Жанр: Драма
Время и место
...сть. Сам провожал. Вещи тащил...
- Ну?
- Вещи - смех, одна корзинка... Два червонца...
Антипов подсчитал, в кармане было шестнадцать. Левочка дрожащими
пальцами сунул бумажки за пазуху и, глядя в сторону, морща лицо, с
ожесточением произнес:
- Черт с тобой: Краснодарский край, станица Лабинская. А больше ничего
не знаю, и не спрашивай.
С этого дня затеплилась мысль, даже не мысль, а фантазия, пустая
надежда: сесть бы как-нибудь в поезд, пускай в бесплацкартный... Встать
перед той, как лист перед травой, внезапно, чтобы ахнула и сказала: "Ты
приехал? Молодец. Я рада..." Потому что все, что происходило в его жизни,
не имело тайны, какой обладала она, исчезнувшая. И это мучило Антипова, и
временами - ночами - сильно. Тайна Сусанны довольно быстро рассеялась, как
речной туман поутру: пригрело солнце, и вместо таинственных очертаний
видны некрасивые ветлы, старая лодка на берегу, дощатый настил для
полоскания белья. В Москве было влажно, душно, лето началось с дождей и
жары, все разлетелись кто куда - на практику, в поездки, на дачи,
некоторые махнули на юг наудалую, рассчитывая покантоваться и отъесться в
богатых колхозах на сборе, например, винограда. И спросить насчет
командировки было не у кого. Но Сусанна оставалась в городе, и Антипов,
поколебавшись - потому что зачем напускать туману, когда все развиднелось,
- отправился в знакомый дом, прихватив по дороге бутылку портвейна "Три
семерки" и банку крабов. Боялся, что встретят холодно, не появлялся здесь
месяца полтора, но выхода не было. Однако Сусанна изумила опять -
вскрикнула радостно, обняла душистыми руками и необмерной грудью,
прижалась щекою к щеке, в мгновенном прижатии было прощение неизвестно
чего и нечто едва уловимое новое, с оттенком товарищества, что было
прекрасно.
- Ты куда пропал, хулиган? - громко, капризно и весело спросила Сусанна
и, схватив за руку, потащила в комнату.
За круглым столом, за которым не раз сиживал Антипов, а до Антипова
Мирон, а до Мирона еще какие-то товарищи, может быть даже Борис
Георгиевич, теперь сидел черный, коротко стриженный Феликс Гущин и смотрел
неулыбчиво, застылым взглядом. Эта застылость не означала ничего плохого,
Гущин всегда смотрел так.
- Те же и пропащая душа, Саша Антипов, - сказала Сусанна. - Надеюсь, вы
не имеете ничего друг против друга? Или, как теперь говорят, вы
_монтируетесь_?
- Вполне, - сказал Антипов.
- Мгм, - подтвердил Гущин.
Пожали руки. Гущин был странный тип, держался особняком, был
неразговорчив, а если разговаривал, то не о том, о чем говорили все, а о
чем-то своем, нелепом. Голос у него был тихий, и он будто совсем не
заботился о том, чтобы его слышали и понимали. Писал стихи, вроде бы
неплохие, но какие-то несуразные, никчемные, печатать их было нельзя - так
говорили ребята из семинара. Кроме того, Гущин занимался боксом, носил на
пиджаке значок мастера спорта, но Мирон утверждал, что значок липовый,
Гущин не боксер, а визионер, галлюцинирует, воображает себя Метерлинком.
Гущин приносил в институт перчатки и после лекций предлагал желающим
поучиться боксерским приемам, стойке, ударам, тому, что может пригодиться
на улице. Раза два и Антипов соблазнялся на такие уроки, но Мирон его
высмеял. Сусанна щебетала, разливая портвейн:
- Чудесно, что вы монтируетесь, слава богу, я устала от несоответствий.
Вы все такие особенные, каждый сам по себе, каждый с комплексами. Я
думала, только у нас, баб, бывают всякие квипрокво, а теперь вижу... Вижу,
вижу! - Хохотала, грозя Антипову и Гущину пальцем, точно уличая в
плутовстве. - Вы хуже нас, мальчики! Намного хуже, должна вам сказать! Но
все равно люблю вас, дурачков...
