Жанр: Драма
Время и место
...но
приглашают знакомых. Чтобы эксперт был, как говорится, близок по духу, по
стилю...
- Да, - согласился Антипов.
- Но главное - эксперт должен быть честен и подтверждать то, что видит.
А не то, о чем просят. Верно, Сандр Николаевич? Правда, одна только
правда, и ничего, кроме правды. Как и в нашем деле, в литературе, - Саясов
улыбался. - А напоследок скажу, и больше к этой теме возвращаться не
станем: брата я люблю, знаю, как он настрадался, как этот жулик над ним
глумился. Как сильно брат рисковал, когда начал борьбу, - рисковал в
буквальном смысле головой, потому что угрожали физической расправой. Я три
дня ездил к нему домой и оставался там ночевать, с пугачом под подушкой.
Имейте в виду: этот полудохлый интеллигент - гангстер чистой воды. Сейчас
все читают взахлеб американский роман "Банда Теккера", а я бы написал еще
позабористей: "Банда Двойникова". Но, Сандр Николаич! - Тут Саясов
пристукнул ладонью по столу и, глядя строго и холодно Антипову в глаза,
прошептал: - Я прошу абсолютно не связывать наши рабочие отношения со всей
этой историей. Надеюсь, вы не подумали, что я хочу на вас каким-то образом
надавить? Мне было бы чрезвычайно неприятно. У меня правило: мухи
отдельно, котлеты отдельно. Вы не подумали так? Нет? Скажите как на духу.
Может, немного все-таки подумали?
Антипов сказал, что не успел еще как следует ни о чем подумать. Но если
уж совсем как на духу: что-то подобное в его испорченном сознании
мелькнуло.
- Мелькнуло? - огорчился Саясов. - Этого я боялся. Неужели я похож на
проходимца, который пользуется служебным положением, чтобы что-то из
человека выжать? Ведь как раз за это я ненавижу вашего Двойникова.
- Почему _моего_ Двойникова?
- Конечно, вашего. Потому что адвокат успел, конечно же, вас настроить.
- Виктор Семенович, вы напрасно так говорите...
- Да, да! Прошу прощения. Я взял лишку. Чтобы уж окончательно поставить
все точки над "и", выскажу свое кредо: ваш Двойников - плагиатор...
- Он не мой.
- Хорошо, не ваш Двойников - плагиатор, он передирал давние книжки,
выпускал их под псевдонимами, а гонорар делил со своей любовницей
Самодуровой и двумя прихвостнями. На него работали негры. Он пользовался
безвыходным положением людей. Там был целый концерн, который мой брат
разворошил, как осиное гнездо палкой. Вот и вся история. И никакой эксперт
тут не нужен, извините меня. - Антипов поймал вдруг злобный, изменившийся
взгляд.
Антипов встал, поклонился и пошел к выходу, что было глупо. Но
внезапная волна враждебности, которую он почуял, подняла со стула и
понесла прочь. Он услышал конец фразы: "...тут не нужен..." Уже взявшись
за ручку двери, он оглянулся и увидел, что Саясов глядит на него с
изумлением.
- Вы куда?
- До свидания, - сказал Антипов. - Мы договорились, по-моему.
- Я вас ничем не обидел? - Взгляд Саясова был, как прежде, голубой,
легкий. - Право, было бы неприятно. Значит, мы договорились. Наша
секретарь Татьяна Николаевна - вы знакомы с ней? - сообщит вам о
дальнейшем.
