Жанр: Драма
Сияние
...ет размывать дырочку, пока не проломит
дамбу и не затопит все вокруг. Поэтому он заткнул дырочку пальцем и простоял так всю ночь, пока
не рассвело и народ не отыскал маленького героя, полумертвого от усталости, но бесстрашного, не
вынувшего палец из отверстия. Я не раз вспоминал в то время эту историю и понял, что отец не
сумел выстоять против своего моря.
Оно прорвало-таки его дамбу в тот миг - а может, это случилось еще накануне вечером, -
когда он, усиленно модулируя проржавленным голосом, сообщил, что прочтет свою новую оду
"Курбе, "Источник жизни"".
Есть у Курбе такое полотно,
Что будит к женщине во мне желанье,
Чье тело кистью запечатлено, -
"Источник жизни" - вот его названье.
Ее уста сияют точно знамя
На белизне лица - и я уже готов,
Священное в себе почуяв пламя,
Ввести язык свой в зал ее зубов.
Под горделивой шеей набухают
Литые купола ее грудей;
Блаженство, верно, руки там узнают
В одном стремленье - быть покорным ей.
Но вот, я чувствую, пришел уже черед -
Вскипела ведь до крайней точки кровь -
Губами жадными ласкать ее живот,
Малышку возбуждая вновь и вновь.
Пусть стыд меня развратником ославит -
Мой корень крепкого напора не оставит
На влажный грот твой, теплый и тугой,
Укрытый мягкой чрева пеленой.
О женщина, жди меня под вечер...*
* Перевод В. Б.
В коридоре радиостанции царило безмолвие, когда отец вышел из студии. Двери были закрыты,
магнитофоны отключены - будто перед землетрясением, когда листья на деревьях не шелохнутся,
когда собаки припадают к земле и не понять, где верх, а где низ. Но отец тихонько посмеивался,
скобки, скреплявшие его психику с телом, разошлись, теперь было одно лишь хихиканье.
В конце коридора, под табличкой "Выход", стоял директор, а за спиной у отца опять
открывались двери, одна за другой, будто Чермное море пропустило его "аки посуху", а сейчас
волны вновь сомкнулись.
- Здорово, старина! - Отец весь сиял благодушием.
- Халлдоур, как ты себя чувствуешь? Только честно!
- Лучше не бывает. А ты?
- Спасибо, хорошо, но... речь сейчас не об этом. Я насчет... стихотворения.
- Что, слишком длинное?
- Да нет, не в том дело...
- Слишком непонятное? По-моему, с понятностью пора кончать. Нынче на ней далеко не
уедешь.
- Халлдоур, давай говорить серьезно. Я не потому, что сам... как бы это сказать... ханжа. Но
телефоны-то звонят.
- Епископша звонила? - Халлдоур светился надеждой.
- Нет, не звонила. Пока не звонила. Телефоны заблокированы. Ты понимаешь, Халлдоур? Вопервых,
стихотворение не имело никакого касательства к рыбному промыслу, во-вторых, этот
откровенно эротический язык, который я лично вовсе не... ну, ты понимаешь...
- Вся поэзия эротична, - сказал отец. - А неэротичная поэзия просто застенчива. Подлинная
поэзия откровенна, так что ода моя, видимо, удалась. По крайней мере, хоть немного. Я рад, что ты
воспринял мое послание.
- А я, - сказал директор, - буду рад, если ты воспримешь мое: ты преступил предел. И тебе
необходимо хорошенько отдохнуть.
Именно в психиатрической лечебнице в Боргарнесе отец решил стать кандидатом в президенты.
Мы сидели в общей гостиной, в зеленых джунглях комнатных растений, дождь со снегом стучал по
темным ночным окнам, на кухне гремели столовыми приборами и посудой, кто-то в доме то выводил
рулады, то неожиданно умолкал. Отец остановился перед большим аквариумом.
- Во всем содержится знание. То, о чем знаешь, существует. То, что видишь, зримо. Ты вот
разбираешься в этих рыбках?
- Нет, - сказал я, не особенно прислушиваясь.
