Жанр: Драма
Сияние
....
астральным, без чего мы, люди, просто плоть и кровь. Carne et sangre.
* Изумительная работа (фр.).
** Йоунссон Эйнар (1875-1954) - исландский скульптор.
*** Оулавюр нарочито произносит на исландский лад имя знаменитого английского
просветителя Сэмюэла Джонсона (1709-1784), подчеркивая невежество француза.
**** Кришнамурти Джидду (1895/1897-1986) - индийский религиозный мыслитель и поэт, в
1910-1929 гг. был близок к теософам.
***** Безант Анни (1847-1933) - англичанка, участница индийского национальноосвободительного
движения; теософка.
- Кончай городить чепуху, Оулавюр, - оборвал президент. - Вот уж не знал, что ты так
увлекаешься теософией.
- Да я и не увлекаюсь, наоборот. Однако, Monsieur, разрешите представить вам мою niece*
Леонору, - сказал Оулавюр, вытаскивая из-за печи девочку. Единственным козырем Леоноры были
косы - длинные, до колен.
- J'espere que vous aimez bien notre pays?**
- Ah, Mademoiselle, vous aussi parlez francais?***
* Племянницу (фр.).
** Надеюсь, вам нравится наша страна? (фр.)
*** Ах, мадемуазель, вы тоже говорите по-французски? (фр.)
Вместо ответа Леонора только застенчиво улыбнулась. Других реплик у нас в запасе не было, не
успели отрепетировать.
Подали чай и тартинки, в том числе с креветками и майонезом, чтобы дать Оулавюру
возможность развлечь почетных гостей рассказом об инциденте в посольстве одной из
центральноафриканских республик, когда якобы только дипломатический иммунитет спас его от
расправы.
- Я не хочу сказать ничего плохого об африканской национальной одежде, - начал Оулавюр,
- но рукава у нее непомерно широкие. Я стоял и разговаривал со швейцарским атташе, который
упорно не выпускал мою протянутую руку, а в другой руке я умудрялся держать тарелку и рюмку
хереса. И вот к нам подошел один из этих сингалезских поэтов, которые пишут такие длиннущие
строки, как бишь его звали, и затеял со мной разговор про Арне Сакнуссема, мол, насколько он
реальное лицо. Поэт искренне обрадовался, когда я сообщил, что летний домик моей родни
расположен неподалеку от того места, где, как писал Жюль Верн, можно спуститься к центру Земли,
и обнял он меня с большим пылом, нежели мог стерпеть мой майонезный бутерброд, каковой
стартовал с тарелки прямым курсом к огромному портрету Бокассы над диваном у нас за спиной,
угодил ему в глаз и потек, будто слеза - майонез наверняка был легкий, - по его морщинистой
щеке; в салоне воцарилась гробовая тишина, посол рухнул на ковер и несколько раз стукнул лбом об
пол, бормоча уверения в своей преданности.
- Осталось пятно? - полюбопытствовал французский посол.
Затем Оулавюр решил, что настало время нам, детям, спеть песню-другую - все равно что, лишь
бы посол почувствовал себя как дома. Министр юстиции разучил с нами "Sur le pont d'Avignon"*
вкупе с исландским его соответствием "Илуалило", и мы, к всеобщему удовольствию, пропели то и
другое. То есть посол и его супруга неотрывно смотрели в окно, а малютка Жюльетта при каждом
удобном случае показывала мне язык.
* "В Авиньоне на мосту" (фр.). 125
Все словно бы думали о своем: наш президент, не терпевший дантистов, ковырял в больном зубе;
министр иностранных дел мечтал забраться под свое мексиканское одеяло, с ужастиком и с женой,
которая сама по себе тот еще ужастик, и слушать, как по крыше барабанит дождь, - таково было
высшее счастье, вспомнившееся сейчас нашему министру.
Но не забудем о нас, детях.
Нам теперь нужно было шагнуть вспять. То бишь попытаться вспомнить, как мы вели себя
несколько лет назад, и оживить эти воспоминания. Иначе говоря, нам предстояло играть. Вообще-то
небольшое удовольствие - играть перед абсолютно равнодушным семейством французского посла.
