Жанр: Драма
Время и место
... то в бригаду
такелажников. Тут как раз прибыли из Сибири станки и оборудование двух
цехов, эвакуированных в сорок первом году, и надо было таскать,
монтировать, людей не хватало, из каждого цеха выделяли троих, четверых, а
из нашего инструментального всегда брали двух станочников и Сашку
Антипова, иногда еще меня. Но Сашку непременно. Он ни от каких трудов не
отказывался. Смотришь, к концу дня идут по коридору двое: впереди Виктор
Иванович, сухолицый румяный туберкулезник, подтянутый, щеголеватый, с
портфелем и с папиросой "Казбек" в золотых зубах (курить Виктор Иванович
давно бросил, но коробку "Казбека" носил с собой для угощенья и всегда
жевал незажженную папиросу), а позади плетется, согнувшись, с мешком за
плечами, заморенный, взмокший, в запотевших очках Сашка Антипов. И лицо у
него такое серое, безропотное и все же горделивое. Никому не жаловался на
то, что Зенин угнетает, да, может, и не замечал этого. А в мешках мы
таскали инструмент. Лев Филиппович постоянно что-то где-то добывал,
выпрашивал, выменивал, и два его агента без устали колесили по московским
складам, конторам, заводам, базам, а то ездили и за город, в Люберцы и
Томилино.
И все шло чередом до истории с картошкой. Тут Лев Филиппович
переборщил. Настала минута, когда выдержка его покинула - вообще-то он был
терпеливый и хитрый, отменного здоровья, по этажам и коридорам не ходил, а
бегал, в столовой с мискою щей тоже всегда впобежку, разговаривал быстро и
не очень внятно, в черных маслянистых глазах что-то неистощимо сверкало, а
на заводе он проводил дни и ночи, часто ночевал в отделе на кожаном
диванчике, - и вот выдержка Льва Филипповича покинула, и он спросил у
Сашки прямо: "Скажи, намерен ли твой родственник выполнить обещание?" -
"Какой родственник?" - "Который в главке. Который звонил Василию
Аркадьевичу насчет тебя". Сашка не понимал, о чем речь. Он ничего не знал
про главк. Никаких родственников, кроме сестры, у него в Москве не было.
Тут, видя Сашкино недоумение и не поверив ему, Лев Филиппович заорал в
ярости: "Да какого дьявола ты мне нужен? Мне нужны винторезные станки, а
не грузчик, который сочиняет стишки! Какой от тебя прок отделу?" Крик
происходил в мастерской, неподалеку были Люда и Надя, и мы все трое -
Терентьич молчал - вступились за Сашку и сказали, что он малый
трудолюбивый, исполнительный, работает хорошо и прок от него есть. Лев
Филиппович, рассердившись, убежал и так хлопнул дверью, что задрожало
стекло, как во время зенитной пальбы. Терентьич, втайне довольный - даже
улыбки скрыть не мог, - сказал, что, видно, от Василия Аркадьевича,
главного инженера, нашему Льву проборка. "Да разве винторезные достанешь?
Они нынче на вес золота. Тут не психовать надо, а головой думать". Весь
день Лев Филиппович был в дурном настроении, на своих отдельских рычал,
цеховых кладовщиков гонял и распекал по-пустому, и ходить к нему с
"требованиями" боялись. За весь день подписал только два "требования", а
остальные - или нету в наличии, или вам это без надобности, или
обойдетесь. Но вечером прибежал в ЦИС будто бы что-то найти, зашустрил
между стеллажами, Терентьич за ним - хоть не вплотную, но из вида не
упускал - и потом мимоходом Сашке: "Ты меня извини, Антипов, погорячился.
Я тебе глупость сказал, не обращай внимания, ерунда. Я к тебе отношусь
неплохо". И Сашка добродушно ответил: "Да ладно, Лев Филиппович, я уж
позабыл". Он, конечно, не позабыл, но думал с досадой не о Льве
Филипповиче, а о сестре Людмиле. Догадался - это она устроила пакость с
якобы родственником из главка. Пожали друг другу руки, и, уже уходя, Лев
Филиппович подмигнул Сашке и сказал вполголоса: "Ты все же насчет станков
побеспокойся. Если я эту винторезку не достану, они мне голову отвинтят.
