Жанр: Драма
Сияние
...был черен и устремлен в цифровой рай,
и цифр у него в голове было больше, чем деревьев в Исландии. В студенческие годы он слыл
совершенно несносным; стоило какой-нибудь женщине показать на звезды, как он тотчас принимался
рассуждать о финансовых безумствах НАСА, больше того, войди в дверь Иисус Христос и скажи, что
Он истина и жизнь, Йоун попросил бы Его угадать, сколько стоит в изготовлении баночка сардин.
Отец кашлянул. Он стал одним из тех людей, которые непременно норовят что-то сказать, как
раз когда убегает кофе, грохочет оползень, музыка достигает громового звучания. Они всегда
выбирают самое неподходящее время, однако премьер-министр (быть может, старший брат отца)
наклонился вперед:
- Ты хотел что-то сказать, Халлдоур?
- Н-нет, да... ничего особенного.
Он потянулся к маленьким рюмкам для хереса, которые доставали только по воскресеньям, в
плохую погоду и в кризисных ситуациях.
- Ну-ка, посмотрим, - сказал министр иностранных дел. - У тебя, Рагнхильд, тринадцать
очков, плюсуем двадцать восемь, итого тридцать девять.
- Сорок один, - сказал министр финансов, не поднимая головы.
- Но я веду, у меня пятьдесят два, потом ты, Рагнхильд, а вот наш уважаемый коллега за
пепельницей пока вообще с места не двинулся.
- Ну, так вот я подумал... - начал отец, но в ту же минуту министр финансов выкрикнул свое
привычное:
- Ага, тут кое-что есть! Немного, но все-таки: добавляю ЭКС к слову "муж". ЭКС-МУЖ
помножить на три очка, то бишь восемнадцать на три, выходит пятьдесят шесть.
- А разве можно использовать слова с дефисом? - Министр просвещения накрутила на палец
прядку волос.
- Конечно, можно.
- Где в правилах это записано?
- Я куда-то их задевал, - сказал отец. - Но думаю, в моем доме вам разрешается использовать
какие угодно слова.
- В таком случае возникает вопрос: по каким правилам идет игра - по местным или по
общепринятым?
- Хо-хо, - сказал министр финансов, - у меня пятьдесят шесть очков.
- Ты начисто лишен чувства юмора, - сказала Рагнхильд. - "Надобно устанавливать правила
касательно того, что происходит постоянно. Но касательно того, что совершается лишь изредка, от
случая к случаю, правил устанавливать не должно". "Сумма богословия", Фома Аквинский. Кстати,
меня всегда интересовало, где этот Аквино находится.
- Позволь мне. - Отец любил свои справочники, он быстро принес том "А-Аси" и прочитал: -
"Аквино, в древности Аквинум, - город в провинции Лацио, к югу от Рима, пять тысяч триста
жителей. В А. родился римский поэт Ювенал. Крепость Роккасекка в семи километрах от А. - место
рождения Фомы Аквинского".
Рагнхильд мечтательно обвела взглядом кухню:
- Я вот думаю махнуть летом в Италию, в Тоскану или в Лигурию, уже сами эти названия
звучат сказочно.
- Тогда бы его следовало называть Фома Роккасеккский, верно? Впрочем, правила и законы
вовсе не одно и то же.
- "Бог или кто из людей, чужеземцы, был виновником вашего законодательства?" Платон,
"Законы", книга первая. А ответ? "Бог, чужеземец, бог, говоря по правде. У нас это Зевс, у
лакедемонян же, откуда родом Мегилл, я полагаю, назовут Аполлона"*.
* Перевод А. Н. Егунова.
- Давайте-ка отведаем, - сказал отец. - Это вино из шикши, двоюродные братья прислали из
Дальвика. За ваше здоровье, а еще... - Он набрал побольше воздуха и произнес голосом рыбных
сводок: - Я решил выставить свою кандидатуру на президентских выборах.
Один только министр финансов не обернулся и не уставился на отца.
- Буду весьма благодарен, если вы сообщите свои соображения по этому поводу. Возможно, для
вас это неожиданность, но для меня - результат долгих раздумий.