Нужно было увидеть Мирона. Только Мирон мог помочь разобраться в этой
путанице, которая грозила запутаться еще сильнее, потому что вечером того
дня, когда Антипов встречался с Саясовым, позвонил Александр Григорьевич и
строго - голосом работодателя - спрашивал, готово ли заключение, на что
Антипов ответил, что, в общем, готово, хотя дело оказалось не таким
простым. "Что значит - не таким простым, Шура?" Ну, не однозначным, что
ли. Можно трактовать работу Двойникова как плагиат, а можно как не
плагиат, если угодно. Александр Григорьевич сказал: "Так вот, мне надо,
Шура, трактовать как не плагиат". Антипов спросил: а нельзя ли подыскать
другого эксперта? Александр Григорьевич едва не зарыдал в телефон: "Да что
вы творите, Шура, дорогой? Вы режете без ножа! На среду назначено слушание
дела, где я найду нового эксперта?" - "Я вам найду!" - крикнул Антипов,
сразу подумав о Котове. "Нет, невозможно, Шура. Ваш отказ - козырь в руках
обвинителя. Вы меня страшно подведете. Вы не представляете, как важно,
если в качестве эксперта выступит молодой писатель вроде вас! Имеющий
доброе имя и хорошую репутацию. Это произведет впечатление на членов
суда". Тут было явное преувеличение, Антипов прекрасно это понимал, но
почему-то смягчился. Еще некоторое время он слабо сопротивлялся: разве
непременно должно стать известно об отказе? Александр Григорьевич рубил:
"Непременно! Ваша кандидатура согласована! Это конец! Я получу инфаркт!"
Тогда Антипов сказал: если уж выхода нет и отступление невозможно, он
должен познакомиться с делом ближе. Александр Григорьевич согласился без
энтузиазма: "Ну, пожалуйста, ради бога... Я вас познакомлю..." На этой
вялой ноте разговор иссяк.
Теперь срочно требовался Мирон, но найти его было непросто: полгода
назад, с тех пор как Мирон женился, он уехал из отцовской квартиры к
Люсьене в Сокольники. Телефона там нет. На работе застать его невозможно,
он ушел из Радиокомитета и работал в маленьком спортивном журнальчике, где
один телефон на всю редакцию и всегда, разумеется, занят. А у отца Мирон
бывал редко, потому что Люсьена его родителей невзлюбила. Люсьена была
красотка. Танцевала в "Березке", Антипову казалось, что для одного дела
она хороша, но для других дел не годится, и стало скучновато встречаться с
Мироном у него дома. Тем более что люди, окружавшие теперь Мирона, были
неинтересны. За полгода Антипов побывал у него раза два: первый раз, когда
устраивалось подобие свадьбы и когда какой-то администратор оскорбил Толю
Квашнина и Мирон - Антипов видел это впервые - проявил слабодушие, другой
раз забежал к Мирону случайно, и Люсьена старалась его очаровать,
кокетничала и учила новому танцу "рок-н-ролл", но он оставался тверд - она
годилась для одного, все прочее было скучно.
Делать нечего, в субботу Антипов поехал в Сокольники на авось. Люсьена
жила в деревянном дачном доме с деревянным сараем, с собачьей будкой, с
колодцем во дворе. На ее квартире висел замок. Антипов написал записку:
"Мироша! Ты нужен!" И поставил три креста, что значило по их шифру,
принятому еще в студенческие годы, крайнюю степень срочности. Бывало,
кидали на лекциях записки "Сегодня достань ключ" или "Найди десятку", и
следовали пометы: крест, два креста или три. Если три, то просьба
выполнялась любой ценой. И верно, Мирон примчался в воскресенье с утра.
Но накануне вечером явился другой посетитель - незваный Пряхин.
- А я, брат, как обещал, принес поэму, - сообщил радостно, выгружая из
армейской кожаной сумки кипу мятых листков. - Почитаем? Я не помешал?
Радушно пригласил послушать мать и сестру, и те, хотя наметили вечер
для важных домашних дел, тут же переметнулись и сказали: "Спасибо, с
удовольствием". Мать, как более любезная, даже сказала: "С наслаждением!"
А у Антипова упало сердце - просидит не меньше двух часов! Вечер насмарку,
а он еще хотел поработать. Поэма была сюжетная, о войне, с прологом,
эпилогом и отступлениями. Было хорошо зарифмовано и очень знакомо. Чтение
длилось минут сорок. Антипов временами отлетал слухом и мыслью далеко,
размышлял о книге, о Саясове, об Александре Григорьевиче, который проявил
недюжинную настойчивость, и о том, что в них обоих, в Александре
Григорьевиче и в Мироне, есть этот жестковатый стержень, не заметный
сразу. Одно отступление в поэме остановило внимание - что-то о
беспощадности. Описывалась казнь предателей. Антипов прислушался.