Или отрежут, как хочешь". Сашка тут прямо завопил в голос: "Да я-то при
чем, Лев Филиппович? Я этого типа в глаза не видел!" Лев Филиппович качал
рукой успокоительно, улыбался. "Ничего, ничего, сделаешь,
познакомишься..."
Сашка ушел домой убитый, поругался с сестрой, не разговаривал с ней
целую неделю. Она уж сама, чтобы примириться с братом и как-то ему помочь,
пошла к тому типу домой, просила насчет станков, но тот отказал. Все у
Сашки разладилось и становилось хуже. И чем больше на него сердилось
начальство - а Лев Филиппович, хоть вроде бы и извинился, продолжал на
Сашку дуться, копил раздражение, верил в то, что Сашка силен по части
винторезных станков, но не хочет действовать, потому что ленив,
неблагодарен, и Терентьич, заметив перемену начальства, стал тоже
придирчив и злобноват, - и чем более это становилось заметно, тем скорее
исчезала моя давешняя неприязнь, и Сашка начинал мне нравиться. Я
удивлялся тому, как спокойно и миролюбиво он все переносит. Нет, я бы не
смог! Я бы давно расплевался с Зениным, а старика за его придирки и
нудность послал бы куда подальше. И меня бы Терентьич не заставил идти за
табаком, тем более менять табак на капусту. Дудки! У них с Сашкой вышел
спор. Табачная фабрика была напротив, через переулок, и, когда грузовики с
тюками табачных листьев медленно подъезжали снизу и разворачивались, чтобы
въехать в ворота, мальчишки успевали крюками зацепить и сбросить на землю
один или два тюка. Потом торговали листьями на Тишинском рынке или тут же
у завода, меняли на хлеб. И на капусту. Нам давали иногда сверх карточек
кое-что - например, суфле и капусту. Ведь мы делали радиаторы для
самолетов. Суфле было из сои, сладковатая кашица, похожая на раскисшее
мороженое довоенных времен. Но главное достоинство суфле, за что все его
любили, заключалось в том, что его давали в подарок, по безлимитным
талонам. Оно так и называлось "безлимитное суфле". Его можно было только
съесть, набить им живот, а капусту еще можно было поменять на что-то
хорошее. И вот Терентьич попросил Сашку - он, впрочем, никогда ничего не
просил, а ворчливым тоном полуприказа сообщал свой приказ в пространство -
взять, когда пойдет обедать, его, Терентьича, кочан и поменять у пацанов
на листья. Сашке почему-то браться за это не хотелось. Он сказал - не
пойду, потому что пацанов гоняют, а тех, кто покупает, могут забарабать
как скупщиков краденого. Но на самом деле не хотел, верно, угождать
старику. Терентьич стал над ним тихо насмехаться: "Да ты, видать, храбрец!
Вон ты какой? Забарабают его... Да весь завод покупает... А я думал, тебя
из-за плохого зрения не берут!" Сашка молчал, терпел, потом вдруг крикнул:
"Ладно, заткнись!", схватил стариковский кочан и убежал. И было ясно, что
непременно с ним что-то случится.
Через десять минут Льву Филипповичу звонок из проходной, затем из
комендатуры. Беда! Лев Филиппович пришел к нам в мрачной ярости,
набросился сразу на всех. Сашку назвал кретином, Терентьича почему-то
старым кулацким валенком и с криком: "У меня от дел голова пухнет, а тут
еще из-за дерьма неприятности!" - помчался в заводоуправление на правеж.