И обнаженной рукой то ли шлепала, то ли гладила Гущина по плечу.
- Правда, любишь? - спросил Антипов, закусывая крабом.
- Люблю. Вы как кутята, ей-богу, тычетесь ее своими папочками,
тетрадочками туда-сюда, как слепые, беспомощные, а вас гоняют. Только и
делают, что гоняют, бедных... Ха-ха... Хи-хи, боже мой, грех на вас
обижаться... - Прыскала со смеху, на глазах были слезы, и все старалась
выгнуться попрямей, выставить горделиво свою шею почтовой марки. Никогда
он не видел ее в таком состоянии. - Честно, мальчики, я вас уважаю. Я
думаю, какую надо иметь адскую силу воли и несокрушимое честолюбие, чтобы,
несмотря ни на что, вопреки всем очевидностям, рваться...
Тут Гущин прервал оскорбительную фразу - не нарочно, а потому, что
думал про свое - и произнес:
- Человек должен бояться одного - самого себя. Не так ли? Ты, Саша
Антипов, должен бояться Саши Антипова. Вы, Сусанна Владимировна, должны
бояться Сусанны Владимировны...
- Что ты мелешь? Остановись! Вздор! - Она чмокнула Гущина в щеку. - С
какой стати мне бояться себя? Бояться такой милой, доброй, все еще
обаятельной женщины? - И опять хохотала, прыскала, горела пятнами, точила
слезы и вытирала глаза пухлым запястьем.
Антипов видел, что пришел зря. Все же заговорил: где бы достать
командировку? Никого в Москве нет, Ройтек уехал. А командировка нужна
смертельно.
Сусанна предостерегающе вскинула раскрытую ладонь:
- О делах не надо! За деловые разговоры штраф. Антипов, почему ты такой
деловой?
Ну вот, она навеселе, плохо соображает. Не надо было начинать.
- Нет, Антипов, милый, ответь: почему ты такой деловой? А? Приходишь
только по делу? - Она дергала его за руку, требовала ответа, а пылавшее
лицо ежемгновенно менялось: то улыбалось, то смотрело вдруг неприязненно.
- То устраивай тебе Ромку Ройтека, то еще кого-то, то командировку...
Всему учи, во всем помогай... А мне надоело, хочу, чтоб меня учили, мне
помогали... Нельзя же так, Сашенька, исключительно на деловой почве...
Он краснел и мялся, униженный.
- Почему ты молчишь? Опровергай меня. Скажи: "Дорогая Сусанна
Владимировна, это ложь..."
- Да что опровергать... - пробормотал Антипов.
- Вот за это люблю: за то, что честный и простодушный. Такой
честненький, простодушненький эгоистик. В тебе много детского. Но ты себя
воспитывай, вот бери пример с Феликса. Ему ничего не нужно. Художник и
дела - это гадость, это плебейство. Я вас прошу, мальчики, я умоляю, не
будьте деловыми... Правда, Феликс?
- Что? - Феликс глядел нездешними очами в пространство между Сусанной и
Антиповым и вдруг заговорил стихами: - Когда я был маленький, мне было
совсем легко, зимой я ходил в валенках, а летом пил молоко...
Сусанна закрыла глаза. Потом было стихотворение об атомном взрыве, о
конце мира. Сусанна, видно, уже слышала эти замечательные стихи, потому
что шепотом комментировала:
- Больше всего он боится бомбы... Тотальная смерть... А тут когда...
Антипову стихи показались скучными. Когда он поднялся уходить, Гущин
пригласил его во вторник в институт: там пусто, можно в зале позаниматься.
Перчатки он принесет.
Сусанна вдруг бросилась уговаривать Антипова остаться, обнимала его
могучей рукой за шею и другой рукой, вцепившись в Гущина, тянула того
зачем-то из-за стола. Освободиться было непросто. Знакомый душный запах
духов одурял Антипова. Она говорила, что не хочет, чтоб они расставались,
Антипов и Гущин, пусть они будут оба вместе всегда и во всем, они такие
разные и так монтируются. Если сейчас все они расстанутся, будет
невероятно глупо. Но Антипов проявил твердость и вырвался на простор
прихожей.
