Жанр: Драма
Сияние
...ерые клеточки, словно бы
застывает, как лава, и гибнет. Я жалкое существо, которое завидует святым, струящим свет,
бросающим солнечные зайчики своих повестей в жизнь человека, - и я имею в виду не таких, как
тетка Свава, что спаслась наперед, а таких, что озаряют огоньком восковой свечки каждое черное
слово из тех, что составляют их опыт.
Говорил он через силу, без всякого выражения. Воодушевлялся редко, с женщинами тоже редко
виделся, редко искал поддержки в стихах - вообще не понять, тот ли человек живет со мною под
одной крышей.
Однажды к нам зашел начальник протокольного отдела МИДа, отцов двоюродный брат
Оулавюр. Судя по всему, они уже успели поговорить об этом по телефону.
- Проблема практически неразрешимая. Бог весть, может, окончательная победа так и останется
за послом.
- Тогда я подожгу его дом, - сказал я, чтобы утешить отца.
- А последствия? Если хочешь знать, мы даже не вправе тушить огонь без их согласия. А
учитывая ветер, деревянные постройки по соседству и общее состояние нашей пожарной команды...
И вообще, вы уже не в первый раз устраиваете этой семье неприятности...
- Какие еще неприятности?..
- Неуважительное отношение детей к французской чести способно перечеркнуть самую
заковыристую Венскую конвенцию. Но если будешь вести себя тихо, мяч ты получишь.
На следующий день к нам явилась депутация Alliance Francaise* во главе с Филиппом де
Марком, натурализованным французом; некогда он приехал в Исландию изучать здешних рыб, о
которых Пьер Лоти** написал целую книгу, и тот особый франко-исландский язык, что за короткое
время в начале XX века возник на побережье Фаускрюдс-фьорда. Филолог по образованию, Филипп
рассчитывал, что на этом весьма скудном материале сумеет выстроить интересную теорию о
возникновении и жизни нового языка. Впрочем, до этого так и не дошло: у фьорда он встретил некую
Стефанию, восемнадцати лет от роду, и музыка, зазвучавшая тогда в его душе, сослужила ему службу
и во внешнем мире - он стал учителем музыки, устраивал фортепианные вечера для пяти-шести
местных меломанок и сделался куда большим исландцем, чем коренные уроженцы Исландии.
Услыхав на ежегодном собрании Alliance Francaise разговоры про мяч, он устыдился действий своей
прежней родины и добился покупки нового мяча. Вторым членом депутации был директор Гисласон,
свято веривший, что говорит на собраниях по-французски.
* Французское общество (фр.).
** Лоти Пьер (1850-1923) - французский писатель, автор романов и путевых записок.
- Где же твой отпрыск, Халлдоур? - осведомился он.
- Гуляет, - ответил отец, покосившись на дверь, за которой прятался я.
- Я здесь не как директор, хотя иной раз это вполне уместно. У нас, видишь ли, есть для него
сюрприз.
- Если в этом круглом свертке мяч, то вы можете спокойно отправляться домой. У меня у
самого достаточно денег, чтобы купить новый, и даже два, но речь идет о том самом мяче.
- Мы пробовали его урезонить. Ради Франции... ради La Gloire*. - Филипп тяжело вздохнул.
- Пытались убедить его, что вся эта история выглядит несколько смехотворно...
* Слава (фр.).
- Смехотворно?! - воскликнул отец, и голос у него сорвался на фальцет. - Смехотворно?!
Большая страна попирает сапогом шею маленькой страны!
- Надеюсь, ты не станешь обращаться к СМИ, - осторожно сказал директор. - Нам не по
карману дразнить Париж, при нынешнем-то положении с экспортом, я недавно говорил с...
- Обращаться к СМИ! - завопил отец. - Да я сам - СМИ!
Что, увы, более не соответствовало действительности.
Начальник протокольного отдела МИДа стоял прислонясь к несгораемому шкафу и пил молоко.