Он мог от Сашки отречься запросто. На кой ему Сашка нужен? А блюстители
порядка решили завести уголовное дело, чтоб другим было неповадно,
дирекция табачной фабрики требовала беспощадности. Объясняли так: "Наша
продукция тоже военная. Табак идет на фронт. Расхитители отнимают радость
у бойцов и подрывают дух армии. Надо судить их по законам военного
времени". И вот Сашка попал в такой переплет. Потом-то оказалось все еще
более грозно! Мы перепугались, Сашку целый день не выпускали из
комендатуры, и мы не сразу узнали, что произошло. Лев Филиппович
рассказал, возмущаясь кретинизмом Сашки: Сашку окликнул охранник, дежурный
во дворе столовой, в ту минуту, когда малолетний преступник ссыпал из
газеты в Сашкину шапку листья. Окликнул лениво и беззлобно, на что надо
было реагировать простым бегством или хотя бы уходом быстрым шагом в любую
сторону, лучше на улицу. Мальчишки это и сделали, но наш обалдуй остался
стоять, тупо глядя на охранника. Свидетели говорят, что было впечатление,
что человек в столбняке. Ну, охраннику ничего не оставалось делать, как
подойти и спросить: почему и на каком основании? И этот тип отвечал все по
правде. Теперь его нельзя было отпустить, и охранник поволок его через
проходную в комендатуру. Наш комендант, как известно, далеко не светильник
разума. И вот сошлись: упрямый кретин и далеко не светильник разума. Лев
Филиппович вошел в комнату в ту минуту, когда комендант, бешено стуча
кулаком, допытывался: чей кочан? А Сашка, бледный, но спокойный, твердил:
"Этого, разумеется, я вам сказать не могу". Все было вздором - и то, чего
допытывался комендант, и бессмысленное запирательство Сашки, - но,
странным образом, вздор разрастался, тяжелел, наливался силой, и хотя
Сашку выпустили из комендатуры, была вызвана милиция, и у него взяли
подписку о невыезде. А на другой день, лишь только Сашка пришел в
мастерскую, его потребовали в отдел к товарищу Смерину. И он провел там
глухо весь день. Мы не знали о нем ничего.
День был на редкость тихий, без людей. Из цехов не приходили. У
Терентьича от переживаний открылась язва, и он лег в больницу. Слесарь
Лобов, тощий угрюмый мужик, страдавший астмой, пользуясь отсутствием
Терентьича, весь день точил наборные, из плексигласа мундштуки, а я к
вечеру зашел на склад: покурить и поговорить с женщинами. Надя меня чем-то
влекла. Может, тем, что глупый Терентьич продолжал нас подозревать и даже
повесил замок на абразивной кладовке, а Надя от этого нервничала и стала
меня сторониться. Но теперь, когда Терентьича не было, она изменилась: без
смущения смотрела на меня, разговаривала просто и терпеливо, зато меня,
как говорится, будто мытуха разбирала в ее присутствии. Все хотелось ее
проверить насчет одной смутной догадки. Говорили мы про Сашку: как вначале
он всем не нравился и как теперь - хоть и с шутками, со смехом - мы его от
души жалели. Просто не верилось, что из-за пустяка - да все подряд эти
листья у мальчишек рвут - может случиться плохое. Но время было жесткое,
смертью насыщенное, и мы делали радиаторы для самолетов. А у товарища
Смерина лицо было как сургуч, брови черные и усы черным квадратиком.
Больше всех перепугалась горбатенькая Люда.
- Ой, не верю, что Лев его выручит! Пропал парень...
- Да ничего! - говорил Виктор Иванович беспечно, а на деле злорадствуя.
Он с Сашкой не любил ездить, потому что тот всегда заводился с ним спорить
по всякому поводу и вообще норовил показать, что он грамотней. - Постирают
малость и повесят сушиться. Он ведь упрямый козел.
- Ой, что вы, Виктор Иванович! Он простой, Сашка...
- Балда он, а не простой. Книг начитался, а ума не вынес. И водку пить
не умеет. Маленькими глоточками пьет, как чай.
- Кто его научит? Он же сирота, горемыка, - не унималась сердобольная
Люда. - Ни матери, ни отца...
