Жанр: Драма
Время и место
...глажку и заняла
стол. Фаина вела себя смирно и выказала искреннюю радость, увидев мать
Антипова, которую знала по рассказам, поцеловала ее, даже всплакнула, а
Людмила глядела на мать странным, испуганно-ошеломленным взглядом и не
могла говорить от волнения. Они должны были пересказать друг другу такие
горы дней, такое множество встреч, испытаний, страданий, счастливых минут,
что это казалось непосильным делом, не стоит и браться, и они
бессознательно - так было легче - начали с самого простого, с того, что
случилось вчера и позавчера. Они как бы откинули навсегда минувшее, то,
что состарило мать, превратило сестру в сутулую плаксивую тетку, а
Антипова сделало взрослым человеком, и, смеясь, рассказывали о вчерашних
пустяках: о том, как сестра ездила в Вешняки на смежное предприятие,
перепутала накладные, потому что весь день высчитывала, когда придет
поезд, выходило, что завтра утром, начальница сделала ей выговор, и о том,
как Антипов убежал с лекции, чтобы посидеть над рассказом, надо его
переделать и переписать, скоро он должен читать на семинаре Киянова, это
очень ответственно.
А мать рассказала о том, что случилось с нею в поезде: она лежала на
верхней полке, внизу двое мужчин, один, военный, как-то косо посматривал,
и матери казалось, что он догадывается, откуда она едет. Она с ним не
заговаривала. Внезапным толчком среди ночи поезд остановился. Мать
проснулась и вдруг поняла, что это она остановила поезд - случайно во сне
сорвала ручку тормоза. Люди в вагоне просыпались, гомонили, спрашивали: в
чем дело? Почему стоим? Поезд стоял в непроглядной тьме. По коридору
быстрыми шагами кто-то шел, хлопали двери, резкий голос спрашивал: "В
вашем купе? Здесь?" Мать в один миг со смертельной ясностью представила
себе: обнаружат сорванный кран, потребуют документы, а ее главные
документы хотя и в порядке, но разрешение на въезд в Москву не оформлено
до конца, мать не поехала в областной город, где нужно было получить
подпись начальника областного управления, без которой разрешение не вполне
действительно, оно действительно при добром отношении и недействительно
при казенном, при злом, а тут как раз могло проявиться злое, потому что
люди озлобляются, когда непредвиденная остановка замедляет путь домой, но
мать была невиновна, она не могла поехать в областной центр за подписью,
потому что пропустила бы этот поезд, пришлось бы ждать еще две недели, что
было свыше человеческих сил, и она рискнула, не будучи рисковым и очень
храбрым человеком, просто не могла ждать, и вот теперь из-за нелепой
случайности ее задержат, увидят неправильно оформленное разрешение и
отдадут под суд. За самовольную остановку поезда полагается от одного до
пяти лет тюрьмы. Нет, подумала мать, я ничего не выдержу больше. Я умру
здесь, в вагоне, у меня разорвется сердце. Открылась дверь купе, и
начальство в черном картузе просунуло голову: "У вас тут что?" Военный
взглянул на мать сурово, посмотрел на начальника в черном картузе и
ответил: "У нас нормально. Все спали". Дверь захлопнулась. Начальник ушел.
Мать лежала ни жива ни мертва. Военный погасил свет в купе, и жизнь
продолжалась. Антипов подумал: из этого можно сделать рассказ. Фаина
что-то спрашивала, как обычно, глупое, насчет военного - к какому роду
войск он принадлежал? - а Антипов уже размышлял, проектировал, что тут
изменить, что оставить. Выходило так, что рассказ не получится. Это
становилось болезнью, он жил теперь, последние года полтора, какой-то
двойной жизнью: все, что случалось с ним, с его друзьями, с далекими
знакомыми, о которых он узнавал понаслышке, окружал загадочный ореол
_возможного воплощения_. Надо было этот ореол увидеть и тайный смысл
разгадать. Не все годилось для воплощения, но все должно было подвергаться
моментальной проверке; как феноменальный счетчик Араго, который, едва
завидя цифры, тут же невольно начинал производить в уме математические
действия, так и он тотчас почти бессознательно принимался отгадывать и
примерять. Для того чтобы скоропалительные догадки и летучие соображения
не испарялись, он завел записную книжку - Борис Георгиевич говорил о
пользе записных книжек - и заносил туда мысли, словечки, сравнения,
анекдоты. Кто-то поразил Антипова, заявив, что для прозы нужны анекдоты.