- Это пресноводный аквариум. Здесь есть несколько живородящих карпозубок, например гуппи,
названные в честь тринидадского священника Р. Дж. Гуппи, скончавшегося в шестнадцатом году. Он
прислал Британскому музею первый описанный экземпляр. Этих рыбок иногда называют
"миллионками", наверно, потому, что они живут большими стаями. Питаются они личинками
насекомых, и каждые двадцать четыре дня самочка производит на свет от пятнадцати до сорока
мальков. Очень популярная рыбка, аквариумисты выводят все новые и новые разновидности.
Существуют даже национальные объединения "гуппистов", которые устраивают выставки, где этих
вот созданий оценивают по национальным и международным стандартам. Иногда с этими новыми
разновидностями получаются осечки, часто они не размножаются, например, потому, что из-за
больших плавников самцы не могут приблизиться к самочкам, или потому, что орган спаривания так
разрастается, что не может функционировать. А вот взгляни на голубую рыбку в морском аквариуме.
Это элопс, или монашка, только не спрашивай, откуда взялось такое название; он живет в дружбе с
морскими анемонами, икру оберегает отец, точь-в-точь как я оберегаю тебя, лишь в самом крайнем
случае они делают эту работу сообща, ведь это и вправду работа.
И отец провел пальцем по стеклу, повторяя медленные движения голубой рыбки среди
водорослей.
- Посмотри на воду, если тронуть ее, она не рвется. Меняет форму и глядит на нас со всех
сторон, ведь вода - око ландшафта, посмотри на эти плавные завихрения, как они смыкаются за
рыбками, посмотри на прозрачные пузырьки углекислого газа, посмотри, как лениво открываются
рты, - вот так просто выглядит добыча пропитания, вот так экономно.
Он бросил взгляд в столовую, где по-прежнему сидели какие-то пациенты - ни дать ни взять
забытые апостолы у стола вечери.
- Об воду мозоли не натрешь.
На коленках он подполз к своему креслу и стукнул кулаком по мягкому сиденью.
- Мозоли бывают от бюрократизма.
Если б все было так просто.
Я приехал взять его на побывку домой, время прошло, и мне как-никак хотелось отметить его
день рождения, невзирая на его неизлечимый эгоцентризм, превращавший каждый визит в сущую
пытку. У меня шла жизнь, а он был не в силах - или, может, не решался - знать об этом.
В другом конце общей гостиной сидел Эйнар, большой любитель изобразить паука, и хихикал
себе под нос, а передо мной стоял отец и ораторствовал знаменитым на всю страну голосом:
- Выведением декоративных рыб первыми занялись китайцы, предположительно в эпоху Сун,
самым прославленным правителем которой был Хубилай-хан. Марко Поло рассказывает об этой
эпохе в Китае, о ее высокой культуре, если хочешь, я почитаю тебе Марко Поло, когда мы приедем
домой.
- Я готов, папа, как скажешь.
- Из карпов и карасей, которых издавна разводили для стола, отбирали экземпляры особенной
окраски или формы, облагораживали их и в конце концов вывели, в частности, золотых рыбок.
- Как это "облагораживали"?
- Ну, вот как ты, смею надеяться, представляешь собой облагороженного меня.
- Так как же? - мрачно буркнул я.
- Поскольку я... скрестился с твоей матерью.
- Тогда, значит, я еще и облагороженная мама.
- Вода - вот твоя мама. - Он усмехнулся как лгунишка, пойманный с поличным. А
встретившись с моим взглядом, жестким и непримиримым, потому что в этот миг я ненавидел его
всеми фибрами души, он еще глубже ушел в свою улыбку, словно конькобежец, который скользит к
трепещущему солнечному горизонту, поворотясь к нему спиной. - Но ты, может, не интересуешься
водой, обогащенной кислородом? Чтобы рыбки могли жить в таких маленьких водоемах, необходимо
выполнить целый ряд условий, в частности посаженные там растения должны поглощать...
Я ударил его. Первый и единственный раз в жизни я поднял руку на другого человека, и в этом
ударе сосредоточилась сила, накопившаяся за много лет, только я даже не представлял себе, что этих
лет было так много, и сам удар пришелся со всей силой, а стекло аквариума оказалось таким тонким.