Прибежал Лев Филиппович, схватил какой-то инструмент и мимоходом - или,
лучше сказать, мимобегом - сообщил, что Сашка все не признается, чей кочан
и кто послал. Оттого держат. Хотят добиться. Хотят показательный шум
устроить и наказать примерно. А этот тип дурацким поведением своим
потворствует.
- Они еще придумают, будто я посылал на табак менять! А что? Неплохая
идея! Хотя всем известно, что я не курю... - Лев Филиппович махнул рукою
то ли в досаде, то ли в испуге и умчался.
И было неясно, предпринимает ли что-либо, чтобы Сашку спасти, или
вправду рукой махнул? Потом через секретаря директора, знакомую Виктора
Ивановича, узнали: предпринимает. Был у директора. Разговаривал с
парторгом завода. Ну, и с Олсуфьевым, Василием Аркадьевичем, главным
инженером, имел, конечно, беседу, потому что Сашка возник отсюда, от
Василия Аркадьевича. Но минута была невезучая - конец месяца, никому ни до
чего. Директор сказал: "Вы чужую работу на меня не наклячивайте. Я в дела
охраны не вмешиваюсь". Сашку вечером из комендатуры не выпустили, остался
там на ночь, а утром пришел человек и пригласил меня в заводоуправление к
товарищу Смерину. В натопленной жарко комнатке сидел краснолицый, с черным
хохолком Смерин и, откинувшись назад, рассматривал меня издали, голову
слегка клоня набок, как художник, всматривающийся в модель.
- Догадываетесь, зачем вызвали?
- Нет, - сказал я. - То есть, может быть, да...
- Может быть? Ничего себе - может быть...
Смерин покачивал головой и хмыкал, как бы пораженный наглостью моего
ответа. Я впервые был здесь и впервые разговаривал со Смериным. В его
манере говорить отрывисто, с паузами была какая-то многозначительность. Он
будто все время предлагал собеседнику догадаться о чем-то главном. Вдруг
спросил:
- Вы хороший физиономист?
- Не знаю, - сказал я.
- Посмотрите на карточку. Видите этого человека? На кого он похож?
Протянул мне карточку. Мужчина средних лет, черноволосый, в пенсне, в
светлом тесном костюме, в белой рубашке, в галстуке, держит на коленях
кудрявого пацана лет пяти. Я сказал, что человек незнакомый. Никогда не
видел.
- Вы правы. Его не видели. А этого видите каждый день. - Он ткнул
пальцем в пацана. - Перед вами фотография Антипова, отца того техника по
инструменту, который задержан при попытке купить табак, похищенный с
фабрики. Будет показательный суд. Руководство фабрики взмолилось: положите
конец грабежам среди бела дня! Мы обязаны действовать и ударить воров и
спекулянтов по лапам...
И затем вопрос: кто дал Антипову приказание купить табак? Я сказал, что
не знаю. Знаю лишь, что Антипов не курит и табак ему не нужен. Это было
правдой, Сашка закурил через два года. Смерину мой ответ не понравился.
- Покрываете? - Зажмурил один глаз, а другой, черный, мохнатый, уставил
дулом в меня. - Неправильно делаете. Зря, зря. Имейте в виду, теперь
всякий пустяк, хотя бы такая мелочь - ну, табачку схватили у мальчишек,
какой грех! - имеет другую подкладку. Ты согласен?
- Да, - сказал я. - Хотя подкладку можно, конечно, подшить...
- Это как?
- Ну, как подшивают...
Смерин ударил ладонью по столу.
- Ты шутки брось. Подкладку не шьют, а обнаруживают. Понятно вам? А
думаете, случайно у вас в гнездышке Черепова горбатая, курильщица
неистовая, так ведь она монашкой была, пока монастырь не закрыли и всем
дурам под зад... А старичок завскладом? Вот хитрая лиса! Все чужими
руками. А сам чуть что - язва открылась, и в больницу нырнул. Старичок из
раскулаченных, нам хорошо известно. Он в Москве с тридцать второго года.