Великий роман можно свести к анекдоту. Надо собирать все подряд, все
глупости, дурацкие истории, чепуху, авось пригодится. Он не расставался с
книжечкой ни днем, ни ночью, делал записи на лекциях, в метро, в
троллейбусах, в пивном баре; однажды его задержали и потребовали
предъявить документы, потому что он записывал в метро, а рядом сидели
двое, ведшие всю дорогу какой-то неясный разговор, они-то и заподозрили
Антипова.
И вот теперь, в четыре утра, когда решили наконец идти спать, Антипов,
придя в комнату, где он снимал угол за сто рублей в месяц у некоего
техника по наладке текстильных станков, Валерия Измаиловича, - тот бывал
здесь редко, почти все время ночевал у каких-то своих родственников или
друзей и даже хотел от комнаты как-то избавиться, обменять ее на что-то, -
тут же сел к столу и записал в книжечку: "От мамы пахнет паровозной гарью.
Ватник несуразен, велик, с чужого плеча. Чемодан обшит мешковиной. История
с тормозом и военным, который мрачно молчал". Подумав, приписал: "Может
быть, человек вернулся из немецкого плена?"
Когда он погасил настольную лампу и лег, раздался тихий стук в дверь,
вошла мать. Спросила шепотом:
- Ты спишь?
- Нет, - ответил Антипов.
Мать стояла возле кровати. Он почувствовал, что она плачет беззвучно.
Он привстал, положил руки на одеяло и сказал:
- Мама, садись сюда... если хочешь...
Мать продолжала стоять, неразличимая в темноте, не садилась и ничего не
говорила, он догадывался, что ее душат слезы. Потом вдруг наклонилась и
спросила, можно ли поцеловать его. Он сказал: "Да". Мать поцеловала
Антипова, как когда-то целовала кудрявого мальчика в старой пустоватой
комнате с высоким потолком на сон грядущий. От лица матери уже не пахло
паровозной гарью, а пахло простым мылом и чем-то еще, от чего у Антипова
сжалось сердце. Засыпая, думал: написать рассказ "Поцелуй". Но "Поцелуй"
был у Чехова. Тогда, может быть, так: "На сон грядущий". Но и "На сон
грядущий" было у кого-то. Кажется, у Хемингуэя. Сквозь сон томило - все
уже написано.
Семинар отменили. Киянов заболел. Секретарь кафедры Сусанна
Владимировна, женщина в возрасте, лет сорока, но живая, бойкая,
кокетливая, с черным плутовским взором, отозвала Антипова в сторону и
зашептала:
- Саша, вы не могли бы по просьбе кафедры... Собственно, это и моя
личная просьба... Я вам дам талоны и деньги... - Быстрым движением она
вынула из сумочки бумажный пакетик и сунула его в карман антиповской
куртки. - Навестите Бориса Георгиевича, а? Он совершенно один, без всякой
помощи, жена в больнице. Согласны? Было бы так благородно с вашей стороны!
- А для чего деньги? - краснея, спросил Антипов, которому почудилось
оскорбительное.
- Купите, пожалуйста, хлеба, сахара и табаку. Если табаку нет, возьмите
папирос. Он курит иногда "Казбек". Зайдите в Елисеевский, потом на
Бронную. Вы знаете, где Борис Георгиевич живет?