Дождь за окнами казался ему куда полезнее, чем всякие там прятки да жмурки, и, когда я принес в
комнату футбольный мяч, он даже бровью не повел, пока я не устроил дриблинг прямо перед ним и
его остроносой дочкой Жюльеттой.
Он подвинулся в сторону, ища взглядом кого-нибудь из сановников взрослой компании, но
взрослые смотрели на мои ноги и тоже как бы несколько окаменели, а я подумал, что Оулавюр,
который ненароком отлучился в туалет, попросту их не предупредил.
Позвольте добавить только одно: теперь, в зрелом возрасте, я могу отличить минскую вазу от
подделки, но я в жизни не слыхал, чтобы такое умение требовалось от двенадцатилетнего
мальчишки. И повторяю еще раз: Оулавюр кивнул, поддержав мою идею насчет замены подлинных
ваз. Однако Оулавюр не имел своих детей и, наверно, толком меня не слушал. Кстати, бил вазы не я
один. Две штуки расколотил Бенедихт.
Неделю спустя французского посла объявили персоной нон грата и выслали из страны, в
двадцать четыре часа. День выдался ветреный, клубы тумана наплывали с юго-запада, когда
служебный автомобиль выехал из ворот. Надо полагать, он сидел за дымчатыми стеклами, сжимая в
руках мой мяч. По какой-то необъяснимой причине отец узнал час отъезда и сообщил мне, хотя было
это во время уроков. Но начальник протокольного отдела тоже присутствовал при сем и мертвой
хваткой держал нас обоих. Кучка полицейских и наш ПОЭТ довершали эскорт.
- Этот отъезд не сулит ничего хорошего, - сказал Оулавюр. - Вы поставили всю нацию в
прескверное положенние. Официально обвинить посла в краже мы возможности не имеем, даром что
он оказался круглым дураком. О чем я и молил всех богов. Интересно вот только, какой монетой
отплатит Франция.
Автомобиль подпрыгнул, съезжая с тротуара, и через заднее стекло я увидел Жюльетту: она
показывала мне язык и, приставив большие пальцы к ушам, махала руками. Прижатый к стеклу,
мерзкий красный язык увеличился вдвое.
Охранник закрыл ворота, автомобиль покатил в сторону Хрингбрёйт и исчез из виду.
Отец бессильно воскликнул:
- Я напишу письмо французскому президенту и добьюсь, чтобы этот человек предстал перед
парижским судом по гражданским делам!
- Халлдоур, дорогой, ты уже и так зашел слишком далеко. Кончай, а? Футбольный мяч не
настолько важная штука...
Я вообще не знал, что и думать. В этот мяч отец вдохнул свою душу, в нем было мое будущее.
"Ювентус", "Рома", "Арсенал" - только выбирай.
Но, как уже сказано, история эта затянулась и всем надоела. В школе ко мне стали относиться
иначе, посмеивались за спиной. И отец ожесточился: должно быть, внутрь мяча перешла изрядная
толика его тепла и заботливости; мне было больно день за днем видеть его непримиримость.
Какой монетой отплатила Франция, мы скоро узнали: наш посол в Париже вернулся домой.
Бедняга пробыл во Франции недолго, но ему очень там понравилось, дети учились во французской
школе, а здешние доброжелатели не преминули известить его, кто затеял весь этот конфликт.
В результате - "ради моего же блага", как звучала коварная формулировка, - отцы города
предали анафеме и меня. Сразу по окончании учебного года мне предстояло отправиться в ссылку.
Подальше в глубь страны. Где же находилось исландское Ex Ponto?*
* Здесь: место ссылки; намек на римского поэта Овидия, сосланного в далекие черноморские
Томы, где он написал свои знаменитые "Письма с Понта" ("Epistulae ex Ponto").
Дядя Торстейдн, возвратившийся то ли из Куала-Лумпура, то ли из Джибути, загружал свой
большой "лендровер" на высокой подвеске.
- Могу взять парня с собой. Я задумал в этом году объехать церкви между Брейдавиком и
Сайбоулем, и мне нужен помощник, чтобы качать мехи. Потом могу оставить его у наших
двоюродных братьев, им наверняка пригодятся лишние руки на ферме.