Несколько строф - крепко, выразительно, с какой-то грубой, холодной силой.
И вовсе не знакомо. Потом опять пошла мякина. Пряхин сказал, что отнес
поэму в "Октябрь".
На мать и сестру поэма произвела впечатление. Мать вытирала глаза
платком. Людмила, раскрасневшаяся от волнения, побежала на кухню ставить
чайник, но Пряхин от чая отказался - он взял билеты на немецкий фильм о
Рембрандте на последний сеанс. На всякий случай взял четыре билета. Мать
осталась делать домашние дела, Антипов хотел поработать, и в кино с
Пряхиным отправилась сестра.
- А ты проводи нас, - сказал Пряхин. - Надо покалякать.
- О поэме? Я тебя недохвалил?
- Да чего о поэме! С поэмой все ясно. Гениальная вещь. Шучу, шучу, надо
поработать, знаю. Нет, о Витьке Саясове. Ведь это мой близкий приятель.
- Редактор?
- Ну да, Витюня Семеныч. Две мои книги издал. Он раньше в редакции
поэзии работал. Знаю его мамашу, жену, брата, семья отличная, лучших
кровей.
- А мне зачем это знать? - спросил Антипов, уже догадываясь и оттого
напрягшись.
- Чтобы ты был в курсе. Ведь ты с Витюней путем незнаком. Он сказал: у
нас, говорит, с Антиповым произошел пустяковый разговор, он обо мне,
наверно, бог знает что подумал. Ты ему объясни, говорит, что я серебряные
ложки не краду и маленьких детей не кушаю. Вот и объясняю.
- Спасибо.
- Нет, верно, он парень преотличный. Ты поверь, я в людях разбираюсь.
Он, если возьмется, через главную редакцию, через все препятствия книжку
протащит. Как он мою-то протащил!
- Как же?
- А вот так. Попер, попер и вытащил. А уж я в болоте совсем сидел...
Саша, серьезно, ты его брательнику пособи. Это ведь не липа, а дело
чистое. Я не знаю, конечно, что там у вас, но Витюня сказал: сейчас,
говорит, от Антипова много зависит.
- Он тебя просил со мной поговорить?
- Он? Нет. Это я сам. А он вот только насчет серебряных ложек и что
детишек не кушает...
Сестре было весело, она редко ходила в кино с молодыми людьми, Пряхин
смеялся дурашливо, а Антипов насупился. Домой он возвращался мрачный. Все
лишь завинчивалось и ничего не развинчивалось. Вместо работы ломай голову
над ненужными загадками. Даже больше того: как выдраться из капкана? И
Мирон был необходим.
Он возник утром в воскресенье, озабоченный и злобноватый, под вчерашним
хмельком. Как вошел, сразу шлепнулся на валик дивана возле двери,
показывая, что времени в обрез.
- Ну что?
Антипов рассказал. О Пряхине не упомянул, чтобы не вызывать лишнего
раздражения. Ситуация щекотливая, и лучше бы всего дать отсюда стрекача.
Но как? Не повредит ли отцу? И как Мирон вообще относится к такого рода
отцовским делам? Нельзя ли тут вляпаться?
- Да сколько хочешь! - Мирон хмыкнул. - А ты думал? За что экспертам
деньги платят? За риск вляпаться.
Ничего толком о деле Двойникова Мирон не знал, слышал лишь, что
замешана женщина, была любовницей обоих - истца и ответчика. Но кто хорош
и кто плох - Двойников или Саясов, - Мирон не имел представления. К отцу
он относился без всякой родственной снисходительности, пожалуй,
равнодушно, его адвокатскую деятельность уважал мало и поэтому на прямой
вопрос - как бы он поступил на месте Антипова, на чью бы руку сыграл? -
ответил, поразмыслив, твердо:
- Боюсь, разочарую тебя, но на твоем бы месте сыграл на Саясова. Потому
что для нас главное - книга. Зачем делать врагом того, кто твою книгу
выпускает? Нет смысла.