Отец упал навзничь, и на него хлынула целая Ниагара золота; элопсы, монашки, гуппи всем скопом
выплеснулись на ковер в гостиной и брызнули было в разные стороны, да так и остались на этом
полушерстяном ковре с турецким узором, иные там вскоре и подохли. Эйнар Паук вскочил с кресла и
дрожащий, перепуганный приблизился к опустошению, а потом демонстративно ретировался куда
подальше. Очевидно, он и позвал сестру Стейнунн, потому что она внезапно появилась на пороге,
зажав рот рукой и глядя то на одного, то на другого.
- Простите меня! - воскликнул отец знаменитым на всю страну голосом.
Эйнар Паук шепнул Стейнунн на ухо:
- Это он у нас президент?
Сестра Стейнунн ответила не сразу, сперва она присела на корточки возле отца:
- Нет, но вполне мог бы им стать. Говорит-то как!
- Простите меня, сестра, - повторил отец, обнял ее за шею и застонал.
- Что здесь случилось?
Я промямлил что-то невразумительное.
- Развоевался я тут малость, - сказал отец. - Просто беда с этаким отцом, как я. Ох, сестра
Стейнунн... - Он изловчился и припал щекой к ее груди. Вот когда я понял, что отец вправду
большой поэт.
Засим он восстал из рыбной Ниагары и пожал руку перепуганному Эйнару Пауку.
- Ты, Эйнар, раскрыл мне глаза. Все кусочки мозаики стали на свои места, теперь я должен
поговорить с сыном наедине. Когда придет время, я непременно возмещу весь урон.
Сестра Стейнунн мягко ему улыбнулась, будто еще хранила на своей груди отпечаток его
головы. Отец потащил меня в свою комнату, сел у письменного стола и зажег настольную лампу.
- Ты же насквозь мокрый, пап. Переодевайся скорее, а то простудишься.
- Адиафора*. Стало быть, надо. - Он тяжело вздохнул, намекая, что не мешало бы мне задать
вопрос, каковой я и задал:
- Что "надо"?
* Адиафора - безразличное (греч.); вещи или поступки, которые не являются ни добром, ни
злом.
- Ты слышал, что сказал Эйнар? И что ответила сестра Стейнунн? А она, между прочим, тонкая
женщина. Очень даже тонкая. Да-да, я долго с этим боролся, но сегодняшнее происшествие многое
мне открыло. Теперь я наконец-то понимаю, зачем я здесь. Нельзя презирать таких, как Эйнар, только
за то, что они чуточку... - он покрутил пальцем у виска, - чуточку странные. Возможно, и у них
бывают наития. Хотя и другие. Но ты должен обещать, что словом никому не обмолвишься о том, что
я тебе покажу.
Он опустил штору:
- Видишь на стене карту Исландии? Как по-твоему, на что она похожа?
- На утку. Мне всегда казалось, что на утку.
- Не шути с такими серьезными вещами, Пьетюр. Видишь тонкую сеточку, которая разбегается
по всей стране? Будто нервы.
- Ну, вижу.
- А теперь гляди - это настоящая сенсация! Сейчас я отодвинусь чуть подальше от стены -
что ты теперь видишь?
- Не знаю.
- Не бойся, ничего опасного тут нет. Посмотри на мою тень, видишь, как она ложится на карту?
Моя тень точно совпадает с очертаниями Исландии, повторяет ее контуры, мы совершенно под стать
друг другу.
- Н-даа.
- Нет, ты пойми, удивительная же штука: выходит, вот зачем мне пришлось очутиться тут и
отдыхать, как цветисто выразился наш директор, - чтобы вокруг меня настала тишина и я
прислушался к гулу.
- Не понимаю.
- Да я и сам не сразу уразумел. Не сразу разглядел, что я и Исландия - одно, и когда гудит у
меня в голове, значит, гудит Фредла и надо предупредить людей. Нельзя презирать таких, как Эйнар,
ведь не что-нибудь, но наитие заставило его сказать... нет, не сказать, а констатировать факт.