Сусанна завязывала на его шее распустившийся галстук и, близко глядя в
глаза, негромко, трезво сказала:
- Не огорчайся, командировку мы сделаем. "Молодой колхозник" подойдет?
- Да, - сказал Антипов.
- Вот и хорошо, все будет в порядке. Ты только попроси Бориса
Георгиевича, чтобы написал рекомендацию, а мы сделаем письмо. Будь здоров,
милый. - Она поцеловала его в щеку. - Не пропадай! - И слегка подтолкнула
в спину, когда он шагнул за порог.
Гимназическая подруга тетки Маргариты принесла пакет - дневники
погибшего мужа, который в давние времена дружил с Кияновым. Надо было
Киянову передать. Разговор об этом велся давно, но подруга - Татьяна
Робертовна, тетка звала ее Таней - была до странности нерешительна,
колебалась, мучилась, то готова отдать, то раздумала, и если уж раздумала,
то требовала, чтоб Антипов не обронил Борису Георгиевичу ни словечка. Так
тянулось зиму, весной Татьяна Робертовна заболела, пролежала в больнице
три месяца и теперь решила наконец драгоценность отдать. Почему именно
Борису Георгиевичу? Ведь Киянов вел себя не вполне безукоризненно по
отношению к Мише, то есть к Михаилу Ивановичу Тетерину, мужу Татьяны
Робертовны. Они дружили в юности, потом Миша внезапно - после совершенно
блестящего успеха "Аквариума" - стал знаменитым, Борис ревновал, произошло
охлаждение, а затем случилась трагедия, и Борис проявил себя, ну, скажем,
не на сто процентов джентльменом. Антипов ничего об этом не слышал.
Разумеется, в литературном мире об этом все знают. Антипов не принадлежит
к литературному миру. Он пока еще в предбаннике. Так вот, ничего ужасного
Боря Киянов не совершил, кроме малости: снял фамилию Миши на общей пьесе,
написанной в тридцать четвертом году. Татьяне Робертовне стало невозможно
с ним встречаться, он тоже не горел желанием, сначала позванивал, потом
оборвал, но какие-то деньги, отчисления за пьесу, переводил почтой. Пьеса
патриотическая, она шла во время войны. Сейчас почти не идет. Вот,
собственно, вся подоплека, отчего Татьяна Робертовна сомневалась и
колебалась. А теперь решилась из-за своего состояния. Тетка Маргарита
возразила: какое особенное состояние? Выписали из больницы, вид отличный,
не надо на себя наговаривать.
- Я долго не проживу.
- Татьяна! Зачем ты так говоришь? - воскликнула тетка Маргарита сердито
и одновременно плаксиво. - Пожалуйста, не говори так. Тем более что
неправда.
- Правда. Родственников у меня нет, наследников тоже. Литературный
музей брать не хочет. Кому оставить? Жива, правда, первая Мишина жена, но
ты ее знаешь, я не могу с ней. Лучше уж Боре.
Антипов рассматривал невзрачное мелкое личико в мелких морщинках,
мелких седоватых кудряшках ошеломленно - видел эту женщину не раз и не
знал, что она жена Тетерина, того самого, о котором он слышал, книги
которого пытался достать. Спросил сразу: нет ли чего почитать Михаила
Тетерина? Читает он быстро, за ночь книгу. Полная гарантия сохранности и
тайны вклада. Татьяна Робертовна собрала все мелкие складочки вокруг
сохлого рта, что-то этими складочками томилась выразить, губы пошевелились
немного, но так и не раскрылись, молча покачала головой. Тетка Маргарита
за нее объяснила: ни одной книги мужа у Татьяны Робертовны не сохранилось.