Мы с отцом, сидя на посетительском диване, следили путь напитка по его телу. Оулавюр был
двухметрового роста и круглый год ходил в дорогой каракулевой шапке, которую получил в подарок
от Хрущева, когда служил в Москве, сражался с тараканами и крысами и распевал перед скрытыми
микрофонами "Хор рабов-евреев"*.
* Знаменитый хор из оперы Дж. Верди "Набукко" (1842).
- Я пытался умаслить этого французского олуха, даже на обед его пригласил: запеканка из
пастернака с горгонзолой - сыр я покупал в Париже, в моем любимом магазинчике на улице Сены.
Непременно туда заглядываю... А в качестве amuse-gueule, то бишь деликатеса, подал хвосты
омаров... но все без толку.
- Может, перейдем к делу, Оулавюр?
- Какой же ты бесчувственный, Халлдоур. Три десятка лет обрываешь меня, как только я делаю
попытку окружить нашу работу хоть каким-то настроением. Хвосты омаров были попросту поводом
для беседы, которая мало-помалу подошла бы к проблеме мяча. Жаль, что они пропали, поводы эти.
Но так или иначе я разъяснил ему, что нам бы не следовало привносить в это дело элемент
смехотворности. Он пришел в полное недоумение. Видно, по его мнению, француз вообще не может
быть смешон, а чисто юридически правота на его стороне, так он заявил. И тут мы сталкиваемся с
множеством сложностей. Современная политическая теория, которую, можно сказать, ввел Гоббс*,
ставит в центр внимания именно "права". Французский посол обладает политическим иммунитетом,
а значит - свободой. В дипломатическом катехизисе, в частности, записано: юридическая свобода от
обязательств перед государством, каковая в средние века означала привилегию духовных и светских
вельмож воспрещать чиновникам этого государства доступ на свою территорию.
* Гоббс Томас (1588-1679) - английский философ.
- Оулавюр, дорогой, у нас тут ребенок, пощади хотя бы его уши, - перебил отец, который
никогда не воспринимал доводы абстрактного или аналитического свойства.
- Я не против послушать, ведь дело касается меня лично.
- В таком случае, Пьетюр, давай обратимся к "International Law"* Оппенгейма, где сказано вот
что: нормы защиты деятельности дипломатического представительства предусматривают, что
помещения оного неприкосновенны, в том числе и резиденция его главы. Чиновники страны
пребывания не вправе входить туда без особого разрешения. Страна пребывания обязана ограждать
означенные помещения от нападений и порчи, а также от нарушений порядка. Инвентарь,
автомобили и прочая не могут подвергаться обыску, реквизиции или наложению ареста.
* "Международное право" (англ.).
- Какое варварство, - вздохнул отец, глядя в окно.
- Далее, согласно статье двадцать девятой Венской конвенции, дипломатический представитель
пользуется неприкосновенностью, относиться к нему надлежит с уважением, принимая все
необходимые меры, дабы предотвратить посягательства на его персону, свободу и достоинство.
- Достоинство? - простонал отец.
- Он освобожден от уплаты таможенных пошлин на товары для личного пользования, его багаж
не досматривается, если только не имеется обоснованных подозрений, что там присутствуют
предметы, не разрешенные к ввозу, а, насколько я понимаю, футбольные мячи к этой категории не
относятся. Против него нельзя выдвинуть обвинение в преступных деяниях. А можно ли счесть это
преступным деянием? И так далее.
Оулавюр осушил бутылку с молоком, поставил ее между несгораемым шкафом и печкой и
хлопнул себя по коленям - дескать, сеанс окончен.
- Наверняка есть другие возможности, - сказал отец, - и дело тут не только в Пьетюре. Мне
самому нанесли обиду в этой свободной стране, где свобода слова всегда была на первом месте, но
где меня впервые подвергли цензуре.
- Ну, вовсе не впервые.
- Демократия обернулась притворством. Кстати, об этом знал еще Перикл, если ты его
помнишь.
- Именно я и указал тебе на него, Халлдоур. Так, может, мне стоит переговорить с
правительством и предложить им приобрести новый мяч, после чего мы благополучно забудем эту
историю?