- Ты бы все-таки переоделся, а, пап? Весь пол намочил.
- Мирской ты человек, Пьетюр. Подумаешь - пол намочил, чепуха это, думаю, директор сам
не знал, что говорит, когда сказал "отдохнуть", у него тоже случилось наитие, он был просто устами
этого наития. А ведь знать не знал. Со смеху помрешь, право слово.
- Не надо, пап.
- "Тебе необходимо хорошенько отдохнуть". Прямо как живого вижу его вон там, в коридоре.
Очень ловко. Выбрать директора.
Даже в общей гостиной, где сестра Стейнунн с двумя санитарками собирала воду и осколки
стекла, я еще слышал отзвук отцовского смеха.
- Сестра, вам не кажется, что отцу тут у вас стало хуже?
Она нахмурила брови и недоверчиво посмотрела на меня:
- О чем это вы?
- Ну, заскоки разные. Теперь вот в президенты нацелился.
- Да-а?
Мы оба замолчали.
Санитарки повернули ко мне некрасивые лица, со швабры капала вода, я почувствовал себя не в
своей тарелке и невразумительно хмыкнул.
- А что, хорошая идея, - сказала Стейнунн. - Я его поддержу. Исландии нужен в руководстве
человек вроде него.
- Но ведь он болен, выдумывает невесть что. К примеру, это я его стукнул, вот он и упал на
аквариум... затылком его расколотил...
- Если б вас тут заперли, как его, вы бы еще не то расколотили. И незачем вам его
выгораживать.
Стейнунн с отцом ходят в кино.
Вернее, Стейнунн ходит смотреть фильмы, а отец - в кино. Держась за руки, они идут по улице,
потому что отец отвык от движения транспорта, от назойливых взглядов прохожих, но он горд, что
сестра Стейнунн выводит его из лечебницы на прогулки и что эти прогулки не прекращаются и после
выписки. Отец в черном берете, шаги у него короче, чем у Стейнунн; Стейнунн блондинка, и отец
думает, будто вокруг ее чела сияют звезды и она видит то, что от него сокрыто. В кино они ходят
часто и потом житья не дают своим друзьям, пересказывая содержание фильмов, причем так, что
друзья только устало говорят:
- Жаль, мы пропустили эту картину, видно, очень уж она хороша.
- Очень жаль, - говорит сестра Стейнунн.
- Этот фильм - не пустышка, - говорит отец.
- В нем рассказывается о вещах, о которых люди часто вовсе не задумываются.
- И которые после кажутся совершенно очевидными, - добавляет отец.
А друзья говорят:
- Много фильмов пропускаешь. Сидишь и ждешь, когда их по телевизору покажут.
- Но фильмы лучше смотреть в кино, - говорит Стейнунн и отнюдь не краснеет, потому что
даже не догадывается о банальности этого клише. А отец пропускает его мимо ушей. В этот период
холодноватой влюбленности они лояльны друг к другу. Хотя фильмы, которые любит Стейнунн, отец
считает слишком тяжелыми.
- Так ведь фильмы смотрят не для развлечения, - говорит Стейнунн.
Отцу давно известна ее точка зрения, но каждый раз он неизменно удивляется. А для чего же,
если не для развлечения? Если не для того, чтобы провести время? Ведь отец теперь погоняет время
перед собой, как строптивую корову. Хоть он и "на воле", жизнь тяготит его. Работа не радует, на
радио ему поручают псевдозадания, из которых никогда не выйдет программы, и он это знает,
раньше-то много видал старых звезд, сосланных в архив, где пыль потихоньку делает их незримыми
для окружающих.
Они что, смотрят одни и те же фильмы? Конечно, нет. "Одних и тех же" фильмов не бывает, как
не бывает "одних и тех же" камней, "одних и тех же" любовных знаков и жестов. Объекты не
существуют вне наблюдателя. Природа объекта материализуется единственно в пересказе, и в уставе
Стейнунн фильмы обретают одну жизнь, в устах отца - другую.