Дело в том, что дядя Торстейдн, находясь в Африке и в Азии, сражаясь с тропическими жуками,
цикадами и прочей нечистью, мечтал опробовать каждый орган и фисгармонию, какие есть в
Исландии. Ежегодно он осматривал десятков пять, проверял, выставлял оценку и терзал отца
рассказами об их состоянии и качестве.
- Халлдоур, для чего человек предназначен в жизни? Одни пьют чай и едят пирожные, другие
тренируют тело, пока в гроб не лягут, третьи читают романы, плохие либо хорошие. И на смертном
одре вспоминают, стало быть, пирожные, тренировки да романы. Так почему не органы и не
фисгармонии? У меня хорошая музыкальная память - лежу, ворочаюсь, а в голове струятся звуки,
слышанные за всю мою жизнь, - что же в этом плохого, а?
- А сам ты музыку не сочиняешь?
- Я толкователь, интерпретатор. Мне легче восхищаться, чем критиковать, может, это слабость
такая в моем характере. Моя любовь к искусству, если угодно, коренится в ощущении, что я способен
близко-близко подобраться к помыслам Великих. Иной раз, хочешь верь, хочешь нет, я чувствую
себя кошкой, которая совершенно беззвучно ступает по клавишам, чтобы не шуметь вместе со мной.
- Ты? Кошка?! - фыркнул отец.
- Да, а что? Натура интерпретатора - смирение. Тут как в любви: каждая ласка - ради нее,
ради той, что эту ласку приемлет, это она владеет своим телом и должна ощущать его как
совершенство.
- Какое отношение Бах имеет к твоим любовницам?
Торстейдн пренебрежительно взглянул на отца:
- А ты сам никогда не сползаешь в ассоциации?
Наконец учебный год кончился, и на следующий же день Торстейдн заехал за мной. Настроение
у меня было паршивое, о кузенах я знать ничего не знал, о дядиных разглагольствованиях насчет
органов думал без удовольствия, родного отца просто не узнавал.
"Лендровер" Торстейдн припарковал на Скальдастигюр. Вошел в дом, обозрел мой багаж, но,
по-моему, вряд ли видел его. В большой комнате извлек из папиросной бумаги два яблока, протянул
нам:
- Ешьте. Лучшие яблоки на свете.
Мы оба дрожали, но откусили и стали жевать.
- Н-да-а.
- А что, совсем недурственно, - сказал отец.
Этого оказалось достаточно, чтобы Торстейдн разразился тирадой, которая явно была ему
необходима для хорошего самочувствия:
- Недурственно! Ничего вы не смыслите в яблоках. "Филиппа" вызревает зимой, но хранится до
весны, яблок лучше этих просто не бывает.
Помрачнев, он обиженно сел в кресло, вытянул длинные ноги, меж тем как я складывал в рюкзак
кой-какие книги.
- Я простой исландец, Торстейдн, - сказал отец. - Яблоки, конечно, необычные, ничего
другого я сказать не могу. Ты всегда рассуждаешь так, будто в мире существует некая абсолютная
иерархия. Будто, к примеру, Бетховен более велик, чем Моцарт.
- Так оно и есть.
- Ладно, ладно, Торстейдн, Бетховен более велик, чем Моцарт, раз тебе так хочется. Кофе
выпьешь на дорожку?
- Ты сам не знаешь, о чем говоришь. Ведь не имеешь в виду ни то ни другое. Завтра, чего
доброго, возьмешь да и скажешь, что Шуберт более велик, чем Бах. Шуберт!
- Я его имя не называл.
- Но хотел назвать. Я тебе вот что скажу, Халлдоур: Шуберт был человеком одной идеи. Одной!
Полифонией он так и не овладел. Вкрадчивые мелодии... салонный музыкант... богемный...
- Вот как. Но ведь Шуман писал...
- Шуман был душевнобольной. Этот кофе я пить не могу, в нем нет крепости.
- Пьетюр, ступай свари дяде Торстейдну кофе покрепче.
- Я не хочу кофе.
- Пьетюр, делай, как я сказал.