- А что тебя побудило к такому шагу?
- Полагаю, голос у меня вполне подходящий. Или, по-твоему, я по каким-то причинам не
гожусь? Я изучил групповые фотографии глав государств и считаю, что неплохо туда впишусь.
- Ты кого угодно с ног собьешь, Халлдоур, - сказал премьер-министр. - Однако тут встает
вопрос: кто будет первой леди страны? Не второй, не третьей, не четвертой - эти по-прежнему твое
личное дело.
- Прошу не заводить таких разговоров в присутствии моего сына.
- Да ладно тебе, папа. Мне и самому интересно.
- Я что, должен решить этот вопрос еще до избрания?
- Тебе нужно время на просмотр картотеки? - заржал министр иностранных дел.
Отец потер переносицу:
- Напрасно я завел этот разговор.
- Обычно людей просят выставить свою кандидатуру.
- Стало быть, как я понимаю, собственная инициатива не в чести. И все же я известен благодаря
моим стихам и пользуюсь у народа успехом, и думается, весь лирически настроенный исландский
электорат на моей стороне, а он не так уж малочислен. Я тут прикинул, что, наверно, было бы
полезно завершать мои чтения краткими дополнительными напутствиями.
- Не припомню, чтобы хоть раз слышал твое мнение по какому-либо вопросу.
- Я не хотел связывать себя по рукам и ногам. Вдобавок рядовому человеку, по-моему, вовсе не
обязательно иметь мнение обо всем.
- Ты, стало быть, рядовой человек?
- Ну, понятно, не как кандидат в президенты. А как кандидат я, пожалуй, и вовсе выше
политики.
- Значит, ты вроде как сам и есть напутствие?
- Да.
- Но в таком случае: какой у тебя имидж?
- Не знаю пока, над этим надо поработать, ведь "я" - это всего лишь времянка, хоть Пьетюру,
вероятно, не по душе слышать такое. Однако мне думается, я способен на многое, дайте только
выступить с настоящей речью. Тогда я выберу те позиции, которые больше всего под стать
Исландии, по той простой причине, что организация "я" податливее, чем столбовые исландские
проблемы. Мы имеем биологическую организацию, набор психических функций, но они не способны
выразить личность, структурно единое "я". - Отец вздохнул. - Очень любопытно будет
посмотреть, какой у меня получится профиль. И как быть с интервью - сказать, что я читаю
Достоевского или же Микки Спиллейна? Предпочитаю покер герменевтике, ненавижу шпинат и
люблю кока-колу? Что обеспечит Исландии максимум плюсов? То, что я предаюсь по ночам поэзии
или соблазняю юных дам?
- На последний из так называемых вопросов Исландия уже имеет ответ.
Теперь на очереди снова был министр финансов.
- Кажется, у меня тут кое-что есть.
И он выложил свои буквы, которым суждено повести меня дальше по жизненному пути, - эти
семь букв, они словно бы много лет меня поджидали. Мне было двадцать два года, я учился в
университете, но так и не забыл, что однажды июльским вечером с необычайно мягким ветерком
некто подрезал крылья моим мечтам о грядущем.
В общей сложности букв было девять: М, О, Р, О, 3, а также И, Л, К и на выдохе заключительное
А. МОРОЗИЛКА.
Министр финансов получил двадцать восемь буквенных очков плюс 28 х 3 = 84, что в сумме дало
сто двенадцать, да еще пятьдесят очков за все буквы, то есть в совокупности сто шестьдесят два очка,
а передо мною от этого вскоре откроется жизненная стезя, профессия.
Итак, мы - сами о том не подозревая - пережили историческую минуту: министр финансов
поднялся из-за "Эрудита" и еще раз воскликнул: "Кажется, у меня кое-что есть!"
Он долго стоял к нам спиной, что само по себе никакого удивления не вызывало, и глядел в
соседский сад, где малыш Имир катался на трехколесном велосипеде. Наконец он обернулся и обвел
всех нас ледяным взглядом.
- Мы должны сделать ставку - и крупную! - на МОРОЗИЛКИ, на свежезамороженные
продукты.