Когда Стейнунн идет с отцом в "кино", он способен до слез хохотать над всеми тортами,
размазанными по физиономиям, над всеми путаницами и веселыми автомобильными погонями -
пока не взглянет на Стейнунн, которая хранит серьезность. И, наблюдая за нею во время "фильма",
отец знает, что она находится в совсем другом краю.
Еще Стейнунн с отцом ходят в церковь.
Рука об руку шагают туда каждое воскресное утро и отпускают друг друга только у самой двери.
Снимают перчатки, глядят на город внизу, на площади почти никого, смотреть особенно не на
что. И все-таки они некоторое время молча стоят, а когда уже готовы войти в пустую дверь,
погрузиться в летящие с хоров звуки органа, отец откашливается. Почему откашливается? Из
почтения перед церковью. Он прочищает горло, хоть и не собирается много петь. Отец ходит со
Стейнунн в церковь, так как хочет, чтобы люди видели их новообретенное единение, а еще потому,
что в этом безгрешном помещении его охватывает немыслимая страсть к ней. Когда он сидит, сложив
ладони, поет или вместе с остальными, надо сказать весьма немногочисленными, прихожанами
бормочет символ веры, давно исчезнувшая страсть вскипает в его плоти. Вера Стейнунн во
Вседержителя Бога Отца сильна и прекрасна, у других такой нет, и, когда он косит глазом в ее
сторону, у него всегда возникают две мысли: хочется нарисовать ее (если б он умел) и любить ее
(если б это было возможно) на мягком ковре хоров. Но он вынужден довольствоваться тем, что
дышит в такт, взбирается по мелодическим ветвям псалмов и поет в той же группе молящихся, что и
она. В церкви Стейнунн совершенно обнажена, даже в постели она бы не могла быть обнаженнее. И
черты лица у нее в церкви чище, чем после купанья. А когда я однажды спросил, с чего это отец
вдруг заделался этаким ретивым прихожанином, он ответил, что лишь в церкви ощущает мгновения
настоящего и что воздух настоящего прозрачен и дает опору. Стейнунн никто о таких вещах не
спрашивает, потому что она как бы неотъемлемая часть церкви. Где она, там и богослужение. Да,
отец мог бы сказать, что не Стейнунн ходит в церковь, а церковь - в Стейнунн.
Сидят они всегда на одних и тех же местах, наискось от кафедры. Потому что после проповеди
Стейнунн легко поднимается со скамьи и идет за сачком для пожертвований. Она взялась за это
добровольно, и народ бросает ей в сачок щедрую лепту. Для отца тоже едва ли не священнодействие
- опустить руку в сетчатый сачок, смотреть на безмятежную улыбку Стейнунн, когда она кивает и
благодарит, проходя по рядам. Но вот пожертвования собраны, она идет к алтарной ограде, кладет на
нее сачок, потом отступает назад и делает легкий книксен Господу. Когда она возвращается на свое
место, отец крепко сжимает ей руку, пока не приходит время Благодарения и Благословения - в этот
ликующий миг слышен только высокий, теплый голос Стейнунн. Каждая кровинка, каждая мышца,
каждый нерв не что иное, как песня, а единственная милость, дарованная отцу, - быть так близко от
Чистой Песни.
Так близко, что Почти.
Почти Происходит Взрыв.
Ближе не подойдешь. Отец это знает, и ему больно.
Он знает, что если приведет в исполнение свою мечту, а именно возьмет Стейнунн за руку и
шепнет: "Сейчас мы пойдем домой и будем любить друг друга под сенью горы Благодарения и
Благословения", - то взгляд Стейнунн станет отсутствующим: мол, сейчас не до того, и вообще она
не поймет этой спонтанной реализации желания. Отец усвоил уже, что Стейнунн далека от желаний
такого рода. Иногда он мирится с этим, иногда нет. Когда не мирится, его молнией поражает мысль:
"Я изменю ей". При первом удобном случае, думает он и перебирает в уме разнообразные предметы
своих притязаний. Но что это будет означать для Стейнунн? Если сексуальность не есть вечно
пожирающий пламень? Может, она отнесется к этому легкомысленно, снисходительно, потреплет его
по руке, чуточку насмешливо, с тем выражением лица, которое отцу очень не нравится. Вдобавок
отец считает, что, раз уж его фюльгьи канули в туманы последних лет, ему не мешало бы обзавестись
любовницей, а потом в один прекрасный день рассказать о Ней, о Совершенной, и тогда Стейнунн
капитулирует, после чего он откроет ей горькую правду. Но зачем? Единственное, что отец хочет
сказать, - это единственное, чего другому сказать нельзя: "Полюби меня!"