- Я же говорю: не надо мне кофе. Удивительно, ты никогда не слушаешь, что я говорю.
Шуберт! Да-да, не о таком возвращении домой человек мечтает. Ни тебе радости, ни уважения.
Шуберт! Всё, пора ехать, парень.
- Меня зовут Пьетюр.
- Да-да, Пьетюр, - сказал он, будто это имя принадлежало совершенно постороннему
человеку.
Я ненавижу фуги. На них требуется чересчур много воздуха, а толку чуть. Да и мехи я качал
далеко не виртуозу, хотя по его разговорам можно было подумать, будто он именно таков:
- Я вот что тебе скажу, парень: когда люди начали жаждать в музыке чувства и страсти,
идеалом звучания стал оркестр, а орган, этот король музыкальных инструментов, с его
целомудренным, беспристрастным звуком, отошел в тень. Но он вернется, верно, парень?
- Меня зовут Пьетюр.
Нетопленые придорожные часовенки. Запинающийся, возбужденный, занудливый голос:
- Эпоха величия органа. Орган, за который мы ратуем, необходимо путем перестройки
звучания освободить от оков оркестровых звуков. Он должен стать инструментом, ценность которого
заключена вовсе не в массовом скоплении голосов.
- Да уж.
- Всякому понятно, что никакой мощи не добьешься, если просто добавишь к несчетным
оттенкам средней громкости несколько голосов большого напора, а затем попытаешься создать
органу мнимое великолепие с помощью звонких наименований вроде "ликующая радость" или "tuba
mirabilis"*. Орган - он не от мира сего. Он отрешен от человеческого, от субъективных влияний.
Бесчувствен, если угодно.
* Дивная труба (лат.) - один из органных регистров
- Ясное дело. Понятно всякому, кто хоть раз бывал на албанской кондитерской фабрике при
полном солнечном затмении.
Торстейдн даже ухом не повел. Объехал несколько упавших на дорогу камней, очутился в
опасной близости от обрыва к фьорду, но комментировать такое было ему глубоко чуждо.
- Ты, наверное, знаешь, что Ламаше писал об эгоцентрической религиозной музыке старшего
поколения и о драматургии "Dies irae"* для исполинского оркестра. В "Послании к холерической
атональности" он отмечает, что искусством слишком долго пользовались не по назначению, как
своеобразным клапаном для выпуска всяческого душевного чада. Вышвырните из церквей все эти
резные органы, которые пыжатся, и стонут, и привлекают внимание. Если вы утомлены вещами,
чересчур близкими плоти, тогда ступайте к исповеднику или кричите об этом у кромки морского
прибоя, но не впутывайте в церковную музыку. - И без всякого перехода: - Твой отец ни капельки
не разбирается в органах.
* "День гнева" (лат.) - одна из частей "Реквиема", католической заупокойной мессы.
С кем же Торстейдн постоянно ссорился? С отцом, конечно, хотя были и другие персонажи; его
челюсти работали без передышки, внутри у него разыгрывался спектакль, причем отнюдь не
комедийный. Когда возле Брейдамеркюрсандюр мы вылезли из машины пописать, он продолжал
тарахтеть про какого-то Альберта Швейцера, который мечтал вернуться от современного фабричного
органа, одержимого бесом изобретательства, к органу подлинному, звучному.
И все же в этих краях побывало некое божество и зачаровало их: перед нами, мерцая зеленью
недвижимой поверхности, были они - айсберги, ледяные горы. Инсталляция, возникшая за многие
тысячелетия. Розовые, холодно-синие, огромные. То похожие на башни, то на людей, то плоские.
Чего ждут ледяные горы? Что они делают с тем, кто на них смотрит?
- Ну чем не сказка, Торстейдн?
Он застегнул "молнию" и устремил взгляд вдаль, в сторону ледника Ватнайёкюдль:
- Красиво? А как же, ясное дело, потрясающе.
Там, далеко на Ватнайёкюдле, стоит Лаура. Высокая - до неба, черные волосы на фоне синевы,
золотисто-коричневые оттенки виолончели на снежной белизне. Сейсмологические приборы на
леднике. Она - заземленный контакт Вселенной, через нее струится музыка, хотя она стоит подле
своего инструмента и всматривается в меня поверх ледяных гор и недвижных вод.