- Пойдет ли на это нынешняя коалиция? Да никогда. В правительстве возникнет раскол,
начнутся разговоры про родственный блат, про коррупцию.
- Человек по натуре своей существо коррумпированное, оппортунист, стремящийся выжить
любой ценой. Министр иностранных дел в субботу едет в Данию, может быть, он...
- Никогда! - отрубил отец. - Либо тот мяч, либо никакого. Нам незачем пресмыкаться перед
Францией.
Какие он произносил слова! Слова государственного мужа. И если вспомнить о его близости к
коридорам власти, удивляться тут, пожалуй, нечему. В эту минуту отец незаметно пнул меня по ноге.
И взглядом велел зареветь. Я подчинился - неохота мешать, раз он вздумал отправиться в пустыни
риторики.
- Оулавюр, - сказал он, - ты, видно, не принимаешь это всерьез. Почему ты не спросишь,
каково на душе у ребенка, когда у него отнято такое сокровище, почему не поговоришь с самим
ребенком? - И прежде чем предоставить Оулавюру эту возможность, добавил: - Кстати, мне
пришла в голову блестящая идея! Давайте устроим семейный праздник. Соберем детей.
Непосредственных, раскованных. Пригласим посла с семьей. Игры, дружеские беседы, никаких
провокаций. По дороге домой он наверняка раскается. Растает.
- Ага... - Взгляд Оулавюра скользит по комнате. - А игры какие бывают?
В том, что такое будничная жизнь и как люди ведут себя средь ее суеты, Оулавюр был не силен.
Родители рано приметили у мальчика способности к учению и, так сказать, завели в нем пружину,
что и привело его прямиком в лоно МИДа.
- Пьетюр, поговори с Оулавюром. Ему не пришлось в детстве играть.
- Да, меня предназначали для большего, - с горечью сказал Оулавюр. - Как однажды
выразилась моя мама, родители очень старались очистить от крошек стол моего дарования. Меня
оградили от жизненных бурь.
- Можно играть в снежки...
- В доме, Пьетюр, во что можно играть в доме?
- Бегать в мешках, водить хороводы, играть в чехарду...
- А это... приличные игры? Без всяких там прижиманий?.. Ну, с девочками, я имею в виду его
дочку.
- Ты насчет игры в больницу?
- Наверно, что-то в этом роде, я же не знаю, во что можно играть.
- Я вообще-то думал вот о чем, - сказал отец. - Дети покажут прекрасный пример того, что
значит исландское воспитание в противоположность неестественному французскому подходу, когда
детей держат на расстоянии.
- Ты что же, толкуешь о свободном воспитании, какое дал Пьетюру? О воспитании без всякого
плана? Но в таком случае, наверно, не помешает и присутствие кое-кого из нас, взрослых, которые
разъяснят послу идеологию, скрывающуюся за вашим... э-э... поведением, принципы, какими ты,
Халлдоур, руководствовался. Ну, когда воспитывал Пьетюра...
Отец вздрогнул, я тоже. Меня словно накрыло ледяной тенью от подозрения, что меня
воспитывали согласно каким-то "принципам". Но, как выяснилось, необоснованно.
- Нет, Оулавюр, видишь ли, мы с Пьетюром просто живем, и все. - Отец улыбнулся мне своей
слегка нелепой улыбкой. Но Оулавюр покачал головой:
- По-моему, надо позвать Рагнхильд, пусть придет сюда. С французом так говорить не годится.
Рагнхильд, министр просвещения и культуры, а также двоюродная сестра Оулавюра по матери,
занимала соседний кабинет, и, когда начальник протокольного отдела постучал в стенку, Рагнхильд
уже минуту спустя вошла в комнату.
Увидев отца, она вспыхнула - я не понял почему, - села на краешек стула и принялась
теребить кончики своих темных волос, такая привычка, по словам отца, была у нее с детства.
Рагнхильд - женщина очень красивая и очень сведущая во всем, что касалось ее министерства, да и
во многом другом.
- У нас тут мозговой штурм, если можно так выразиться, насчет детей и их воспитания. Ты не
могла бы коротенько подытожить основные положения крупнейших теоретиков в этой области?