Еще Новикова Надежда, тоже фрукт: дома муж-инвалид, а она... чего
стесняться? Война все спишет. Ну, и вас два гаврика. И как это вас всех в
одно место сунули? А что делать, когда людей нехватка, скажи? Вот вы и
пользуетесь, господа хорошие. - Глядел сурово и черные брови над
переносьем сводил. - Я бы вас, конечно, сюда на работу не взял. Да за всем
не уследишь. Война, брат, великая, и победа будет громадной ценой...
Я сидел смирно, слушал, вникал, старался понять. Вдруг открылось:
главное неудовольствие не против Сашки, не против бывшей монашки или
раскулаченного Терентьича, а против Льва Филипповича Зенина. И надо
узнать: случайно или не случайно подобрались люди? Зенин, разумеется, не
сам подбирал, а кто-то ему подбрасывал. Антипова, к примеру, кто? Не
главный ли инженер Василий Аркадьевич Олсуфьев? Было бы важно уточнить. И
насчет Череповой: не ведет ли религиозных бесед, не приносит ли каких-либо
книг? Я отвечал то, что знал. А не знал я ничего. Олсуфьева в глаза не
видел. Религиозных бесед не слышал. Многозначительность разговора
становилась все туманней. Дело запутывалось. В его глазах я был человек,
не пользующийся доверием - он сказал прямо, - и, однако, он откровенничал
и даже просил моей помощи. Но помочь я не мог, ибо ничего не знал. Про
Олсуфьева слышал, но про его заместителя Майданникова впервые. Про табак и
капусту, с чего все началось, мы оба забыли. Но когда он неожиданно встал
и сказал: "Вы свободны!" - я спросил: а если обойтись без показательного
суда? Он ответил: "Все зависит от Антипова. И от тебя". Я не стал
выяснять, что он имеет в виду.
Когда вернулся в мастерскую, Сашка был там; согнувшись над тисками,
пилил ожесточенно матрицу. У него всегда, когда работал, появлялось в лице
и во всей фигуре выражение судорожного и несколько суетливого напряжения.
Терентьич учил его: "Легше, легше! Чего на тиски, как на бабу, жмешь?" Я
спросил у Сашки:
- Спал ночью?
- Почти нет.
- Почему не отпускали?
- Отпустили, да поздно. Метро не работало. Я там остался, да не спалось
ни черта... - Он помолчал, вытер запястьем пот со щек. Лицо было грязное.
- Не пойму, чего хотят.
- А все-таки?
- Кто их знает. Наказать для примера, что ли.
- Ну, а ты?
- Что я? Наказывайте. - Сашка пожал плечами. - Я не возражаю.
Шла война, были нужны самолеты, мы делали для них радиаторы, а все
остальное не имело значения. Подошла Люда и, глядя на Сашу радостно -
глаза лучились, - шепнула:
- Слава тебе господи... Я за тебя молилась...
- Ну! - сказал Сашка. - Это здорово.
Он ждал, что в мастерскую придет Надя, но той было некогда. Она
осталась в ЦИСе главной, пока Терентьич лечил в больнице язву, сиречь
перепуг. Через три дня Терентьич явился - исхудалый, тихий, в серебряной
бороде, шаркал по цементному полу, как истинный старик, ничем не
интересовался, а на Сашку смотрел робко и с ожиданием. Но Сашка ему
рассказывать не стал. Терентьич узнал от женщин. Как-то утром вынул из
кармана и протянул Сашке свернутый кольцом старый, трепаный, из толстой
кожи пояс:
- Возьми-ка... А то, гляжу, твой не годится... Штаны потеряешь... -
Глядел хмуро, без улыбки. - От сына остался.