- Он клялся, что одно с другим не связано.
- А ты поверил? Да в тот день, когда ты вякнешь хоть слово, книга
полетит из плана вверх тормашками. Формально не сразу, но в его сознании
мгновенно. А дальнейшее будет делом техники. Неужели сомневаешься? Я о
Саясове что-то слышал. Он ведь друг Пряхина. Бедный отец, как он неудачно
все организовал! Вот уж кто вляпался! - Мирон присвистнул и покачал
головой. - Выхода у тебя нет. Отец бы меня убил, если б услышал...
Было похоже на кучу-малу в темном школьном коридоре. Один хочет
излупить другого, вот они барахтаются на полу, сверху валится третий, на
третьего шутки ради грохается четвертый, на четвертого набрасывается
пятый, желающий спасти того, кто внизу. А у того, задавленного, наступает
миг ужаса. Такой миг наступил в ночь с понедельника на вторник, после двух
дней разрастания кучи малы, - на пятого прыгал шестой, на шестого
двенадцатый... После утреннего прихода Мирона с его ледяным и не сыновним
советом возник разговор за обедом с матерью и сестрой - неожиданно они
тоже оказались в куче. Пряхин на обратном пути из кино рассказал все
Людмиле, и рассказ был, по-видимому, настолько захватывающ и подробен, что
сестра явилась домой в половине первого в необычайном волнении и перепуге.
Утром она все шушукалась с матерью, но тут был Мирон, и начать разговор
они не могли, а за обедом навалились на Антипова, уже задавленного
тяжестью, дружно вдвоем. Сестра сказала, что он должен немедленно
отказаться от этого сомнительного дела. Почему сомнительного? Твой друг
сказал даже резче: грязного дела. Мой друг - заинтересованное лицо, он
действует по просьбе редактора, который его печатает. Тут надо делать
поправку. Но почему бы и тебе не пойти навстречу редактору, _который и
тебя печатает_? Потому что... Антипов запнулся, он не знал, почему ему до
смерти не хотелось идти навстречу редактору. Было необъяснимо. Ничего
дурного Виктор Семенович ему не сделал. По всем законам логики он обязан
был пойти Виктору Семеновичу навстречу, а на Александра Григорьевича
наплевать, но внутри что-то стояло колом и не пускало.
- Тогда надо отказаться, Шура! - сказала мать. - Не хочу, чтоб ты
влезал в эту историю.
- Почему?
- Не хочу. Я боюсь.
- Опять? - Антипов поглядел на мать пристально. Слово "ворона" витало в
воздухе.
- Зачем тебе это нужно вообще? - спросила сестра. - Почему ты
согласился? Ведь это ловушка.
- А захотелось поучаствовать в процессе. Меня губит любознательность:
как мотылек, которого тянет на огонь, я сожгу свои крылышки. Свои чудесные
серебряные крылышки.
- Федя сказал, между прочим, что тот человек настолько коварен, что
может сделать в отместку зло не только тебе, но и...
- Кому еще?
- Всей семье, например.
- Ты про кого говоришь?
- Про твоего редактора.
- Бог ты мой, какие страсти! - Антипов засмеялся. - Как же он вас
напугал, бедных. А мне говорил другое: что это редкий, благороднейший
человек, что ему надо помочь ради его замечательных добродетелей. Где же
вы, гражданин Пряхин, говорите правду?
- Ты дурачишься, - сказала сестра, - а положение твое, по-моему,
пиковое.
- Ни черта. Разберемся. Только без паники.
- Шура, не забывай, мать в институте на птичьих правах...
- Ну и что?
- Ничего. Просто не забывай.
- Видишь ли, если мать так часто играет _ворону_, то, разумеется, на
птичьих... На каких же еще?
