывала в словах, которые видела? Что слышала, когда кричал
ворон, когда журчала вода, когда камни катились по горным кручам?
Неконтактная, склонная к аутизму, да, пожалуй. Но мне представляется, что чем больше она
замыкалась в себе, чем меньше слов было направлено сюда, тем шире распахивался ее внутренний
мир, который в конце концов стал несподручно огромен, со своими лабиринтами слов, понятий,
увечных мыслей, - в висках у нее, наверное, неумолчно стучало, голова разрывалась от вечной боли.
Ты был зачат в снежном гроте, а родился летом, Фредла в тот день пышно цвела, изрыгая огонь
на верещатник, ты увидел свет в том самом месте, где я так часто мечтал сидеть с тобой в тишине и
где построен наш дом, чтобы ты, когда у тебя возникнет потребность почерпнуть силу вовне, был
неподалеку от своего истока, от постели из шикши, где Лаура да
...Закладка в соц.сетях