Потом стали вспоминать прошлые годы, гимназию, тетка Маргарита все помнила
хорошо и говорила много, а Татьяна Робертовна вставляла слова изредка и
невпопад, и все что-нибудь про Мишу. Вдруг рассказала про ту ночь, когда
Миша уехал в Ленинград, откуда не вернулся, какой странный сон приснился
ей тогда. Будто в Мишином кабинете возле книжных полок стоит коза, надо ее
доить, а она боится к козе притронуться. Миша говорит строго: "Ты должна
научиться. Это крайне важно". У него была любимая фраза: "Это крайне
важно". Но зачем же, боже мой? Я не хочу! Я не могу! "Нет, ты можешь, ты
будешь. Это необходимо для жизни". И вдруг она слышит, как коза шепчет:
"Совсем просто. Как на швейной машине. Я вас научу". Тут она проснулась от
непонятного страха. На другой день он не позвонил ни утром, ни вечером,
она сама позвонила друзьям, и они сказали, что он уехал к кому-то на дачу,
в деревню Козино. Когда услышала "Козине", сердце оборвалось - поняла, что
непременно что-то случится. Друзья разговаривали весело, ни о чем не
догадывались, а она уже дрожала. Два дня места себе не находила, не было
ни звонков, ни телеграмм, потом помчалась в Ленинград и там узнала. Вот
еще почему никогда Борису не простит - ему позвонили из Ленинграда в тот
же день и обиняками дали понять. Так что он знал. Но ей сказать побоялся.
И она металась в неизвестности, хотя, если бы он сказал, если б она
узнала, если б не потеряла три дня, разве что-нибудь изменилось бы?
Ничего, разумеется. Удар ужаса пришелся бы на три дня раньше. _Но все
равно обязан был ей сказать_. Потом женщины заговорили о болезнях и о
ком-то, кто лечит травами.
Антипов ушел в комнатку, где спал, когда приходил к тетке, и лег на
диван. В комнатке стоял сладковатый запах сухой лаванды. Тетка говорила,
от моли. Антипов думал о Борисе Георгиевиче с жалостью. Он забыл, что
должен к нему поехать и просить насчет командировки. А когда вспомнил и
вышел в большую комнату, Татьяны Робертовны не было.
- Мы думали, ты лег спать. Поэтому Таня не попрощалась, - сказала
тетка. - Знаешь, Таня решила так: она дневники пока что забрала. Ты
сначала спроси, согласится ли он их взять. Ведь он может не согласиться,
ты понимаешь! Зачем же тогда нести?
- Хорошо, - сказал Антипов. - Я спрошу. А если он скажет "да" и она
опять раздумает?
- Несчастная Таня! - вздохнула тетка Маргарита и слабо махнула рукой. -
Чего ты от нее требуешь...
Жарким воскресным днем Антипов спрыгнул с подножки вагона на дощатый
перрон, вокруг был лес, пахло хвоей, сиял и стрекотал июльский полдень,
пассажиры с сумками и рюкзаками тянулись тропкой на бугор, подъем был
крутой, женщины останавливались. Антипов шел налегке, он взял поклажу у
одной старухи и еще сумку у молодой женщины, которая все смеялась и что-то
рассказывала. Дорога шла лесом мимо озера. Было жарко. В озере плескалось
много людей, несколько лодок скрипело уключинами. Местечко было чудесное.
Старуха сказала, что они дошли, кланялась и говорила: "Дай вам бог! Дай
вам бог!" - и это относилось к Антипову и к молодой женщине. Антипов отдал
старухе ее авоську, набитую коробками спичек и буханками хлеба. Молодая
женщина обо всем говорила со смехом. "Меня зовут Гортензия, - говорила она
смеясь. - Можно просто Тезя". Она была в очках, со светлыми волосами.