Сестра, махнув рукой, вышла из комнаты.
- Обо мне, пожалуйста, не беспокойтесь, - сказала мать ей вдогонку. -
На работе ко мне относятся безукоризненно. Очень хорошо относятся. И
вообще глупости. Но я прошу, Шура, в самом деле откажись от этого
неприятного поручения. Отец Мирона тебя поймет. Ему можно объяснить.
- Не знаю, - сказал Антипов. - Не уверен.
И правда, объяснить Александру Григорьевичу оказалось невозможно. На
всякий довод он тут же находил противодовод, вытаскивал его мгновенно, не
задумываясь, как фокусник, будто все антиповские мысли лежали у него в
одном кармане, а все ответы в другом. Выходило, что отказаться теперь
немыслимо по многим причинам, и в первую очередь по причинам морального
характера. Люди надеются и верят в его помощь, и, если теперь он уйдет в
кусты, это будет удар. Одни сочтут это трусостью, другие увидят
трагический знак того, что справедливость беззащитна. Когда же Антипов на
полной откровенности признался в том, что боится испортить отношения с
редактором, от которого зависит выход книги - а в книге вся его, Антипова,
жизнь, все надежды, Александр Григорьевич должен это знать по своему сыну!
- отец Мирона и тут, не раздумывая ни секунды, выхватил из кармана ответ:
"Надо действовать в открытую - пойти к директору, объяснить обстоятельства
и сказать, что в данной ситуации редактор не может быть объективен.
Попросить другого редактора. Вот и вся механика".
Опять, как тогда в телефонном разговоре, Александр Григорьевич
непостижимым образом взял верх и заставил Антипова покориться - тот не
хотел быть ни трусом, ни подлецом, ни разрушителем надежд добрых людей. Но
затем Александр Григорьевич допустил ляпсус: сказал, что Двойников обещал
тысячу рублей. Антипов насторожился:
- Что-о? Тысячу рублей за страничку нехудожественного текста? Взятка,
что ли?
Он засмеялся. Нет, не взятка, а гонорар. Антипов радостно мотал
головой.
- О нет! Денег от Двойникова я брать не стану. И вообще это как-то...
Антипов шагал по тротуару, а Александр Григорьевич семенил рядом по
проезжей части. Вид у Александра Григорьевича был удрученный, но семенил
он довольно быстро, норовя удержать Антипова, схватить его за карман
пальто.
- Постойте! Минутку!
- Александр Григорьевич, отпустите меня, ей-богу...
- Вы не знаете обстоятельств...
- Не хочу!
- Минуту! Стойте!
Ему удалось схватить Антипова за руку, повиснуть, остановить. Он хрипло
дышал, в темных, косящих от волнения и гипертонии стариковских глазах под
толстыми стеклами очков горела мольба.
- Шура! Дорогой мой! Я должен вам сказать... - задыхаясь, бормотал он,
крепко вцепившись в руку Антипова, боясь, что тот вырвется и убежит. -
Поверьте моим преклонным летам... Я врать не буду... Вот послушайте:
Двойников Лев Степанович - во всех отношениях достойный человек! Больше
ничего не скажу... Хотите - верьте, хотите - нет, очень достойный
человек... Я знаю, что говорю... Отвечаю... Ему многие благодарны, но в
тяжелую минуту одни не могут, другие не хотят...
- Зачем он нанимает подставных лип?
- Во-первых, надо доказать. Ах, Шура, я повторяю, повторяю, - Александр
Григорьевич с ожесточением кивал, - Двойников достойнейший человек!
Когда-нибудь объясню конкретно. А сейчас вы вольны поступать как знаете.
Хотите уйти? Пожалуйста, уходите. Будет инфаркт, но это неважно. Днем
раньше, днем позже - какая разница... Время уже прошло. А вы свободны,
Шура. Насиловать вас я, разумеется, не стану.
Он внезапно разжал руки и отпустил Антипова.