В результате уже спустя три месяца я находился в фирменном магазине Феликса Потена на
парижской улице Бретань - стоял, запустив руку в холодильный прилавок. Этот ноябрьский день
выдался по-особенному холодным, а я был официальным исландским маркетологом-аналитиком (с
правом шпионить насчет всего, что касалось свежезамороженных морепродуктов во французской
кухне) и владельцем маленькой квартирки на улице Шарло, неподалеку от площади Республики.
V
Париж - место, где я чувствовал влюбленность, но не находил для нее объекта. Я не писал,
потому что среди манящей зелени, в аромате лип, в кафе видел руку отца, воздетую жестом
одиночества и заброшенности, чувствовал холодный ветер, гулявший в хилой смородине нашего
садика, когда он вернулся в лечебницу, слышал его надтреснутый голос: "Без тебя не будет ничего".
Улица Риволи, бульвар Сен-Жермен, Буль-Миш, улица Бонапарт - я ходил по ним, я был там и все
же не был. Н-да, где же мы есть!
Парижане обожают ходить по ресторанам, и потому в столице и ближайших окрестностях
насчитывается ни много ни мало тысяч двенадцать заведений такого рода. Если каждое из них в
среднем подает ежедневно тридцать заказов, триста дней в году, а каждый заказ включает двести
граммов мяса или рыбы, это равнозначно потреблению порядка двадцати одной тысячи тонн
протеинов в год. Путем непосредственных практических изысканий я установил, что
свежезамороженную рыбу и продукты из ракообразных используют две категории французских
ресторанов - специализированные рыбные и очень-очень дорогие. Далее, я обнаружил, что есть
группа ресторанов, где потребление морепродуктов намного превышает средний уровень, и это
рестораны китайские - в противоположность итальянским или арабским, ориентированным прежде
всего на мясные блюда. Кроме того, в моем "Аналитическом обзоре рынка и конкуренции в сфере
потребления карповых рыб и ракообразных в Средиземноморье" я отметил, что все сведения насчет
морских афродизиаков очень сильно занижены. Особенно велик рынок сбыта так называемой
"любовной" рыбы в Японии и, как ни странно, в Иране, где едят самцов мойвы. Третья важнейшая
потребительская группа - это увеселительные парки, там я выяснил, что дельфины никогда не едят
самок мойвы.
Многое из того, о чем я докладывал, наши исландские политики определенно воспринимали как
самоочевидность, которая не имеет касательства к важнейшему моему открытию, обозначенному в
отчетах "группа Бланшо", - как выяснилось, едва ли не крупнейшим потребителем
свежезамороженной рыбы были многочисленные, хоть и неорганизованные, кошатницы.
Неплохо бы поставить в Рейкьявике памятник этакой кошатнице - в спущенных чулках, в
стоптанных ботинках, в жилетке, подобранной в мусорном контейнере. И конечно, в шляпе, смешной
дурацкой шляпе, якобы доставшейся от кого-то из давних любовников.
С мадам Натали Бланшо я как-то раз столкнулся возле мусорного бака, собираясь выкинуть один
из бесчисленных пакетов то ли с норвежской сайдой, то ли с испанским бакалао, чью упаковку
предварительно внимательнейшим образом изучил под лупой. Мадам рванула пакет к себе, а меня
"осенило". Пять месяцев я провел среди холодильных прилавков и ресторанов, занимаясь
маркетингом, и в этот миг в моем усталом мозгу сверкнула молния.
Согласно моей предпринимательской библии - книге Джона Блэра "Сотрудник", - мы живем в
той системе мира, какая у нас есть: если верим в механическую вселенную, то и живем механически.
Если же осознаем, что мы - часть открытой Вселенной и беспрестанно, по отдельности и сообща,
создаем свою реальность, то и жизнь наша носит более творческий характер. А если - опять-таки
согласно Джону Блэру - мы считаем себя обособленными развалинами средь моря равнодушия, то
жизнь у нас совершенно не такая, как в том случае, когда мы ощущаем Вселенную как неразрывную
цельность.