Антипов кивнул. Сусанна Владимировна, несмотря на ее возраст, немного
смущала Антипова. У нее была тонкая талия, а все, что ниже талии, поражало
необыкновенной круглотой и объемом. Антипов бормотал, соглашаясь, глядя в
сторону. С утра его волновало ожидание вечернего чтения - нечто подобное
он испытывал в дни, когда надо было идти к зубному врачу, - и теперь,
когда все отменилось, чувствовал досаду и облегчение одновременно. Поэтому
внимание его было разболтано, и он не заметил странности: того, что
Сусанна Владимировна таинственно отвела его в угол - чего делать вовсе не
нужно, коль речь идет о просьбе кафедры, - а бумажный пакетик, который
сунула ему в карман, был приготовлен заранее. Все это он сообразил после.
Теперь же покорно пошел в Елисеевский, постоял за сахаром, потом взял хлеб
и табак и двинулся назад через бульвар на Бронную. Идти к Борису
Георгиевичу было боязно: вдруг тот будет недоволен? Скажет: "Зачем это вы
себя утруждали? Я вас не просил". Ведь он холодноватый, язвительный,
держит своих учеников на расстоянии и даже тех, к кому благоволит - Володю
Гусельщикова, Элку Пугач и хитромудрого Квашнина, - не приглашает в дом.
Вроде бы потому, что жена больная. Не хочет, чтоб ее видели. У нее бывают
приступы тяжелой депрессии. Тут Антипов догадался: все боятся к нему идти,
вот и запрягли Сашку Антипова! Потому что Антипов - новенький, ни он
Бориса Георгиевича, ни Борис Георгиевич его не знает по-настоящему. Три
месяца назад Антипов взял на заводе расчет, перевелся с вечернего
отделения на дневное и стал посещать семинар Киянова. Читал у него лишь
раз, и результат был неясен. Не то чтобы ругали особенно, но и не хвалили.
Нет, не хвалили вовсе. Никто не проронил слова "талант". Но, правда, никто
не сказал и слова "серость", или "бездарность", или "нет никакой надежды",
или "перейти в другой институт". А Борис Георгиевич молчал, пыхтел трубкой
и произнес загадочно: "Что такое Антипов, мы узнаем, когда прочитаем
второй рассказ. Ренар говорил, что одну гениальную страницу может написать
каждый. Все дело в том, чтобы написать триста". И Антипов возликовал: эти
слова можно было расценивать в том смысле, что в рукописи Антипова есть
_одна гениальная страница_! Но антиповский друг Мирон охладил ликование:
сказал, что Борис Георгиевич любит повторять эти слова Ренара. Повторял их
раз восемь.
Возле высокого дома номер семнадцать, на том углу, откуда ведет ход в
проходные дворы - именно в этом доме жил автор в раннем детстве и с высоты
третьего этажа тупо и жадно разглядывал снежный бульвар с черными
деревьями, но Антипов о том не знал, - встретился Антипову Витька Котов,
он же Виктуар, он же попросту Кот, бежавший куда-то своей жидконогой
подпрыгивающей побежкой.
- Ты куда? - спросил Антипов.
- На Арбат. К одной даме. Она такой супчик рыбный делает, закачаешься!
Антипов взял Кота под руку и повлек за собой. По дороге уговаривал:
дама не убежит, супчик можно потом разогреть, а навестить старого писателя
из гуманных соображений - знаешь как замечательно! Кот пошел не
сопротивляясь. По дороге рассказывал какую-то чушь о своих успехах у
женщин, успехи достигались на бегу, на ходу, на лестнице, словом, с
невероятной легкостью, и вдруг спросил:
- Как считаешь, Киянов - писатель ничего?
- По-моему, ничего. Я его до войны читал.
- Ха! До войны мы всякую дребедень читали, - сказал Кот. - Что в руки
попадалось, то и читали. А по-моему, средневатый. У него языка нет.
Интригу вяжет, а языка нет. Вот Михаил Тетерин был - это да! Его приятель.
Вот этот, говорят, был - сила! Они какой-то журнал издавали в двадцатых
горах. Мне один мужик рассказывал. Тетерин, говорит, был кумир молодежи,
хотя выпустил всего две книги: роман "Аквариум" и сборник рассказов. А
Киянов был при нем вроде бы второй номер.
- Что-то я такого не слышал, - сказал Антипов.