- От греков и дальше?
- Да нет, черт возьми. Через час у меня "Лючия ди Ламмермур". Школьный спектакль. А мне
еще надо распеться.
- Тогда начнем с Лютера. Он был горячим сторонником свободы воспитания. Потому что сам
боялся школ, как две капли воды похожих на тюрьмы. Однажды его за день отколотили пятнадцать
раз.
- Цитату какую-нибудь помнишь? Чтоб французу подсунуть.
- "Дети должны бегать, прыгать и делать все, что им хочется, - надобно воспитывать детей
сообразно их возрасту, и работа должна быть подобна игре. Мы проповедуем перед детьми, но не
умеем смеяться вместе с ними". Конец цитаты.
- Запиши ее и переведи на французский, Рагнхильд. Как это у Лютера? "Мы проповедуем перед
детьми, но не умеем смеяться вместе с ними". Замечательно.
- Если не считать того, что он, наверное, католик, а в иных случаях даже пылко верующий, -
сказала Рагнхильд, пытаясь натянуть на колени короткую юбочку.
- А Руссо разве не разделял этих взглядов? Хоть и был швейцарец.
- По-моему, он говорил что-то в таком духе: человеку не надобно иной книги, кроме мира
окрест, и иного учения, кроме опыта, с коим сталкивается ребенок. "Речь не о том, чтобы учить его
Истине, а о том, чтобы показать ему, как найти эту Истину самому".
- Занеси в протокол. Звучит современно.
Оулавюр отпер несгораемый шкаф, достал оттуда пакет груш и нож для сыра, нагнулся над
мусорной корзинкой, очистил одну грушу, разрезал на четыре дольки и вручил нам по сочному
куску.
- Груши "Вильямc", самые нежные из всех. Погоди, Рагнхильд, салфетку возьми, а то
обкапаешься. Научилась бы сидеть как положено, не пришлось бы и одежду пачкать. - Он
повернулся к нам с отцом. - Дело в том, что Рагнхильд упорно подбирает под себя правую ногу -
на заседаниях, может, и нет, но на всех обедах, где я имел честь ее лицезреть. Подбирает под себя
правую ногу и сидит за километр от стола, а в результате на долгом пути к ее прелестному ротику с
полной ложки или вилки непременно что-нибудь да падает. Избежать этого, как я твержу с тех пор,
как ей стукнуло двенадцать, можно только одним способом: сидеть ближе к тарелке, аккурат над
нею. Но, похоже, просветить нашего министра просвещения в таких простых вещах - задача
невыполнимая. К примеру, когда я пригласил тебя на лосося под голландским соусом и он очутился...
Министр просвещения Рагнхильд неприязненно посмотрела на Оулавюровы телеса.
- Ты, часом, не думал податься в компанию флагеллантов? Между прочим, ты сам чавкаешь.
Хотите, расскажу про Песталоцци, доброго чудака, который собрал подле себя восемь десятков
детишек-беженцев, у одних были на голове шрамы от пуль, другие погружены в апатию, худые как
скелеты, третьи вообще дебилы, все упрямые и подозрительные...
- Чавкаю? Я?! Ты что-то нынче очень агрессивна...
- А еще ты ковыряешь в зубах и чмокаешь языком. Продолжать, или?
- Нет уж, мне надо распеться. В одиночестве. Ты подготовь списочек хороших цитат, буду
очень тебе благодарен. Можешь идти. Кстати, купила бы себе другую юбочку, скажем в фиолетовых
тонах. Ведь ты должна радовать наш глаз. Спасибо за сотрудничество.
Она вышла, хлопнув дверью.
- Тебе, Пьетюр, я доверяю разработать программу игр и составить список ребят-участников.
Сперва я, конечно, переговорю с президентом, заручусь его обещанием присутствовать на
празднике... Ну а теперь, увы, мне пора.
Так я был назначен детским "министром без портфеля" и вышел из Оулавюрова кабинета с
высоко поднятой головой. И уже на лестнице мы услышали, как он пробует свой могучий голос.