Вмиг у Антипова заныло сердце: стало жаль тяжело дышащего старичка,
жаль неведомого, во всех отношениях достойного Двойникова, каких-то добрых
людей, которые на что-то надеялись. Но уже решилось - он дает стрекача.
Нет времени этим заниматься. И нет никакой ясности.
У входа в метро он дал стрекача: Александр Григорьевич остался наверху,
расстроенный и несчастный, а Антипов нырнул под землю. Он поехал в
издательство, куда утром официальным звонком его вызвала Таня.
Он предполагал, что снова состоится разговор с редактором, но тот, как
ни странно, отсутствовал; у Тани на столе лежал конверт с запиской и тремя
страницами замечаний по тексту. Того, что мучило Антипова - и что, судя по
всему, беспокоило Саясова, - в записке не было и следа. Сухо, делово:
"А.Н.! Оставляю первую порцию постраничных замечаний, до стр.80. К
сожалению, должен срочно уйти и Вас не увижу. До встречи!"
Антипов сидел на стуле возле стола Тани и изнурял себя сомнениями:
позвать в кино или нет? Подмывало позвать. Но он боялся отказа. Было
похоже, что она немного обижена. Он обещал звонить, пропал, является
только по делу. Но ведь она не знает! Он мог бы ей рассказать, а она могла
бы кое-что разъяснить. Например: _каков Саясов на самом деле_? Хотя он
испытывал облегчение оттого, что отказался, но было предчувствие, что тут
еще не конец, вернее, Саясов этот конец не захочет признать концом. Не
поднимая головы, Таня усердно выводила что-то крупным, детским почерком на
листе разграфленной бумаги. Он видел тоненькую голую шею с шариком
позвонка, опущенную в старании голову, золотистый пушок щеки, квадратный
вырез платья на груди и какой-то намек, какой-то исток грани, разделявшей
невидимое, скрытое, но доступное воображению. Когда она сидела,
склонившись, намек был отчетливей; когда же выпрямилась, он исчез.
- Разобрались? - спросила Таня.
- В чем?
- В том, что вам оставили.
- Да, конечно. - Он помолчал, глядя на нее далеким, скучливым взглядом,
каким и она смотрела на него. - А вот в другом не разобрался.
Таня вновь склонилась писать. Ей было неинтересно, в чем Антипов не
разобрался. Нет, она не собиралась ничего разъяснять. Он вдруг и нелепо
спросил:
- А что за человек Виктор Семенович?
Таня улыбнулась.
- Разве не видно?
- Нет. Что?
- По-моему, видно. Как на блюде. - Помолчав и глядя на Антипова твердо
и холодно, сказала: - _Человек очень хороший_.
Взяв бумаги и продолжая улыбаться, вышла. Не возвращалась долго, и он
вышел из комнаты в коридор, еще не зная, уйти совсем или подождать в
коридоре. Там он мялся некоторое время, подпирая стену, курил, оглядывал
проходящих - ни он не знал никого, ни его не знали, так что стоять
бездельником было ему свободно, - заметил, что молодых немного, все больше
чахлые, озабоченные, увидел маленького человека, который важно и медленно
вышагивал, держа одну руку за спиной со сжатым кулачком, в ротике его
торчала папироса. Он был одет в курточку цвета хаки, застегнутую на все
пуговицы, вроде такой, какую носили директора оборонных заводов. Его
бледное сморщенное лицо было высокомерно вскинуто, и хотя он был
маленький, казалось, что на всех встречных поглядывает свысока. А
встречные, как ни странно, поглядывали на него как бы снизу вверх. Вдруг
из-за угла появилась Таня с кипой бумажек, вместе с нею спешили двое, все
устремились вслед коротышке и, догнав его, окружив, загомонив наперебой,
скрылись вдали за поворотом коридора. Антипов услышал высокий надтреснутый
голос. Вскоре Таня вернулась, на ее лице горели пунцовые пятна, глаза
победно сияли.
- Я подписала все ведомости для бухгалтерии! - сказала она, размахивая
бумажками. - Уж думала, что его не поймаю. Ведь сегодня последний день.
- Кого вы ловили?