- Ты слышишь их? - говорит она. - Подземные звуки? Земля никогда не молчит.
Я качаю головой.
- Наверно, у тебя не такой слух, как у меня. Это звуки на грани безмолвия, едва внятные
шепоты бытия - я пытаюсь сыграть их, они - моя ночная серенада.
- Почему тебе пришлось умереть?
- Потому что я хочу слышать больше. Все больше и больше подземных шепотов.
- Но ты умираешь, уходишь от меня.
- Чтобы ты никогда меня не забыл.
- Ты склонялась надо мной, когда я спал, так, как склонялись другие женщины?
- Да, склонялась.
Торстейдн обрывает наш разговор, из автомобиля. Всегда ужасно больно, когда тебя зовут
обратно, в чужую реальность. От его зова Лаура тает, остается только ледник, облако в вышине да
безмолвие ледяных гор.
- Ты знал мою маму, Торстейдн?
- Да. - Он поворачивает ключ зажигания и задним ходом выезжает на дорогу. - Я был женат
на ней.
- Что ты сказал?
- Всего год. Не будем говорить об этом.
Я смотрел на него во все глаза, но он не обернулся. Заперся изнутри на ключ.
В понедельник, во второй половине дня, Торстейдн столкнулся с Марелией Аурнадоухтир.
Произошло это в Марбакки, у алтаря деревянной церквушки. По понедельникам Марелия всегда
появлялась у этого алтаря, ведь она прибирала церковь после воскресного богослужения - не важно,
проводилось оно или нет, - меняла букеты (если сезон был подходящий) и выводила винные пятна с
сюртука пастора Йоуна.
Забавно представлять себе, что поголовно все твои знакомцы состоят из плоти и крови. Ведь
многие из близких друзей представляют собой всего лишь цитату, мимолетную мысль; другие
обладают убогим телом, но подобно пчеловодам окружены тысячами летучих, жужжащих мыслей.
Пастор Йоун до поры до времени только сюртук в руках Марелии - только сюртук в то
судьбоносное мгновение, когда дядя Торстейдн в самом прямом смысле сталкивается с нею.
А столкновение нешуточное. Бампер ударяет ее точно под левое колено; ранка невелика, однако
новые нейлоновые чулки, разумеется, порваны. В свете фар дядя Торстейдн, подняв голову от
баранки, увидел широко открытый рот с невероятно белыми зубами, и из этого рта в полнейшее
безмолвие церкви - мотор заглох - исторгся вопль.
В следующую минуту Христос на кресте капитулирует: радиатор, проломивший алтарь ровно
посередине, врезался в подножие распятия и Христос, глядя Торстейдну в глаза, рухнул прямо на
ветровое стекло.
В результате Торстейдн будет снова и снова задаваться вопросом, нет ли у наших жизней какогото
изначального предназначения, или есть лишь назначение, создаваемое нами самими.
- Ну почему я, который сотни раз, - (генетическая семейная тяга к преувеличениям!!), - в
любую погоду, в глубочайшей депрессии колесил по стране, именно здесь забыл про поворот?
- Туман был, Торстейдн. Самый густой туман в твоей жизни.
- Это верно, но что-то мне воспрепятствовало.
Позднее "что-то" превратится в "посланца темных альвов*", а Марелия будет кивать и
поддакивать: "Я еще утром, когда проснулась, почувствовала: что-то будет".
* Альвы - в скандинавской мифологии природные духи; различались светлые, добрые альвы и
альвы темные, подобно карликам, живущие под землей.
Все же, наверно, именно предопределение пожелало, чтобы в густом тумане, где так много всего
совершается без нашего ведома, Торстейдн не повернул баранку, а вместо этого продолжал ехать
вперед, прямо в открытые двери церкви, по центральному нефу, пока, стало быть, не вломился
радиатором в алтарь. А когда до нее, той, что скоро будет моей новой тетушкой, дошло, что она
уцелела, рука у нее разжалась, и сюртук пастора Йоуна упал, накрыв Христово седалище.