Оулавюр грезил оперой. Голос у него был не самый красивый в стране, но в создании
сценического образа с ним никто соперничать не мог. Он сыграл великое множество мелких ролей и
единственный в этой категории удостоивался рецензий - то как беглец-саксонец, то как торговец
рогожей, то как лесной дуб в бурю. Выходя на сцену, Оулавюр затмевал лучшего тенора, половицы
гудели от его поступи, могучие дворцовые порталы трещали. Мы все любили оперу, ведь если
музыка печальная, можно развлечься, узнавая под боевыми шишаками и нищенским рубищем то
министра по делам культов, то депутатов альтинга, то, как упомянуто выше, начальника
протокольного отдела.
Возможно, воспоминание о какой-то оперной декорации и заставило меня бегом броситься назад,
в его кабинет.
- Оулавюр, Оулавюр, у меня есть идея!
Он нехотя прервал свои вокальные упражнения.
- Помнишь дорогие китайские вазы эпохи Мин в Хёвди?
- Да, а что?
- Я вот думаю: что, если мы немного погоняем в комнатах в футбол? И если заранее заменить
эти вазы дешевыми подделками из китайского магазина, то можно их расколотить. Мы их мячом
разобьем, а вы, взрослые, скажете: "Подумаешь, одной минской вазой больше или меньше. Главное,
чтобы дети вдоволь наигрались". Может, его тогда еще больше совесть заест?
Я и сейчас готов поклясться, что он кивнул и сказал:
- Замечательно, Пьетюр. Правда блестящая идея.
- Шуберт, - говорит Мордекай Катценштейн, подкладывая полено в нашу роскошную плиту.
- Если и можно хоть что-то поставить ему в упрек, то лишь одно: он так и не усвоил тонкостей
полифонии. В его произведениях все инструменты, один за другим, играют главную роль. Поэтому
сегодня мне хочется исполнить Гайднов опус семьдесят шесть, мечтаю о его нисходящих квинтах.
Он разглаживает свою черную бороду, и по кухне распространяется запах маринованной
селедки.
- Пока ты играешь в моем доме, изволь держаться Шуберта. Мы же видимся всего-то раз в год...
- Я думал, для разнообразия... Немножко чистой классики.
- Нет, Мордекай, ты мой гость, и у тебя есть гостевые обязанности.
Да, раз в году у нас гостил Мордекай Катценштейн. Он был раввином в Амстердаме, а в
Исландию ездил проверять, вправду ли кошерную маринованную селедку выпускает Корнелиус
Йоунссон на фирме "Сельдь и рыбопродукты".
Обычно он останавливался у нас, и я вместе с ним ходил в маринадный цех Корнелиуса и в
потрошильни, где выяснил, что у кошерной селедки крышка с колечком. Отец однажды делал
репортаж о том, каким успехом кошерная селедка пользуется на внешнем рынке. В особенности она
была популярна среди нью-йоркских мусульман. Отец говорил, что принимать такого гостя, как
Катценштейн, все равно что принимать у себя большой мир. О нем не скажешь: да был тут один
еврей, смотрел, чтоб селедку мариновали как полагается. Чтобы говорить о Катценштейне, нужно
много слов, притом совсем особенных, слов с временем, слов с окраской. И когда я вижу эту голову в
обрамлении черной бороды - мало-помалу побелевшей, - я вижу темные улицы, маленькие
домишки, огромные библиотеки, чую запах блюд, которых мне не довелось отведать, вижу все это
страдание, всю эту нечеловеческую муку. И все же это - Человеческое Страдание, потому что ни
одно животное так не терзает себе подобных. Отец часто говорил, что в нас заложен изъян, что у нас
утрачена связь между новым и давним мозгом, что с возникновением абстрактной мысли мы стали
настоящими людьми, то бишь нелюдями. Потому-то очень важно, чтобы в Исландию порой залетали
такие вот маленькие, косоглазые мужчины с черной бородой.