Сын Терентьича, сапер, погиб в сорок первом. Терентьич никогда о нем не
говорил, будто не было сына, не было горя, и вообще на судьбу не
жаловался. И поэтому теперь, когда заговорил да еще подарил сынов пояс,
все удивились. Какая-то сила в душе Терентьича, делавшая ее, душу, тугой и
жесткой, ослабла. И перепуг еще лихорадил старика, потому что антиповское
дело не кончилось. Старику бы посидеть в больнице еще деньков пять, но
страх за стеллажи - а вдруг что случится с замечательными корундовыми
резцами и тончайшими, грифельного цвета надфилечками в вощеной бумаге? -
этот страх пересилил. Лев Филиппович целую неделю был мрачен, ходил по
коридору, не поднимая глаз, молчком, разговаривал отрывисто, и понять было
нельзя, на каком мы свете. Говорили, будто его тоже вызывал Смерин и Лев
Филиппович вернулся от него серый от злости и с маху зарезал громадное
"требование" пятого цеха - сократил вдвое. Получился скандал, Лев
Филиппович и начальник пятого орали друг на друга на лестнице. Начальник
пятого орал: "Правильно говорят, разогнать вашу шарашку пора!"
Я боялся: разгон начнется скоро. К тому дело шло. Вечером я забрел в
ЦИС, к раздатчицам, и, проходя мимо стеклянной переборки с окошком,
услышал, как Надя вполголоса рассказывает: "Я говорю, напишите, говорю,
наркому. Надо же, говорю, парня спасать. А он: что мне, больше всех надо?
А мою башку кто спасет? Ах ты, говорю, такой-сякой, если, говорю, не
напишешь, не рассчитывай..." - тут она прыснула, зашептала неслышное. И
горбунья шептала, обе смеялись. Я остановился в дверях - заходить или нет?
Шепот и прыск женщин меня не ободрили. Но Люда увидела через стекло,
замахала длинной, как у обезьянки, быстрой рукой.
- Поди сюда! Поди, поди, поди!
Я зашел и сел на ящик рядом со столиком.
- Наш-то со Смериным поругался - страсть! - зашептала Люда, глаза
лучистые от волнения враскос.
- Откуда знаете?
- Сам рассказал. Одному человеку. Снимайте, говорит, меня с работы и
отправляйте на фронт, хоть в штрафбат. Я давно прошусь. У меня, говорит,
немцы всю семью побили, так что на фронте мне интересней. Решайте.
- А Смерин?
- Не беспокойтесь, сказал, без вас решим. Засорили, говорит, отдел
чуждым элементом. А наш ему... как же он сказал-то, Надя?
- Он сказал: ваша забота - элементы, а моя - инструменты. Как-то вроде
этого, остроумно.
Женщины смеялись, поглядывая на меня лукаво. Я понял, какому _одному
человеку_ Лев Филиппович рассказывал. Что-то подобное я подозревал,
поэтому не особенно огорчился, когда подтвердилось. Огорчился, конечно, но
не смертельно. Я спросил: будет ли Лев Филиппович выручать Сашку? Есть ли
у него возможности? Надя сказала:
- Будет. - И добавила, помолчав; - Возможности небольшие есть. Никакого
суда он, конечно, не хочет и будет противиться всеми силами. Ну, а что
получится...
Она развела руками. Я поверил всему, что она сказала. И в первую
очередь своей догадке. А Сашка жил в странном спокойствии, не ведая о том,
что бури вокруг него и вокруг всех нас не стихают. В выходной день
уговорились пойти в кино. Февраль был на исходе, сырой, ледяной, скучный.
И вот, возвращаясь после сеанса - смотрели "Большой вальс", нас обоих это
сильно растрогало или, лучше сказать, разобрало - и спускаясь быстрым
шагом по улице Горького к метро, торопясь домой до начала комендантского
часа, то есть до половины двенадцатого, мы неожиданно разоткровенничались.
Я рассказал про Олю, про то, как она приехала летом ко мне и провела вечер
и ночь с моим другом, как я ее презирал, и жалел, и мучился, и в октябре
сорок первого с нею простился, она сейчас в эвакуации неизвестно где, но я
не могу ее забыть. Какие бы женщины ни попадались на моем пути, я мысленно
возвращаюсь к Оле. Между прочим, она несколько похожа на Дину Дурбин.