Торстейдн был отнюдь не бедняк. Это выяснилось, когда пришло время возмещать нанесенный
ущерб: он попросту выстроил новую церковь рядом со старой. Он не скупился, судачили на стройке,
пожалуй, даже слишком размахнулся, не иначе как от сотрясения мозга. Будто в калейдоскопе:
легонько встряхнешь, и все меняется - узоры, краски, формы. Одни вдруг начинают говорить поперсидски,
другие открывают художественные галереи. И вот теперь, когда Торстейдн, не
задумываясь о состоянии собственного здоровья, выбрался из машины и увидел легко пострадавшую
женщину рядом с лежащим на животе Христом, распростершим руки на радиаторе, он был
совершенно очарован. Провел пальцами по ее до крови ободранному колену.
- Простите, ради Бога.
Однажды все происходит впервые, думал я, в полной растерянности сидя в "лендровере" и глядя
на разорение.
- Меня зовут Торстейдн, я посол и непременно все здесь приведу в порядок, - сказал он,
подхватил ее на руки и закружил, чтобы она обозрела урон. И в тот же миг обрушились хоры, со
звоном и гулом органные трубы упали на искореженные "лендровером" церковные скамьи. Но
Торстейдн смотрел в лицо девушки.
- Мне кажется, - сказал он, - мне кажется, это... - Он перевел дух и секунд пять молчал. -
Ты ведь не замужем?
- Нет.
- То есть, вообще говоря, так не годится. Ну, въезжать в церковь, ненароком... Как тебя зовут?
- Марелия. Я просто хотела заменить цветы.
- Может, и так.
Я выкарабкался из Великого Разрушителя, а Торстейдн поспешно сказал:
- Нет-нет, это не мой сын, да и жены у меня сейчас нету, он мне племянник, мехи качает.
- Меня зовут Пьетюр! - крикнул я.
- Вот именно. Пьетюр. Ты бы пошел да нарвал цветочков вместо этих, которые... ну, сам
видишь, ваза треснула. Непременно куплю новые вазы. И новые чулки, размеры бывают разные, и
все такое... и обязательно выстрою новую церковь, это ясно.
- Хорошо бы, с черным швом, - сказала Марелия.
- Надо полагать, поблизости есть священник. Не мешало бы с ним договориться.
- Пастор Йоун спит еще.
- Так ведь можно его разбудить?
- Можно, конечно, только он вчера припозднился.
- Нынче он еще больше припозднится, - сказал Торстейдн. - Ты ведь пойдешь за меня
замуж?
- Господи! Как, ты сказал, тебя зовут?
- Торстейдн из Дальвика.
- Пастор Йоун рассердится.
- Я же обещал тебе построить новую церковь.
- Я имею в виду... нет... ну конечно... Ты в Рейкьявике живешь? Мне всегда хотелось там
побывать.
И Торстейдн опять расчувствовался. Не выпуская Марелию из объятий, он обвел ею
опустошение вокруг и сказал:
- Все это пусть так и останется... это же... очень красиво...
Он поднес Марелию к пятнышкам крови на полу, между алтарем и радиатором, - маленькие
красные пятнышки.
- Твоя кровь, пролитая за меня, - прошептал он, целуя ободранное колено.
- Скоро заживет, - сказала Марелия.
И когда мы отправились к пастору Йоуну, шагала она вполне проворно. В тумане пасторская
усадьба смахивала видом на гнилой зуб. Марелия опережала нас с Торстейдном метров на пятьшесть,
иногда оборачивалась и, смеясь, глядела на Торстейдна, а уже стоя на крыльце, приложила
палец к губам, открыла дверь и поспешила в пасторскую опочивальню. Пастор проснулся и ощупью
схватил ее за плечо.
- Марелия... - Он было потянул ее в постель, но Марелия жестом показала на дверь: мол, у нас
гости.
Торстейдн поздоровался, при его-то росте ему волей-неволей пришлось наклониться.
- Вы уж простите, - сказал он, - только тут приключилась беда.
Лицо у пастора Йоуна было землисто-бледное, вдобавок с усами - из яичного желтка, табака и
старости; наше появление его ничуть не обрадовало.