Неделями, месяцами я - в Париже - старался пробудить свою предпринимательскую энергию,
вправду напрягался изо всех сил и несколько раз едва все это не бросил, чтобы полностью отдаться
эротике. Однако (говорят, это весьма известный феномен) чтобы по-настоящему отчетливо
рассмотреть звезду, нужно глянуть в сторону, и, должно быть, именно это произошло со мной в тот
день, когда мадам Бланшо выхватила у меня пакет с серебристыми, длинненькими морскими
ангелами.
Мысль моя скользнула к абсолютным их антиподам, к самым уродливым чудищам, каких
умудрился сотворить Бог, до того уродливым, что Он решил упрятать их глубоко-глубоко в
океанском мраке. Я имею в виду долгохвоста, или, по-научному, макруруса.
Для несведущих повторю еще раз: долгохвост, или макрурус. Наши траулеры достают его с
морского дна, когда ловят креветок. Макрурус - серая слизистая масса дряблой плоти и большие
тусклые глаза. Годится разве что как приманка для омаров, обыкновенно его попросту спихивают с
причала обратно в море, сколько раз я отворачивался и смотрел в сторону, когда мы с отцом гуляли
по набережной, шагая мимо рыбацких лодок.
Но в тот миг, когда я увидел, как пальцы мадам Бланшо впились в мой пакет с рыбой, меня
охватила уверенность, что я сумею спасти экономику родной страны, и я глубоко вздохнул.
Уверенность - странная штука. Она заполоняет все телесные фибры, заряжает тело новой энергией
и делает все вокруг четким, необычайно ярко прорисовывая контуры предметов. Тело жаждет
деятельности, буквально рвется из кожи вон, сомнениям больше нет места, чувства воскрешают всё,
что так долго держали в забвении. Новые идеи могут быть хрупки, но тело от них горит огнем. Лучи
света льются из каждой поры, даже слова, которые произносишь, и те содержат унцию-другую
золота.
И это открылось, стало явным, когда через несколько дней в самолете, летящем над Атлантикой,
я нечаянно задел женщину, сидевшую в соседнем кресле, и, должно быть, частичка такого золота
упала ей на запястье. Она почувствовала, как пушок на ее руке вспыхнул огнем, - потому-то первую
ночь на родине я провел в гостинице "Сага" с этой филиппинской принцессой, которую ее отец
отправил в кругосветное путешествие посмотреть на мир, и она, сама о том не подозревая, первой
отведает филе макруруса с артишоками в плавленом эмментальском сыре и придет в такое
восхищение, что ныне Исландия ежегодно экспортирует несколько тысяч тонн этого деликатеса для
верхушки далеких нищих Филиппин.
На рассвете я покинул принцессу и, подняв воротник куртки, зашагал к рыбному рынку. Шагал
под ликующим золотым дождем, творением Генделя и обыкновенной воды, слушал биение пульса
траулеров, все более спокойное по мере приближения к берегу. И вот покой, безмолвие. А затем
движение, скрип лебедок, голоса, громкий стук деревянных ящиков по камню, глухой рык
тормозящих грузовиков. Я стоял возле подъемного крана, вдыхая запах даров моря, и видел кучу
макрурусов и прочей бросовой рыбы, расползающуюся по каменным плитам набережной.
Но смотрел я на эту слизь, на эти огромные лопнувшие глаза с алчностью. А когда нагнулся
поднять несколько экземпляров, невольно улыбнулся - силе собственной уверенности. В гостиницу
я пришел с полным пластиковым пакетом.
Почему же я не пошел домой, на Скальдастигюр?
Почему, подняв воротник, крался по улицам, чтобы никто меня не узнал и не донес отцу?
Разумеется, я думал: придет и его время. В Исландии инкогнито не останешься. Только бы
распробовать эту рыбу, сделать ее моей концепцией, дать ей имя по моему усмотрению, а тогда...
Размышляя об этом, я как наяву увидел перед собою отца, чуть сгорбленного, склоненного над
книгой, а когда нагнулся вперед в кокпите своей фантазии, то обнаружил, что читает он "Песнь
песней", строку "как половинки гранатового яблока - ланиты твои", - и все стало ясно.