Временами, говорил отец, я его ненавижу. Временами я ненавижу их всех, уцелевших в
Освенциме, в ГУЛАГе, выдержавших пытки, ведь они, одиночки (вероятно, по праву), считают, что
видели Истину. Некогда существовало высокое понятие - гуманизм, которое, в частности,
предполагало отказ от всех и всяческих форм жестокого или унизительного отношения к человеку;
это было почетное понятие, малоприменимое к будничной жизни и спорам, препятствующее
реалистическому восприятию действительности. (Один-единственный раз я услышал тогда от отца
это слово - реалистический.) Короче говоря, с такими людьми трудно общаться, рядом с ними
чувствуешь себя легкомысленным дураком, и все-таки он мой лучший друг.
- Для каждого человека собственные проблемы - самые большие, - сказал дядя Мордекай
как-то раз, когда у меня болел зуб. - Если тебе больно, то этот зуб - величайшая в мире проблема.
И ты сам знаешь, как говорят о морской болезни: сперва боишься, что умрешь, а потом - что не
умрешь.
Струнные квартеты и селедка. Огромные уши неподвижного Свейдна, которые вспыхивали
красным, когда открывали топку, пиццикато Стефауна, звучавшие так, как, по-моему, звучали недра
Фредлы, глубоко под землей.
- Тогда, значит, самое время для "Хорала", эта вторая часть преисполнена смертной тоски. Вы
слушали "Зимний путь"?*
* Цикл песен Ф. Шуберта.
- По-моему, песни звучат некрасиво.
- Когда слушаешь, вовсе нет. Та же интуиция, что привела Франца к стихам Клаудиуса, привела
его и к Вильгельму Мюллеру*, который в салонах Мендельсона встречался с Гёте и стихи которого
после Венского конгресса были запрещены. Шуберт читает их в одном из подпольных журналов,
каких в то страшное время было много, и его тотчас захватывает одинокое странствие по сельской
Италии. Ни единого существа во всех двадцати четырех стихотворениях, кроме Смерти. Послушайте
как-нибудь песню номер тринадцать, "Der greise Kopf", "Седины", где Шуберт неожиданно
переходит на соль мажор: "und hab' mich sehr gefreuet"**, - когда речь идет о смерти. Сыграем?
* Мюллер Вильгельм (1794-1827) - немецкий поэт-романтик; циклы его лирических стихов
"Прекрасная мельничиха", "Зимний путь" положены на музыку Ф. Шубертом.
** "...я думал не горюя" (нем.) - строчка из песни "Седины". Перевод С. Заяицкого.
Я полулежал на кухонном диване, а вокруг меня витали экзистенциальные вопросы "Хорала",
но, прежде чем уснуть, я осторожно приоткрыл окно на Скальдастигюр, чтобы прохожие могли
послушать.
Президент был информирован и дал согласие.
По просьбе начальника протокольного отдела он послал приглашение французскому послу.
"Семейный прием в Хёвди в присутствии президента Исландии и его супруги".
- Жаль, нет у нас настоящей наградной системы, - сказал президент, едва войдя, - а то можно
бы понавешать друг на друга побрякушек или титулы раздать. Вид у нас у всех - будто прямиком со
скотного двора явились.
Кстати, сам он прибыл именно оттуда. Между ним и его женой Йенсиной существовала
негласная договоренность хотя бы раз в две недели проводить один день дома, на ферме, доить
коров, чистить хлев, ремонтировать и убирать.
Ради Исландии он не стал возражать тем, кто лучше знал могущество одежды, и облачился в
темный костюм, галстук и рубашку. Но спустя много лет сказал мне, что в тот день, когда Йенсина
сделалась первой леди страны и поневоле отправилась к портнихе, она горько рыдала: "Неужто я
никогда больше не надену фартук?!" А когда портниха сняла с нее платье, она почувствовала себя
так, будто ее лишили девственности, - сразу стали заметны седые пряди и щербатый зуб наверху. Ее
вертели и так, и этак, набрасывали на плечи разные ткани, а изредка велели посмотреться в зеркало.