- Одни только беды и приключаются. - Он со вздохом откинулся на подушки.
Марелия сплела руки за спиной и смотрела то на пастора, то на Торстейдна, меня она, стало
быть, вообще не замечала.
- Дело касается вашей церкви.
- Это не церковь, а вечная беда.
- Я ненароком заехал внутрь, туман ведь...
- Так я и знал.
Пастор Йоун лежал на спине, глядя в потолок, больше всего ему хотелось еще поспать.
- Я непременно все возмещу.
- Благодарствуйте, - сказал пастор Йоун. - Может, заодно и электрическое отопление
проведете?
- Посмотрим, что тут можно сделать.
- Вы верующий?
- Гм, ну... да, конечно. - Торстейдн не знал, что сказать, стоял, покачиваясь на каблуках. - Я
тут езжу, смотрю органы, пытаюсь составить каталог для епископата.
- Я лично не поклонник органов.
- Простите?
- Шума больно много, а звук запаздывает, впопад никак не выходит, пришлось мне отослать
нашего кантора.
- Это действительно проблема, в первую очередь механическая. А я вот свалил хоры, на столб
наехал, теперь на здешнем органе вообще не сыграешь, одни обломки остались.
- Ты бы хоть вином людей угостил, - вмешалась Марелия, - они ведь небось издалека
приехали.
- У меня всего-то две бутылки осталось, да и те... Впрочем, ладно.
- Он вот жениться на мне хочет.
Пастор сел в постели.
Позднее, когда и тело Марелии было отдано ему, жизнь Торстейдна вступила в новую фазу.
Отныне он уверился, что его направляют альвы, и чем пристальнее он всматривался в фигуру Христа,
ничком лежащую на радиаторе, который застрял меж двух половин алтаря, тем отчетливее понимал,
что такое вот мгновение, подобно мушкам в янтаре, наверняка запечатлевается в некоей вечности.
- С нами произошел невероятный случай, - сообщил он Марелии, заглядывая в ее блестящие
небесно-голубые глаза, а Марелия тихонько икнула и ответила, что Торстейдн, конечно, совершенно
прав.
Любовь проявляется порой странными способами, нет смысла цитировать упанишады или
евангелия, в таких категориях жизнь и супружество Торстейдна и Марелии описать невозможно.
Сам-то я всегда смотрел на Торстейдна как на полного психа, иной раз меня даже брало сомнение,
знает ли он вообще, как ее зовут, эту девушку, но она и впрямь оказалась способна подвигнуть его на
постройку могучего монумента в честь мгновения любви. Если он сейчас и не видел Марелию, то, во
всяком случае, видел место, где произошло невероятное, и превратил эту нечаянную инсталляцию в
архитектурный музей, а себя - в его всемогущего хранителя, который охотно позволял себя
фотографировать на фоне гор и фьорда.
Ведь здесь останавливался народ. После многомильного пути по серпантинам, в тумане и
темноте, сквозь снежную бурю и дождь, люди охотно останавливались здесь размять ноги. К тому же
Марелия заманивала их вывеской насчет кофе и вафель, и, по-моему, за годы дипломатической
службы Торстейдну по крайней мере раз-другой довелось видеть козочек с автомобильными шинами,
а потому он привык смотреть на свою собственную церковь как на искусство и охотно подчеркивал,
что она вызывает "огромный интерес", что посетители задают "необычайно интересные вопросы",
что она "дает повод для дебатов о сущности любви". Надо сказать, Торстейдн не принадлежал к
числу титанов мысли. Никакой космогонии он не выдумал, в дебри психологии не углублялся, но при
всем безрассудстве был неглуп и выстроил свою жизнь вокруг одного-единственного мгновения,
которое сообщало ему подобие глубинной энергии.
И вот, когда кто-нибудь останавливался и попадал в полон величавого зрелища на Лужайке,
Торстейдн сосредоточивался на этом единственном - на чуде.
Поступь его сделалась размеренной, жесты (в силу повторения) тоже. Каждая запятая на своем
месте, "спонтанный" выход Марелии на сцену точно выве
...Закладка в соц.сетях