- Вот услышал от меня. "Спасибо" скажи. Спасибо, мол, Виктуар
Евдокимыч, что просвещаете меня, горемычного.
- А я с тобой не согласен, - сказал Антипов. - Насчет Киянова. Что ж, и
"Звезда-полынь" - плохая книга?
- Ты серьезно? - Котов захохотал. - Перестань!
- По-моему, вещь недурная.
- А по-моему, плешь.
Антипов вспомнил: на одном из последних семинаров Виктуару крепко
досталось. Борис Георгиевич разнес его рассказ в пух и прах, да и ребята
несли. Одна Сусанна Владимировна лепетала в защиту. И Антипов сказал:
- Сусанна, конечно, больше понимает, чем Киянов.
- Сусанна? - Котов сделал недоумевающее лицо. - Намека не понял. Не по
адресу, мой милый... Это не моя весовая категория...
Остановились перед парадным старого трехэтажного дома на Большой
Бронной. Кот почему-то медлил, не поднимался, а Антипов уже стоял на
верхней ступеньке. Парадное было распахнуто и чернело изнутри каким-то
нежильем. Антипов сюда приходил однажды с ребятами, провожали Бориса
Георгиевича после семинара до парадного.
- Чего-то неохота идти... - говорит Кот в нерешительности. - Черт его
знает, неохота, и все.
- Почему?
- Ну, неохота, брат. Я ему деньги должен. В прошлом году сидел без
стипендии, голодный как пес, ну и попросил сдуру. Какие деньги! Сто
рублей. А у кого просить? Всем задолжал. Сказал: на бумагу. Роман пишу. Он
спросил: "Сколько нужно?" Сотни, говорю, две или три. Ну, говорит, это не
на бумагу, и дал сотню. Отдать я ему, конечно, отдам, да все не
получается, сам знаешь... Опять с февраля стипендию шарахнули, немецкий не
сдал.
- Ладно, пойдем, - сказал Антипов. - Потом расскажешь.
- Постой! Я ж говорю, неловко идти. Или, как думаешь, ничего? Он,
конечно, без моей сотни не обедняет, но как-то все же не то. Я ему, когда
вижу, всякий раз говорю: "Борис Георгиевич, я все помню, ваш должник. У
меня рассказ в "Молодом колхознике" приняли, получу гонорар, отдам". Он
кивает - ладно, мол, хорошо. А у самого физиономия постная. В последнее
время стал как-то раздраженно отвечать и глядит сердито. А тут недавно с
такой злостью: "Одно из двух, Котов, либо отдайте эти несчастные сто
рублей, либо прекратите, ради Христа, постоянно про них вспоминать".
- Все! Пошли! - Антипов тянул Котова за руку. - Чего ты затеял у него
под окнами?
- Нет, постой, дай досказать, - шептал Котов, упираясь. - Этот вопрос и
психологически интересно разобрать. Неужто он такой скупердяй? Или, может,
тут нравственный принцип! А элемент зависти ты не допускаешь? Для него,
конечно, сто рублей - несчастные, для меня - сумма. Нет, это очень
загадочная история. И она мне поперек горла, я лучше последнюю рубашку
продам, лишь бы таких разговоров не слышать. Я их вообще не терплю,
разговоров подобного рода. - Вдруг он повысил голос, стал чуть ли не
кричать, и Антипов подумал: нарочно, чтоб услышали. - А что ж теперь
делать, если взять негде? На семинар к нему не ходить? Руки на себя
наложить? Да если по-честному, по гамбургскому счету, зачем ему эту сотню
у бедного студента тягать? А? Как считаешь, отдавать или нет? По-моему, не
обязательно вроде...
Антипов нашарил в кармане бумажку, протянул.
- Отдадим, и дело с концом! Пошли!
Котов вертел бумажку, глядя на Антипова изучающе и недобро.
- А я раньше мая не смогу соответствовать. Они мне пятый номер обещают.
- В мае отдашь.
- Ну, спасибо. В мае отдам. Пока!
- Ты куда? - удивился Антипов.