Остаток пути до гостиницы "Сага" я бежал бегом. Распахнул дверь кухни.
Сэмюндюр сидел на табуретке и, прихлебывая кофе, читал "Моргюнбладид". Я шмякнул
прозрачный пакет прямо на спортивные страницы.
- Для трапезы любви приготовишь этого глубоководного урода. Я считаю тебя лучшим в
Исландии поваром, и, возможно, в твоих руках судьба всей страны.
- Ты никак решил с помощью этой дряни разделаться с деловой партнершей? Макрурус!
Долгохвост! - Сэмюндюр фыркнул и отвернулся.
- Отныне имя макрурусу будет - гренадье, гранатовая рыба. Отныне и на все времена. И ты
очень пожалеешь, если не постараешься приложить тут все свое кулинарное умение. Вдобавок это
блюдо нужно подать самой прекрасной женщине на свете.
- Таких тут хватает, - заметил Сэмюндюр.
- Тем не менее, - отрезал я.
Мы только-только сели за накрытый стол, а мне уже не терпелось увидеть, как язычок, с которым
я так близко познакомился ночью, встретится с нежным белым филе макруруса; может быть, думал я,
после этой встречи наш галопирующий бюджетный дефицит обернется своей противоположностью?
Теперь мне предстоит изложить отрывки нашей беседы, совершившей поистине революционный
переворот в экономике, - изложить по-английски, так как в переводе пропадает вся мягкость ее
интонации.
- Ah, Petur, what a lovely fish.
- Yes, isn't it?
- What is the name of the fish we are eating?*
Прошу вас, читатели, произнести эти слова с филиппинским акцентом.
* - Ах, Пьетюр, какая чудная рыба. - Да, не правда ли? - Как называется рыба, которую мы
едим? (англ.)
- Oh, it is a special Icelandic fish.
- I understand, but what is the name?*
* - О, это особенная исландская рыба. - Я понимаю, но как она называется? (англ.)
Трудно врать такому красивому голосу, длинным пальчикам и прелестному язычку, но все-таки
возможно.
- The name is grenadier*.
* Она называется гранатовая рыба (англ.).
Тут я сделал паузу, сообразив, что мы упорно съезжаем в аудиовизуальную сферу, что после
слова "grenadier" должны бы вступить скрипки, могучей волной, куда более шумной, чем тихий
плеск Тьёрднина. И вот вилка опускается, подцепляет еще кусочек филе и торжественно несет к
полуприкрытым векам, к влажным губкам.
Ах, эти движения дальневосточных губ!
- It melts on my tongue. I wish we had a fish like that at home*.
* Она тает во рту. Вот бы у нас дома была такая (англ.).
Я положил ладонь на ее запястье, думая о том, что стоило бы запечатлеть на пленке пушок на ее
коже и изящный ротик - я бы не возражал, будь в Исландии побольше таких.
- Your wish might be fullfilled*, - ответил я, однако в исландский траулер не превратился.
* Ваше желание выполнимо (англ.).
- These fishes make me long for you even more, they taste like... oh no, I can't pronounce words like
that in a restaurant like this.
- So let's go to the place where we can pronounce it*.
* От этой рыбы я еще больше тоскую по тебе, она на вкус как... о нет, я не могу произнести такие
слова в таком ресторане, как этот. - Тогда пойдем в такое место, где их можно произнести (англ.).
Предложение Исландской авиакомпании провести на пути в Америку трое суток в Рейкьявике -
именно то, что надо. Большего для филиппинских принцесс сделать невозможно, да и филиппинские
принцессы наверняка не способны долго ублаготворять исландских экспортеров рыбы. Поэтому
наша разлука была не слишком печальна. Но с тех пор семь мишленовских ресторанов оспаривают
честь наречения имени бывшему чудищу морских глубин.
Отца отпустили из лечебницы на побывку.
Правительственный обед, состоявшийся у нас на кухне, прошел успешно. Хоть начался не оченьто
весело. Когда я подошел к крыльцу, отец стоял в дверях, полуодетый, волосы всклокочены,
засаленные подтяжки поверх нижней рубахи, серой, в пятнах.