Такой же овал лица и такая же улыбка. Нет, я не могу ее забыть, хотя она
меня предала. Сашка тоже рассказал историю, случившуюся недавно. Он пришел
в ЦИС, разговаривал с Надей и Людой, Терентьич болтался тут же поблизости,
у стеллажей, и вдруг погас свет. Отключили ток по всему заводу. Внизу
перестал бухать пневматический молот, наверху стало тихо, замолчали станки
инструментального, и стеклянная переборка не звенит. Терентьич путается в
потемках, ворчит: "Где свеча? Людмила, ищи свечу!" Люда ничего не найдет,
тыркается, спотыкается, бедная, а Сашка сидит на стуле молча. Свечу не
нашли, Терентьич, ворча, ушаркал вдоль переборки к выходу, а Сашка
оцепенел, потому что минута единственная: Надя вблизи, и тихо, и тьма.
Вдруг голос Нади: "Саш, хочешь закурить?" Рука легкая выпорхнула из тьмы,
прикоснулась к плечу, к щеке, к губам, сердце стучало, рука с легкими
пальцами - в них легкое дрожание - замерла на губах, остановилась как бы
впопыхах, как бы в забывчивости, ощупывая тьму, на одну лишь секундочку
или на две, потому что во вторую секунду он губами ответил легким пальцам.
Не успел еще ничего сообразить, где-то чиркали спичкой, скрипел стул,
вдруг загорелось. Он сидит за раздаточным столиком, с другого края у того
же столика Люда, а Надя далеко. Не ее рука. Какие нежные, бестелесные
пальцы у горбуньи! Надя курит спокойно, протягивает издали папиросу Сашке
- да ведь он не курит, Надя все забывает, - а горбунья закрыла пальцами
лицо, склонила голову, черную, гладковолосую, как перья старой большой
вороны, низко к столу и лепечет что-то беззвучно.
- Знаешь, был, конечно, момент ужаса... Нет, вру... Неправда... -
бормотал Сашка. - Момент какого-то переворота... Все вдруг
переворотилось... Но дело в том, что Люда ведь хорошая, она самая хорошая,
наверно, среди нас... У нее пальцы добрые... Она меня пожалела... Но тот
миг, когда я вдруг поверил, возликовал - до безумия, понимаешь? - был миг
такой силы... такого...
Не объяснил чего. Я понял - счастья. Это случилось с ним в
инструментальном складе в феврале сорок четвертого, днем, во мраке, когда
обрубили ток и когда шла война, пожиравшая радиаторы для самолетов. У меня
сжалось сердце от сочувствия к нему. Сказать ему? Предупредить? Так и не
решился.
Наступил март. Лев Филиппович прибежал однажды в мастерскую, накинулся
на Терентьича и на нас с гневом:
- Где штампы А-12? Все бросить, ремонтировать штампы! Что за публика?
Что за разгильдяи? Вчера русским языком было сказано: с утра все к черту,
только штампы, штампы и штампы! И стоит ли из-за вас головой колотиться в
стенку? А? Ну? - Он пробежал мимо верстака, вернулся бегом обратно и
сказал: - Антипов, можешь писать стихи дальше. Тебе будет объявлен строгий
выговор и больше ничего. Смерин меня запомнит! Пусть он скажет, где такой
инструментальный отдел, как у нас! Где такой фонд сверла? А такие фрезы?
Вся Москва к нам бегает, попрошайничает. От Зенина освободиться легко, а
что дальше? Кстати, Антипов, я звонил твоему родственнику в главк. Имей в
виду, он сказал, что никакой твой не родственник и тебя не знает. Но я
нажал на другие рычаги... Что вы делаете, Терентьич?! - вдруг заорал он не
своим голосом. - Кто берет для этой цели ножовку?
Он подскочил к Терентьичу, вырвал из его рук ножовку и отбросил ее с
отвращением, после чего устремился на склад, и я видел через стекло, как,
пробегая мимо стола раздатчиц, он прикоснулся к золотистой голове Нади,
потрепал ее мгновенно и исчез за углом стеллажа. Потом Надя рассказала
Люде, а Люда по секрету мне, как Лев Филиппович признался: "Я б его не
стал выручать, да вдруг вспомнил: он сирот
...Закладка в соц.сетях