Однажды в воскресенье, вернувшись из церкви, Стейнунн с отцом обнаруживают, что забыли
там зонтик. Красивый зонтик - на нем изображено звездное небо северного полушария.
Отец вызывается сходить за ним.
Отворив тяжелую церковную дверь, он слышит дивное пение. У рояля на хорах стоит молодая
женщина лет двадцати пяти. Отец предполагает, что она именно в таком возрасте, он с трудом читает
в лицах молодежи. Женщина держит над головой зонтик Стейнунн и поет арию Вивальди. Отец
медленно идет по центральному нефу, останавливается: когда она - не прерывая пения - улыбается
ему навстречу, он понимает, что перед ним одна из Прекраснейших Женщин на свете, иначе не
скажешь. Аккомпанирует ей какой-то пианист. Как не раз прежде, отец удивляется, можно ли быть
такой красавицей, все время поневоле владеть такой красотой. Он видит прелестную грудь под
тонкой блузкой, видит светлые волосы и бесконечно теплые глаза. Под конец арии она легкими
шагами спускается с хоров, а на последней каденции уже находится с ним рядом и держит зонтик над
своей и его головой.
Отец оцепенен страстным желанием. Молча стоит, даже когда ария кончается и девушка
нерешительным жестом протягивает ему зонтик.
- У меня сегодня такая радость, - говорит она. - Потому я и раскрыла этот зонтик, а он,
должно быть, ваш. Я только что узнала, что принята в Лондонскую консерваторию. И просто не
могла стоять тут, как всегда.
- Тебе надо всегда петь под зонтиком. Оставь его себе, в Лондоне часто идут дожди.
- Тогда я обязательно должна вас обнять. - Девушка обвивает руками шею отца и на
мгновение прижимается к нему. - Нынче фантастический день. Можно я еще спою? Арию Генделя?
Наконец он с поклоном ретируется в безмолвие улиц, но возвращаться к Стейнунн ему неохота,
вместо этого он долго гуляет по набережным. Идет с огнем в груди, с легкостью, какой так долго был
лишен. Глаза и те будто смотрят по-иному, и он думает: вот так глядят на жизнь Молодые. Вот так
им видятся Вещи, на этом диапазоне волн приходит энергия, мощнейшим потоком притекает
жизненная сила. Он прямо-таки соучастник, ибо на сценах мира будет стоять молодая женщина под
зонтиком, под звездным небом, которое было его подарком.
Он гуляет по набережным, его пустота наполнена, и он думает, что с такой радостью внутри и
умереть будет легче.
Стейнунн гладит его рубашки.
- Ты нашел зонтик? Или его уже утащили?
- Увы, утащили, - отвечает отец и уходит в свою комнату.
На следующий день он опять видит ту девушку. Она идет навстречу ему по улице, смеется,
зонтика у нее в руках нет, руками она обнимает молодого человека, своего аккомпаниатора. Отец,
который целый день пробыл рядышком с этим юным смехом, начинает улыбаться, а когда
оказывается прямо перед нею, расплывается до ушей, хочет протянуть ей руку и вдруг понимает, что
она его не узнаёт, вообще не видит, смеется безлюдной площади, - и отец, угасая, продолжает свой
жест, поднимает руку вверх, к волосам, там всегда есть что потрогать.