- Ага, - сказал он, не двигаясь с места. - Вот и ты.
- Да, пап. Хотел сделать тебе сюрприз.
- Ага. Ну и как она?
- Кто?
- Азиатка. В "Саге".
- Ты был там?
- Нет.
- Но кто-то тебе сообщил?
- Да.
- Тогда прости. Я думал, совершенно чужой человек...
- Ты мог бы позвонить.
Наконец он посторонился и впустил меня в переднюю, я разулся, повесил куртку на крючок,
поставил на пол свою маленькую сумку.
- Я приехал по работе. На несколько дней. Все решилось впопыхах.
- И что ты хочешь этим сказать? Что я бы путался под ногами? Не потерпел бы твоих
эротических эскапад? Уж к чему я терпим, так это к эротике.
- Знаю, еще как знаю. У тебя даже есть тенденция флиртовать с моими женщинами, когда я
привожу их домой.
- Ну, знаешь! Таких обвинений я не принимаю.
- Да уж, по твоей милости я чувствовал себя полным ничтожеством, ты перехватывал
инициативу и...
- Это неправда, Пьетюр. Разве мужчине моего возраста запрещено смотреть на женщин? Разве
это ваша привилегия?
- В тот раз, когда ты угощал палтусом под манговым соусом...
- Да, согласен, это было фиаско.
- Я не про ужин, ты флиртовал с нею.
- Наоборот, она мне не понравилась. Ни одной доверительной линии, если ты понимаешь, о чем
я.
- Мне уйти?
Конечно, об уходе речи не было. В конце концов он довольно неуклюже заключил меня в
объятия и объявил, что неуживчивым стал от тоски. Бурное волнение улеглось, и тихий плеск
воцарился на кухне и в комнатах, когда я рассказал отцу о причинах моего скоропалительного
приезда. Отцу тотчас загорелось участвовать в подготовке, и он помрачнел, когда я сообщил, что
деликатесами займется Сэмюндюр из "Саги".
- Молодые повара... у них же нет чутья к колориту, может, я хоть помогу, а?
- Подобные обобщения весьма опасны.
Но я разрешил ему накрыть на стол. Трижды он менял красные стеариновые свечи на синие,
четырежды - синие салфетки на красные. На зеленые. На желтые и опять на зеленые. Потом сказал,
покаянным тоном:
- Именные карточки? Ты, наверно, не...
- Да не нужно никаких карточек.
Сказав это, я заметил, что он вроде бы прячет что-то за бегониями на окне, и передумал:
- Хотя в такой день... Но ты правда успеешь их сделать? Время-то уже...
Карточки у него всегда были очень красивые. В ту пору, когда нас было только двое - он да я,
- он творил настоящие миниатюрные шедевры. Все они были навеяны каким-то будничным
эпизодом, моей проделкой, увиденной сообща панорамой.
- Ну, если я поспешу...
Он смотрел в пол, будто застигнутый на постыдных стариковских слабостях, сантиментах,
одиночествах, гадостях. Спина уродливо сгорблена, неопрятная одежда кричит о безразличии, никто,
мол, все равно не придет... тяжко, больно. Но я постарался встряхнуться, в голове роились
стратегические планы, будущее, МАКРУРУС. Я открыл холодильник, достал банку соленых огурцов.
- Хочешь огурчик, пап?
Он кивнул.
Это взбодрило его, правда ненадолго. Мы сидели, как раньше, на кухне, насаживали огурчики на
вилку, выуживали из банки, клали на кусочек сухого хлеба и запивали молоком, прямо из пакета.
А потом он опять завел свое:
- Заправка для салата? Может, я хоть заправку приготовлю, ты ведь знаешь...
- Пап, Сэмюндюр все сделает. Твоя забота - пять карточек и...
- Мне ничего не нужно, я умею подавать на стол. Если хоть на это гожусь...