Виктуар бежал, подпрыгивая, по мглистой улице прочь.
- Опаздываю, Сань! Спасибо тебе! Отдам!
Антипов смотрел ему вслед и думал: написать рассказ "Рыбный супчик".
Все было ясно, кроме дамы, которая живет на Арбате. У Антипова не было
знакомых дам. Кроме, пожалуй, двух - его собственной кузины Тамары и одной
врачихи, знакомой сестры. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, Антипов
обдумывал: как соединить Кота, рыбный супчик и Тамару? Тихо насвистывая,
нажал кнопку звонка. Дверь отомкнулась, обнаружила почти такую же темноту,
как на лестнице, щелкнул выключатель, зажглось что-то жалкое в невероятной
вышине и осветило женщину, похожую на стог, в халате с головы до пят.
Женщина произнесла сурово и жестко, как слова вердикта:
- Этот звонок не трогать. Им в нижний звонить. А этот не трогать
никогда.
И, шелестя и роняя сухие травинки, поплыла куда-то во тьму квартиры, а
Антипов побрел в другую сторону наугад. Он шел по длинному коридору мимо
закрытых дверей и возле одной из них, сам не зная почему, остановился и
постучал. Седенький приземистый человечек, то ли горбун, то ли просто не
имеющий шеи, уставился на Антипова в тревоге, клоня голову набок, и вдруг
вскричал:
- Ах да! Будьте любезны!
Антипов пошел вслед за седеньким, который пятился и жестами звал
Антипова за собой, они прошли одну комнату, другую, третью, какую-то кишку
из комнат, как в старинных дворцах; и верно, мелькало нечто дворцовое: то
стулья с высокими спинками, то две, три картины, блеснула бронза, но все
выглядело как-то пыльно, неряшливо, вразнобой. При этом фотографии на
стенах, помятые коврики, цветы в горшках. В третьей комнате на полу была
расстелена газета, на которой лежало две стопки трепаных книг без обложек,
каждая стопка обвязана шнурком.
- Здесь! - сказал седенький, показывая на стопки.
- Что это? - спросил Антипов.
- Ради этого мы вас вызывали. Можете смотреть, юноша. Тут все цело до
последней странички.
- Я студент из семинара Бориса Георгиевича... - начал Антипов.
- Меня это не касается! - седенький жестом пресек Антипова. - Кто вы,
что вы, меня не интересует. Ведь вы Маркуша?
- Нет, не Маркуша. Я принес хлеб, сахар и табак, - сказал Антипов, на
что-то сердясь и норовя вынуть из портфеля покупки.
Седенький таинственным образом исчез, затем его голос донесся из
глубины четвертой, еще неведомой комнаты:
- Ваша фамилия?
Антипов назвался. После паузы, наполненной шаркающим движением за
стеной, воркотней голосов, долетел знакомый хриплый слабый бас:
- Антипов, входите, коли пришли...
Антипов вошел. Комната оказалась угловой. Именно здесь протекала жизнь:
стоял письменный стол в бумажном хламе, в книгах, в пепле, к одной стене
тулился узкий диванчик, к другой - тонконогий изящный столик,
загроможденный чашками, тарелками. Борис Георгиевич сидел на диванчике,
запахнувшись во что-то байковое, из-под чего белела ночная сорочка, а
внизу торчали ноги в темно-синих хороших брюках и в штиблетах. Похоже, он
оделся наполовину и почему-то прекратил. Лицо у Бориса Георгиевича было и
вправду больное, опухшее, с набрякшими веками, сощуренные глаза смотрели
сквозь очки высокомерно и, как показалось Антипову, враждебно. Никогда
Антипов не видел у Бориса Георгиевича таких узких недобрых глаз, да и
вообще узнать его было трудно.
- Что это? Спасибо, положите. Бросьте там... - Киянов махнул рукою в
неясном направлении, имея в виду тонконогий столик, а может быть,
подоконник или форточку. - Напрасно вы это. Теперь Гриша тут, он все
достанет, не надо беспокоиться. Впрочем, я вас благодарю. - Сидя на
диванчике, он попытался церемонно поклониться.