Спина красная от загара, в веснушках. Гортензия ничуть не стесняла
Антипова. Вообще он заметил, что в последнее время перестал стесняться и
конфузиться по пустякам. И даже теперь, когда шел к Киянову, незваный, с
просьбой, он, как ни странно, не испытывал никакой неловкости - уж очень
хотелось поехать и найти в Краснодарском крае Наташу. Гортензия
остановилась и сказала: "Как жарко! Не хотите искупаться?" Он сказал:
"Нет, сейчас не хочу. На обратном пути". Гортензия взяла у него сумку,
вышла на солнцепек и сразу стала снимать сарафан. Она была широкая в
кости, с длинными ногами. Волосы были как пакля. Может быть, она
красилась. А может, они казались такими белыми на солнце. Не сняв очков,
побежала в воду, плюхнулась и поплыла, держа голову высоко. Антипов
смотрел на нее и вспоминал Наташу. Он вспоминал Наташу даже тогда, когда
думал о другом. Через полчаса стоял перед калиткой в глухом заборе,
нажимал кнопку звонка, слышал лай пса, потом женщина крикнула:
- Борис, ты кого-нибудь ждешь?
Прошло долгое время, прежде чем к калитке подошли, тот же голос
спросил:
- Кто здесь?
Антипов назвался.
- А! Здравствуйте. Вы с Борисом Георгиевичем договаривались?
- Нет, - сказал Антипов. - Но я на минуту...
- Проходите. Только прошу вас, Антипов... - Она зашептала: - В самом
деле, не засиживайтесь, хорошо? Вы извините, что говорю откровенно, без
церемоний, но мы свои люди, правда же? У Бориса Георгиевича неважное
состояние, не хочу его утомлять. И не говорите с ним о неприятном.
Антипов не имел понятия, о чем идет речь, но сказал: хорошо.
Борис Георгиевич встретил радушно, сели на терраске, на теневой
стороне. В большом доме были еще две терраски, внизу и на втором этаже, но
они принадлежали другим людям, тоже писателям. Одного писателя Антипов
видел, в синих шароварах он расхаживал по дорожке, держа руки за спиной, в
глубоком раздумье. Какой-то парень, видимо сын писателя, возился с
велосипедом, поставив его колесами вверх. Борис Георгиевич расспрашивал
про студентов: кто что делает, куда уехал, что написал, интересовался,
конечно, своими любимцами. Антипов рассказывал: Толя Квашнин устроился на
лето в редакцию, отвечает на письма. Володька Гусельщиков уехал на Белое
море, Элла тоже куда-то уехала. А Злата печатает в "Вечерке" театральные
рецензии под псевдонимом Златникова. Дима Хомутович издал в Детгизе книжку
сказок.
- Вот как? - спросил Борис Георгиевич как бы с удивлением и поднял
бровь. Нет, он не выглядел больным или чем-то подавленным, наоборот, вид
имел гораздо лучше, чем в городе: загорелый, улыбающийся, хотя немного
сонный, все зевал и потягивался. Холщовый занавес на терраске надувался и
хлопал, ветер был жаркий, пахло флоксами.
Валентина Петровна принесла стакан морса и бутерброд с кусочками
колбасы. Колбаса показалась Антипову замечательной. Копченая, три
маленьких твердых кусочка. Он уже собрался сказать Борису Георгиевичу
насчет командировки и рекомендации - минута была удачная, Валентина
Петровна вышла, а ему не хотелось ни о чем просить при ней, - но Борис
Георгиевич вдруг наклонился и вполголоса спросил:
- Статейку читали? Я и не знал, что я скрытый декадент. Только молчок,
при Валентине Петровне ни слова! Она переживает...
Валентина Петровна вернулась, неся стакан морса и еще один бутерброд с
колбасой. Борис Георгиевич взял бутерброд, стал вяло жевать.
- Борис, это было для гостя. Как вам нравится? - Она засмеялась, но за
другим бутербродом не пошла, села к столу и стала обмахиваться веером.
Все шло хорошо. Антипов рассказывал о новостях, о том о сем, о болезни
директора, о том, что с сентября приедут корейцы и албанцы, успел сказать
про "Молодой колхозник", намекнуть на рекомендацию, и Борис Георгиевич
кивал благожелательно и говорил "ну да, ну да!", вдруг Валентина Петровна
ни с того ни с сего неожиданным напором сама заговорила о запретном:
- Я не понимаю, у вас такой благостный разговор, а между тем творится
бог знает что. Как вы объясняете появление таких статей, как эта, против
Бориса Георгиевича? Что это значит?