- Папа! - заорал я. - Прекрати такие разговоры, иначе я уйду, и не вздумай сейчас
извиняться, иначе я опять-таки уйду. - И пока я орал, я чувствовал, как мое тело растет и растет, а
его - съеживается, а "изви..." успело вырасти, прежде чем он успел сомкнуть губы.
Тут и я утихомирился.
- На закуску можешь прочитать несколько стихотворений.
Он удивленно взглянул на меня, но я вовсе не шутил.
- А что... что будет на закуску?
- Какой-то рыбный паштет.
- Рыбный паштет?.. Рыбный паштет?.. Трудновато читать лирические стихи к рыбному
паштету. Впрочем... - Он встал от стола, обретя толику уверенности в себе. - Попробую подыскать
что-нибудь подходящее... Рыбный паштет?..
Они пришли, увидели и были побеждены.
Рыбный паштет вопреки опасениям отца явно оказался не таким уж сухим: он прочитал
несколько отечественных стихотворений про селедку, произнес тост в честь даров моря. Сэмюндюр
подал горячее - grenadier a la Greco, или как он там его назвал. Белая, нежная мякоть, справа
продолговатый ломтик моркови, слева немного икры зубатки, и все это полито светлым базиликовым
соусом - гости, предвкушая удовольствие, глотали слюнки. Я хочу сказать, министр финансов, по
обыкновению, вообще не замечал, что он ест, заглотал свою порцию, отодвинул тарелку и посмотрел
по сторонам, чтобы уразуметь, на какую такую встречу его пригласили. То, что поводом было само
горячее блюдо, до него не дошло. Засим я - довольно-таки обстоятельно, чтобы пища хорошенько
усвоилась, - доложил о своих штудиях рыбного рынка в Средиземноморье, обратил внимание
министров на неожиданные рынки сбыта вроде Филиппин, Японии и различных дельфинариев, не
умолчал и о больших потребностях соратниц мадам Натали Бланшо, а закончил ссылкой на только
что съеденное горячее блюдо:
- Смею утверждать, что только что отведанное вами блюдо, а именно - прошу всех запомнить
это название! - гранатовая рыба, доныне сокрытый источник богатства, имеет огромное значение
для нашего будущего. Вам понравилось?
Министр просвещения улыбнулась:
- Такое нежное, во рту тает.
- Совершенно верно, - поддакнул премьер-министр.
- Угу, - пробурчал министр финансов, глядя в окно.
- Гренадье, гранатовая рыба, - повторил премьер-министр, - первый раз слышу. Звучит не
по-исландски.
- А если я скажу долгохвост? Если скажу, что вы ели долгохвоста, или, по-научному,
макруруса?
Министр просвещения вытаращила глаза, и гранатовая рыба, уже вроде бы канувшая в небытие,
внезапно сделала сальто-мортале и под своим привычным именем рванулась наверх, с пугающей
быстротой. Секунду она помедлила меж губами Рагнхильд, а затем, описав изящную дугу над
столом, очутилась на коленях министра финансов. Когда минут через сорок пять Рагнхильд
вернулась из спальни, с отцом в кильватере, я было подумал, что она станет моей мачехой, но, увы,
этого не случилось. Министр финансов отбыл домой, но прежде все поклялись никогда больше не
называть эту рыбу ее настоящим именем. А отцу пора было назад в лечебницу. Уже собираясь выйти
на улицу к ожидающей машине, он крепко взял меня за лацканы и прошипел:
- Я уезжаю обратно, потому что здесь, дома, меня ничто не ждет. Ничто.
Через месяц я вернулся во Францию. На улице Вьей-дю-Тампль я оборудовал небольшую
контору, нанял четырех женщин и посредством объявлений и лоббистской деятельности сумел со
временем известить два десятка отечественных морозильных фабрик - ведь, как у нас говорят, надо
посылать в море по нескольку лодок, - что можно отправлять в Европу и во Францию первый груз
мороженой гранатовой рыбы.
Из этого груза я отобрал десять красиво оформленных пакетов и постучал к мадам Натали
Бланшо, но она не ответила. Я открыл дверь - в нос ударила отвратительная вонь кош
...Закладка в соц.сетях