Байковый халат, ночная сорочка и весь болезненный, затрапезный облик
Бориса Георгиевича поразили Антипова - он привык видеть его элегантным, в
красивом клетчатом пиджаке, в рубашке с галстуком, с трубкой. Всегда
Киянова сопровождал особый писательский запах _благополучия_: трубочного
табака и одеколона. А тут в комнате воздух был затхловат. И пахло
несчастьем. Все говорило о том, что следует немедленно уходить. И Борис
Георгиевич подталкивал к этому решению - стал вдруг зевать и, залезши
рукою под сорочку, почесывать грудь. Антипов поспешно кивнул и метнулся к
двери. Когда он пробегал третью комнату, его криком позвали назад:
- Одну минуту, Антипов! Хотел вас спросить... Вы что же, собирались
нынче читать?
- Да, - сказал Антипов.
- Рассказ или отрывок?
- Рассказ.
- Мгм. Так, так. Рассказ. Вы сядьте на минуту... Гриша, подай стул.
Сядьте, я вас прошу.
Борис Георгиевич запахнулся в байковый балахон, сел на диванчике
удобнее, нога на ногу, уставился на Антипова хмурым и, как показалось
Антипову, испытующим взором.
- О чем рассказ, если не секрет?
- Ну, как... Трудно объяснить... О молодом человеке вообще...
Описывается завод.
- Какой завод?
- Ну, скажем, авиационный. Который делает радиаторы.
- Понимаю. Благодарю вас. Очень жаль, что чтение не состоялось...
Извините меня... Впрочем, причины уважительные... Скажите, Антипов, а вот
с этими дарами вы сами догадались притащиться ко мне или кто-нибудь
надоумил? Только честно.
- Честно, сам не догадался. Сусанна Владимировна надоумила.
- Что? - Борис Георгиевич даже привскочил на диванчике. - А что я тебе
сказал, Григорий? Вот результаты твоей деятельности!
- Борис, ничего страшного...
- Да не надо было! Кто тебя за язык тянул? - Борис Георгиевич стиснул
руками голову, сполз с диванчика и стал, пошатываясь, мотаться по комнате,
бормоча: - Знаешь, кто ты такой? Ты мелкая провинциальная балда! Извините,
Антипов... Вы ни при чем... Просто этот гражданин вместо помощи и
облегчения умеет все еще больше запутать... Ах, шут с ним! Реникса, как
говорил Антон Павлович.
- Я пойду, - сказал Антипов. - До свиданья, Борис Георгиевич.
- Нет! Садитесь. Сейчас он принесет лекарство, и я почувствую себя
человеком... Признайтесь, Антипов, небось смотрите на меня и думаете: у
старика жидкая бороденка, как у Ван Гога... И ногти серые, нечищеные... Да
и проза у него какая-то серая. Сейчас так не пишут. Сейчас этак длинно,
пышно, развесисто, под Толстого, а у старика какой-то поганый телеграфный
стиль. А? Угадал? Неси, что ж ты стоишь!
Горбатенький побежал, торопясь, приседая на одну ногу, в соседнюю
комнату.
- Григорий Наумыч... старинный друг. Наверное, единственный, кто
остался. Он бесконечно добр. Но от доброты делает глупости. Мы учились в
одной гимназии в Ярославле - он, я и Миша Тетерин. Слышали такого
писателя?
- Конечно, - сказал Антипов, - роман "Аквариум", рассказы...
- Верно! - Киянов посмотрел с изумлением. - Рад за вас! Миша, стало
быть, существует. Это приятно... Теперь скажите следующее, Антипов! -
Борис Георгиевич подобрался, выпрямился и опять стал сверлить Антипова
оком. - Что было вам сказано, когда просили принести эти, эти, эти... -
вытянул руку и теребил пальцами в воздухе, подыскивая нужное слово, - дары
данайцев...
- Ничего, просто сказали, что было бы хорошо... Надо бы навестить...