Сестра Стейнунн - крупная, белокурая, широкая. Выходит на скальдастигюрское крыльцо и
приказывает снежным завесам разойтись, чтобы они с отцом могли, не замочив ног, отправиться в
обители власти, где, как она считает, ему надлежит быть. Деликатными мановениями она призывает
его - эту тонкую, насекомоподобную оболочку вокруг прежде знаменитого на всю страну голоса -
живописать мир красками его новой палитры, обретенной за продолжительный период отдыха в
компании "несчастных представителей общества", которых "видит один только Бог", добавляет
сестра Стейнунн. На мой вкус, добавляет она чересчур много, я, поблагодарив, отклоняю
приглашения на их обеды вдвоем, "Смерть и девушка" ей непонятна. Она трогает наши тарелки и
чашки, оставляя на них свои пятна, свой запах, свою форму. Сестра Стейнунн - из чужого края, в ее
присутствии я не могу говорить с Лаурой.
Избранные представители нашего правительства сидели у нас на кухне и играли в "Эрудита".
Премьер-министр, министр финансов, а также элегантная министр просвещения, которая
нетерпеливо барабанила пальцами, когда умственная работа погружала всю кухню в такое плотное
молчание, что впору было резать его на куски, словно торт.
Я заметил, как они слонялись возле кладбища, и воспользовался случаем, пригласил их зайти,
потому что сестра Стейнунн, все более единовластная, дежурила в больнице, а у отца был день
рождения, ну и, понятно, национальный праздник. Разве после всех официальных мероприятий
невозможен такой финал? Вполне возможен. Старая дружба не заржавела.
К сожалению, отец настоял на своем, снял со стены скрипку, и его маниакальная музыка
заставила правительство украдкой затыкать уши, но, как я уже сказал, у него был день рождения, и
обед оказался выше похвал - особенно груши, сваренные с имбирем, - а посему на гостей низошел
долгожданный покой.
- Что это за пьеса? - полюбопытствовал премьер-министр, двигая туда-сюда свои буквенные
фишки.
Отец в игре не участвовал, он стоял у плиты, варил кофе и словно бы ждал этой реплики.
- Я назвал эту композицию "Извержение Фредлы".
- Очень похоже. - Премьер-министр хоть и не отличался музыкальностью, но был хорошо
воспитан.
- Значит, ты тоже слышал?
- Что слышал?
- Как там в глубине гудит. Я уловил этот гул только на отдыхе; по-моему, источник расположен
прямо под одной из вон тех мраморных жил.
- Чья теперь очередь? - Министр просвещения Рагнхильд Оскарссон отлично знала, что
министр финансов знает, что она знает, и потому добавила: - Ты всегда ужасно долго
раздумываешь.
- Да, а что? Кажется, у меня тут кое-что есть.
Это была его обычная реплика, о чем бы ни шла речь - о государственном бюджете или о
простеньких настольных играх. Он выложил на доску Г, Л, У. Потом убрал их.
- Нет, я ошибся. Ты же все испортила этим своим ТУРБИВАКОМ. Я вообще не понимаю,
можно ли засчитать такое слово.
- Когда люди занимаются туризмом и хотят отдохнуть, они устраивают турбивак.
- Ты-то когда последний раз этим занималась?
Правительство было коалиционное, и личные контакты налаживались со скрипом, поэтому
Йоуну Хьяльмаурссону пришлось согласиться с условием, что в нашем гуманитарном доме он не
упомянет ни единой цифры. Так решил отец. Как раз в эту пору он был очень раним, поэтому ему не
перечили.
Что Йоун стал министром финансов, не удивило никого, тем паче его мать. "Если б кто захотел
меня послушать, то узнал бы об этом давным-давно, еще когда ему лет семь было". В семье
Хьяльмаурссон угадывалась какая-то горькая ожесточенность, которая, наверно, и была причиной
Йоуновых честолюбивых успехов, если управление исландскими финансами можно назвать успехом.
В голове у Малыша Йоуна не иначе как помещалась машинка, буквально все превращавшая в
экономические проекты: начать с того, что в школе он закупил партию "уйди-уйди" и продал вдвое
дороже, а теперь вот по всему свету вел переговоры насчет рейсов Исландской авиакомпании. Люди
в его мире были явлениями сугубо периферийными, взор его
...Закладка в соц.сетях