- Валя! - В лице Бориса Георгиевича мелькнул испуг.
- Вы не в курсе? Ну как же, в "Литгазете" статья некоего Петренко -
разумеется, псевдоним, но мы предполагаем, кто за ним скрылся, - о
последней очерковой книге Бориса Георгиевича...
- Валя, я прошу! - Борис Георгиевич взял жену за плечи и твердым шагом
увел с террасы в комнату. Закрыв дверь, вернулся и сел в свое кресло. Стал
выколачивать трубку. Но дверь слегка отворилась, в щели показалось
побледневшее, с блестящими глазами лицо Валентины Петровны.
- Этот человек бывал у нас дома! Я поражаюсь бесстыдству людей! - Дверь
захлопнулась.
- Не обращайте внимания... - пробормотал Борис Георгиевич. Мотая
головой и мыча, как от боли, он стал ходить по терраске, забыв про
Антипова и повторяя: - Не обращайте, не надо.
Он ходил долго, а Антипов не знал, что ему предпринять. Напоминать про
рекомендацию было некстати. Обождать хотя бы минут десять. Чтоб не сидеть
молча, заговорил, о чем просила Татьяна Робертовна: насчет дневников. Не
согласится ли Борис Георгиевич взять?
Борис Георгиевич перестал ходить и уставил глаза на Антипова с
изумлением.
- Вы о ком?
- О Татьяне Робертовне.
- О жене Миши Тетерина, что ли?
- Ну да.
- Да вы-то при чем?
- Я вам рассказывал, вы не слышали. Моя тетка Маргарита Ивановна
училась с нею в гимназии...
- А! Понимаю.
С неожиданной стороны раздался голос Валентины Петровны, она почему-то
оказалась в саду и стояла теперь внизу, возле террасы:
- Не надо брать никаких бумаг.
- Ну почему, собственно...
- Повторяю, брать не надо.
В ее голосе звенела нервность. Борис Георгиевич сопел трубкой,
обдумывая. Было похоже, что оба в молчании решают какую-то сложную задачу.
Антипов вдруг почуял: в воздухе этого дома и сада что-то переменилось. Так
меняется ветер, и внезапно среди теплого дня пахнет севером. Он отчетливо
понял, что прежнего разговора не будет и что эти люди _хотят, чтобы он
ушел_. И тотчас он встал, попрощался, что-то путано объяснил насчет того,
что опаздывает, и пошел поспешно к калитке, вовсе забыв про рекомендацию
для "Молодого колхозника". Борис Георгиевич молча провожал до калитки и,
открыв щеколду, сказал:
- Передайте, что я не понимаю задачи с этими дневниками. Пусть Татьяна
Робертовна позвонит и сама скажет, чего хочет. Я немножко знаю Татьяну
Робертовну и поэтому проявляю осмотрительность. Будьте здоровы!
Он поклонился. Все было другое - и лицо, и взгляд. Пройдя несколько
шагов, Антипов вспомнил про рекомендацию, но возвращаться было невозможно.
Он затронул что-то недозволенное, и все разрушилось. "Черт меня знает, -
думал Антипов, - обязательно влипну в чужую историю. Это какой-то рок -
влипать в чужие истории. Ладно, обойдусь". Он возвращался на станцию
прежней дорогой, мимо озера, и увидел беловолосую Гортензию на том месте,
где они расстались; рядом на песке сидела под зонтиком девочка лет
четырех, тоже в очках. И волосы у девочки были как пакля. Антипов
остановился возле них, колебался: купаться или нет? Было как-то не до
того. Попусту потерял день. И кроме того, он страшно проголодался. Однако
предвечерний зной томил так сильно, что он все же быстро разделся, побежал
по горячему песку и прыгнул в воду. Вода была прохладная, - наверно, тут
был ключ, - в воде плавали кусочки глины и отломившийся от берега дерн.