- Да Германа Ивановича!
- Кто это?
- Вы не знаете Германа Ивановича? Да это наш и.о. директора вот уже
второй год, пока директор болеет. Ой, он такой вздорный! Мы его боимся.
- Саясов боится?
- Конечно, боится. Да его все боятся. У него семь пятниц на неделе.
- И этот росточек ничего?
- В смысле?
- Не мешает бояться?
- А мы не видим этого. Он для нас великан. Какой-то Полифем одноглазый.
Нет, он странный: он может быть добрым, сентиментальным, а может быть
таким злым, просто ужас. Но от него все зависит. Наши авторы перед ним
стелются. Вот сейчас, когда он проходил по коридору, вы поздоровались с
ним?
- Нет.
- Это плохо. Запомнит.
- Ну да?
- Память совершенно потрясающая.
- Но он меня не знает.
- А он спросил: "Кто стоял возле вашей редакции в коридоре и курил?" Я
сказала: "Молодой писатель Антипов". Он говорит: "Почему не предупреждаете
авторов, что курить в коридоре нельзя?" Но я поняла, что дело не в том,
что вы курили, а в том, что вы ему не понравились. Может, вы посмотрели на
него как-нибудь косо.
- Нет, просто не заметил.
- Это тоже не годится. Надо _замечать_. Надо обращаться с ним как с
мужиком, грубоватым, здоровенным, любителем выпить, поговорить о футболе,
о женщинах. Наши авторы умасливают его анекдотами. Но я вас умоляю, Саша,
не идите по этому пути!
- Не пойду.
- Я так рада, что подписала расчетные ведомости! Люди смогут получить
деньги послезавтра...
Он догадался, что обида, если и была, исчезла. Она вернулась в другом
настроении: то ли радовалась удачному подписанию ведомостей, то ли тому,
что он не ушел и ее дождался.
Провожая ее домой, он рассказал всю историю с Двойниковым и Саясовым.
Почему-то сразу и безоглядно ей поверил. С какой стати? Поверил, и все. Он
крепко прижимал ее, держа за локоть, к себе и нарочно шел медленно. Всю
дорогу от Сущевской до Гоголевского бульвара прошли пешком. Она сказала:
поддаваться на саясовский шантаж не надо. Он не столь могуществен, как
можно подумать. Антипов не решился признаться, что уже отказался от дела,
и в немалой степени под давлением Саясова. Почувствовал, что это ей не
понравится. И для проверки осторожно предложил: "А что, если - ну его к
черту? Отказаться от экспертизы вообще?" Последовала пауза, он уловил в
чуть заметном движении локтя, что она слегка отдалилась. "Этим вы ему
угодите". Он тоже помолчал и спросил: "Угождать не надо?" - "По-моему, -
сказала она, - надо просто не обращать внимания. И сделать так, как
считаешь нужным по правде". Дома у Тани он ел яичницу с салом. Танин отец
налил водки. Сказал, что у него язва и он лечится водкой. Он был
невысокий, худой, с лохматой седой шевелюрой, очень говорливый, смешной,
рассказывал о первых днях войны, и все что-то не страшное, а смешное,
быстро сделался пьян, и Таня уложила его здесь же, в комнате, на диван
спать. Старшая сестра Вика осталась с отцом, а Таня и Антипов пошли в
маленькую соседнюю комнатку, где жили Таня и Вика. Он погасил свет, обнял
Таню. И она обняла его. Стали целоваться, сначала стоя, потом сели на
кровать, оба сняли очки, она шепнула "дай сюда!", положила обе пары
куда-то в темноте, продолжали целоваться, обнялись удобнее, даже
повалились боком на кровать, ноги их свисали с кровати, в соседней комнате
ходила, громыхала стульями Вика, запело радио, его рука гладила выпуклое
Танино бедро, что-то шелестело в пальцах, надо было отодвинуть, горячая,
шелковистая нежность кожи, а на губах был вкус лесных орехов, вкус ее рта.
Сестра
...Закладка в соц.сетях