Всю ночь Йенсина плакала: "Ну зачем ты стал президентом? Разве нам было плохо? А туда я не
гожусь". Сперва я посмеивался над тем, как плохо она владеет языком, но в конце концов не мог не
согласиться: быть президентом - значит прописаться "там". Н-да, она положила голову на мое
плечо и смотрела на меня, как ребенок смотрит на взрослого. "Я просто не узнаю тебя, когда ты там.
- И, помолчав: - Да и себя, поди, скоро перестану узнавать". Вот тогда-то в темноте спальни
впервые вспыхнули на стене слова: "Власть уродует". Уверяю тебя, Пьетюр, до того дня я наивно
полагал, что как политик, а теперь как первое лицо в государстве - независимо от моих реальных
властных полномочий - я еще и первый слуга государства. Что политика есть труд служения,
независимо от правизны или левизны идеологической позиции.
Но вернемся к детскому празднику.
Как самозваный детский министр без портфеля я был в белой рубашке и при бабочке; скобки на
зубах и приглаженные с помощью воды волосы довершали маскарад; другим мальчикам я велел
одеться так же. И по этому поводу нахалюга Бенедихт, отпрыск министра юстиции, наговорил кучу
гадостей.
Узнает ли меня посол?
Маловероятно. В тот достопамятный час в саду он стоял к нам боком, недвижно глядя во тьму и
откровенно презирая нас, туземцев.
Начальник протокольного отдела отрепетировал со мной определенные церемонии. Когда посол
пожмет мне руку, я, представитель детворы, должен непроизвольно воскликнуть: "Comment allezvous,
Monsieur 1'Ambassadeur?"*
* Как вы поживаете, господин посол? (фр.)
Я так и сделал, после чего распахнул дверь и широко улыбнулся, демонстрируя ему
нержавеющую сталь скобок.
Нет ничего более уродливого, чем скобки на зубах у вполне симпатичного молодого человека.
Или у девочки. Хотя, пожалуй, тут есть и кое-что положительное: обладатель скобок получает
передышку, наподобие карантина, чтобы затем раскрыться во всей красе. Носить скобки - значит
быть на стадии куколки, на самом пороге жизни. Лишь бы угри не высыпали, ведь это сущий
кошмар. Посол брезгливо отвернулся от меня. Однако ж я был не единственный, кто, так сказать,
вооружился до зубов. Не спрашиваясь у Оулавюра, я проследил, чтобы поголовно все дети
обзавелись этим оружием.
Рядом с послом семенила малютка Жюльетта, которая не преминула показать мне язык, в
отместку я зажал рукой нос и тихонько сказал:
- От тебя рыбой воняет.
Подобно тому как Клемансо смутился, когда генерал Фош попытался вручить ему собственный
его бюст из имитации терракоты, так смутился и наш президент, когда посол, откашливаясь и
извергая потоки слов, передал ему бюст французского коллеги. А бюсты политиков уродуют
общественные помещения ничуть не меньше, чем зубные скобки. Вдобавок, не в пример скобкам,
они не приносят совершенно никакой пользы.
В соответствии с протоколом президенту надлежало подмигнуть мне, чтобы я "с восторженным
возгласом" на чистейшем французском языке восхитился драгоценностями супруги посла, но теперь
он вместо этого был вынужден второпях импровизировать благодарственную речь за четвертый бюст
в своей коллекции. Оулавюр стоял с ним рядом.
- Неужели мне придется заказать собственные бюсты и отдариваться ими? - негромко
ужаснулся президент.
- Un travail d'art excellent*. У нас в Исландии тоже есть скульпторы. Вы, наверное, побывали в
музее Эйнара Йоунссона?** - вставил Оулавюр.
- Увы, нет. Но я наслышан о нем, - соврал француз. - Как бишь его имя?
- Самуэль Йоунссон***.
- Совершенно верно. Весьма крупный скульптор.
- Он был большой поклонник Кришнамурти**** и Безант*****, и я угадываю те же источники
вдохновения в подаренной вами скульптуре, то же стремление к диалогу меж духовным и..
...Закладка в соц.сетях