Гортензия что-то кричала с берега, махала руками, но он не мог разобрать и
без очков ничего не видел - туманное, облитое солнцем, телесного цвета
пятно. Он стал медленно нырять, потом поплавал на спине, лежал недвижно,
раскинув в стороны руки и ноги, и думал: если бы научиться не влипать в
чужие истории. Ведь он чуял, что с дневниками дело неладно. Недаром она
колебалась. Что-то ее останавливало. А он по дурацкому простодушию или,
лучше сказать, по дурацкой беспечности ничего не понял, позволил собой
манипулировать, вот и влип. Когда снова взглянул на берег, увидел, что
Гортензия все еще машет руками - туманное пятно верхним краем дрожало. Он
подплыл ближе, Гортензия кричала: "Дождь! Дождь! Уходите!" Он и не
заметил, как надвинулась туча. Где-то поблизости уже гремело. Гортензия
собирала вещи, схватила зачем-то его рубашку и брюки, а его попросила
взять на руки девочку. Дождь хлынул внезапно и мощно. Мальчишки
бесновались на середине реки, гикая, хохоча, но все, кто был на берегу,
кинулись спасаться под навес дощатого павильончика или под деревья,
которыми была обсажена дорога. Бежать без очков с девочкой на руках было
непросто. Девочка начала плакать, ее мама в купальнике с багровой спиной и
розовыми ногами неслась вперед, как физкультурница, и смеялась. Взбежали
по крыльцу на застекленную верандочку. Гортензия была тоже без очков,
улыбалась бессмысленно, волосы облепили голову, она походила на мальчишку.
Гроза кипела. Все за окном стало белым, как в метель. С треском и гулом
грохотал ливень, молнии раскалывали округу. Девочка вдруг запрыгала,
закричала, стала хлопать в ладоши, мать схватила ее и убежала в комнату.
Антипов сидел в трусах на чужой веранде, оглушенный шумом воды, и думал:
опять? Влезаю постепенно в историю? Он просидел так довольно долго, гроза
неспешно удалялась, ливень стихал, и Гортензия вышла в байковом халатике,
причесанная, в очках и вся розовая, пылающая, как видно, здорово обгорела
сегодня; по-деловому спросила: "Кушать будем?" Он сказал: да. Поели котлет
с помидорами и огурцами, выпили по стаканчику вишневой наливки, стало
хорошо, весело, пили чай. Гортензия рассказывала о своей жизни: она
работала сестрой в железнодорожной поликлинике, девчонка на неделе в саду,
мужа нет, подрабатывает вязаньем, у нее тут много клиенток среди дачниц.
Все это сообщалось со смехом. Антипов чувствовал, что может позволить себе
с этой женщиной многое, но она ему как-то не нравилась. Хотя она была
красивая, белокурая, со спортивной фигурой, такие женщины ему, в принципе,
нравились. Но в ней было что-то не то. Подъехал мотоцикл, затопали по
крыльцу, вошли двое; один, белобрысый, широкий, с пологими плечами и без
шеи, как медведь, спросил: "Это что за какашка тут сидит? Возьми-ка его!"
Второй взял Антипова за руку и с силой дернул из-за стола. Гортензия
закричала, белобрысый втолкнул ее в комнату, запер дверь, Антипов успел
подумать: "Ну вот... - и почувствовал удар под ребра, отчего исчезло
дыхание, затмилось все, кроме догадки: - Это, наверно..." Еще был удар в
ухо, коленом в лицо, потащили, толкнули с крыльца, и он растянулся на
мокрой земле. Белобрысый кричал: "Еще раз тебя застану, поедешь отсюда на
катафалке!" Антипов не мог шевельнуться, из носа и губы текла кровь, но в
сознании блеснула мысль: рассказ под названием "_Цепь_". Ведь началось с
того, что он предложил женщине понести сумку. Разумеется, надо все
усложнить, цепь событий должна быть длинной, может быть, в несколько дней
и даже лет, герой может на женщине жениться... Дыхание возвращалось,
Антипов сел и огляделся - ничего подходящего вокруг не было. Он выворотил
из земли замшелый кир
...Закладка в соц.сетях