- Да почем ей знать: _надо_ или _не надо_? - закричал Борис Георгиевич.
- Боже мой, какие странные люди! Видят внешние обстоятельства и пытаются
решать глубинные вещи! Как будто бы _надо_, а на самом деле _не надо_,
черт побери! Вот вы, Антипов, должны помнить - поступки и фразы на
поверхности, а магма внутри...
- Так что не верьте крикам дорогого учителя, - сказал Григорий
Наумович. - Все это кокетство. На! - Он подал Борису Георгиевичу рюмку на
блюдце и спросил у Антипова: - Дать?
- Зачем спрашиваешь? Неси!
- Пусть человек пойдет в столовую и возьмет рюмку. Я ему налью.
Антипов пошел в столовую, там было темновато, он шарил по столу, по
крышке буфета, ища рюмку. Антипов пил водку редко и через силу. Григорий
Наумович зажег свет и, открыв буфет, откуда пахнуло корицей, достал рюмку,
что-то при этом невнятное бормоча. Антипов вслушался: седенький шептал о
невзгодах Бориса Георгиевича. Валентину Павловну забрали в больницу, она
попадает туда регулярно, эта беда ввергла Бориса Георгиевича в другую
беду, и кроме того, обнаружились всякие мелкие неприятности, о которых не
хочется говорить. Недаром нам присылают хлеб и сахар. Он так и сказал
"нам".
- Валентина Павловна, между нами говоря, плоха, - шептал Григорий
Наумович. - Война ее разрушила... Гибель Димы, единственного сына, вот что
их сломило...
- Хотите, я что-нибудь сделаю? - спросил Антипов. - Я могу быть
уборщиком, могу почистить картошку...
- Нет, спасибо, не надо. И кроме того, в этом доме могу помогать только
я, старый хрен и друг...
Вернулись в угловую комнату, и Гриша налил Антипову водки. Антипов
выпил. Только сейчас он заметил портрет юноши - чубатого, насмешливого,
улыбающегося, с папиросой в углу рта, в белой рубашке, с галстуком, -
висел над диванчиком. Наверное, это был сын. Борис Георгиевич смотрел на
Антипова мрачно, в упор, но тот не испытывал никакого неудобства от этого.
Борис Георгиевич сказал:
- Ну что ж? Читайте рассказ.
- Сейчас? - удивился Антипов.
- Конечно. Ведь он лежит, как я подозреваю, в портфеле и ждет не
дождется, когда его начнут читать. Поэтому не испытывайте терпения.
- Вашего?
- Его. - Борис Георгиевич указал на портфель.
Антипов понимал, что читать не нужно, что это глупость, но так хотелось
прочесть! Вынул рукопись и начал читать. Борис Георгиевич вновь водрузился
на диванчик, Гриша набросил на него плед, и Борис Георгиевич, устроясь
как-то плотно, мягко, удобно, закинув руку под голову, стал слушать.
Антипов изредка на него посматривал. Большое мясистое лицо Бориса
Георгиевича с набрякшими мешками щек, седыми бровями, седою щеточкой усов
постепенно клонилось долу и принимало осоловелое выражение, толстые губы
раскрылись, глаза сощурились, и в комнате стал слышен едва уловимый свист,
не оставляющий сомнения в том, что Бориса Георгиевича одолевает сон.
Антипов прервал чтение, сказав:
- В другой раз, Борис Георгиевич. Вы устали, я вижу...
Борис Георгиевич кивнул. По-прежнему держа руку под головой, с
полуприкрытыми глазами, он сказал неожиданно трезво и ясно:
- Пожалуй. Верно, я устал. Но дело вот в чем. Вы помните стихи Тютчева:
"Не то, что мните вы, природа не слепок, не бездушный лик..." Так вот, не
то, что мните вы, литература не слепок, не фраза, не окаянный труд, как
вас учат. Литература - это страдание. Вам не приходилось страдать,
Антипов? Нет? И слава богу. Но значит, пока вам нечего сказать людям. А
учить вас, как делать фразу, мне скучно. Извин
...Закладка в соц.сетях
