Жанр: Драма
Американская история
... чем я, и, наверное, так
и есть. Наверное, вы правы, - повторил он. - Впрочем, мне сложно судить. Знаете, я плохо
помню то, что со мной произошло недавно, например, что со мной приключилось год или два
назад. Вернее, если вспоминать, я вспомню, но в голове не фиксируется, не остается в активном
запасе памяти. То, что я помню хорошо, все почему-то из далекого прошлого, иногда из очень
далекого. Странно, да? - Этот вопрос не был обращен ко мне. - И главное, я не понимаю,
почему так происходит. - Он покачал головой. - Так что мне сложно судить.
Зильбер замолчал. Но потом как будто спохватился, как будто вспомнил что-то:
- Например, я не помню отчетливо своих детей в возрасте шестнадцати, двадцати,
тридцати лет, но я помню их, когда им год, как я купаю их в ванночке. Или когда им пять, и я
читаю сказку перед тем, как они уснут, хотя что происходило после, наверное, в более важные
для них периоды жизни, не помню.
Он в первый раз упомянул о своих детях, я и не знала даже, что у него есть дети, хотя,
конечно, почему бы и нет. Я слушала внимательно, я уже привыкла его слушать и научилась
получать удовольствие от его рассказов, замечаний, наблюдений.
- Вообще, Марина, время - странная, неоднозначная штука, и весьма, простите за
банальность, относительная. Время меряется не секундами, минутами, часами, а восприятием.
Впрочем, это скорее философский вопрос о субъективности времени, и я не хочу в него
вдаваться, так как недостаточно сведущ. Опять я отвлекся. Говоря, что время неоднозначно, я
хотел сказать о другом. Смотрите, мы проживаем день и ругаем его, что он так быстро прошел.
Перед нами мелькают недели: понедельник-пятница, и опять мы не замечаем пролетевшего
месяца и пугаемся, когда убеждаемся, что прошли годы, и время нам кажется стремительным,
мгновенным, и эта скоротечность пугает нас. И тем не менее в какой-то момент мы осознаем,
что жизнь длинна, подчас очень длинна, и именно поэтому из памяти выпадают целые пласты,
но если их вдруг оживить хотя бы частично, то удивишься, как долго и много прожито. Более
того, все эти мелькающие дни, недели, месяцы, годы не просто проходят мимо, а оседают,
наслаиваются друг на друга и скапливаются в массу, которая начинает давить. С возрастом
жизнь начинает казаться не только длинной, Марина, она становится утомительной. У меня
были пациенты, в основном, конечно, старые люди, которые, будучи и психически и в целом
физически здоровыми, не хотели жить по одной причине: потому что они устали. У них все
шло хорошо и материально, и в семье любящие дети и внуки, и депрессия отсутствовала - они
просто устали жить.
- И что, они пытались покончить с собой? - спросила я, вздрогнув от знакомого слова
"депрессия", сразу вернувшего в мое сознание невидящие глаза Мэрианн.
- Нет. В этом-то и отличие их состояния от болезни. Они не были больны и поэтому не
желали смерти, они просто устали от жизни, потому что ее было слишком много. Это даже с
временной продолжительностью напрямую не связано, это сложнее, больше - с плотностью
жизни, а не с ее длиной. Но в любом случае, если бы в тот момент им пришлось умирать, они
бы не испугались, а приняли смерть как естественное освобождение от утомления жизнью.
По-моему, кстати, так как раз у Толстого, впрочем, про Толстого вы лучше знаете.
- Но это в принципе идеальная ситуация, - не возразила, а скорее дополнила я, - когда
человек, подходя к концу жизни, понимает, что был достаточен, что исчерпал жизнь до дна и
что смерть - ее естественное продолжение, Не было ли так изначально задумано природой?
- Не знаю, сложно это. - Зильбер был по-прежнему задумчив. - Может быть, вы и
правы, но и жить до последнего, со всей полнотой и до последнего, тоже хочется. Знаете, это
абсолютная правда, что надежда умирает последней. Обреченный, умирающий больной еще за
десять минут до смерти не верит, что умрет. Впрочем, - профессор встрепенулся, - хватит об
этом, что нам с вами о смерти говорить, у нас еще столько тем про жизнь, - и глаза его с
помощью акробатического кульбита объявили, что они обращены только к жизни. - Но ваше
наблюдение, что воспоминания во времени постепенно вырождаются и переходят из области
кинематографии в область фотографии, оно очень точно. Вы вообще, Марина, приятный
собеседник - тонкий, думающий и, главное, проницательный. - Он слегка усмехнулся, и я
так и не поняла, что означает эта усмешка.
Я поблагодарила за похвалу и, посмотрев на часы, вздрогнула: было так поздно, что
скорее всего автобусы уже не ходили, а может, и ходили, но все равно я не хотела возвращаться
одна.
- Простите, доктор, можно я от вас позвоню? - попросила я, решив, что Марк подъедет
и заберет меня. В любом случае он уже с ума сходит, так что лучше позвонить.
- Конечно. Я бы вас сам отвез, но не те годы, знаете, чтобы вот так, в ночь.
- Что вы, что вы, профессор, - забеспокоилась я.
- Знаете, Марина, что проще всего сделать? Наш Джефри живет через два квартала и
наверняка не спит - стихи пишет. Я ему позвоню, если вам самой неловко, и попрошу, чтобы
он вас отвез.
- А это удобно? - для приличия спросила я, хотя идея мне понравилась: не надо ждать
Марка, пока он приедет.
К тому же мн почему-то вдруг захотелось, чтобы меня по этому ночному, во влажных
огнях городу повез именно Джефри - была в этом какая-то романтика, что ли, какая-то
случайная непредвиденность. И не то что я хотела, чтобы что-нибудь произошло, наоборот, я
твердо знала, что не хочу ничего. Но сознание, что вот именно такие ситуации рождают основу
для непредсказуемости - волновало: так давно у меня не было случая попасть в подобную
двусмысленную случайность.
- Конечно, удобно. Это даст ему романтический заряд, он будет только рад, - сказал
Зильбер, направляясь к телефону.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Джефри просигналил фарами с улицы, и я попрощалась с Зильбером и вышла. Немного
моросило, после тепла дома было холодно, и я с благодарностью отдалась комфорту машины.
Джефри не поздоровался - виделись лишь пару часов назад. Мы молча тронулись.
- Красиво ночью, - сказала я, чтобы разрядить тишину и еще потому, что ночью
действительно красиво. - Дождь, и огни, и пустые улицы. Спокойно, и как будто в ожидании
чего-то.
Он молчал, машина ехала медленно, как бы смакуя сам процесс движения.
- Днем не так, днем суетливо, - продолжала я.-А ночью все тонко, паутинно, хрупко,
как сама темнота. В такую ночь лучше всего стихи писать. - Я подобралась к нужной теме и,
выдержав паузу, добавила: - Ты, я слышала, стихи пишешь?
- Да, сказал он. - Тебе дед сказал?
- Дед, - призналась я.
Джефри ничего не ответил. Мы встали у светофора.
- У меня, кстати, есть стихотворение про ночь, вот про такую ночь, правда, очень
короткое, всего одно четверостишие, - сказал он.
Это было мило с его стороны, сказать об этом вот так прямо, не кокетничая. Мне осталось
только попросить прочитать.
Он кивнул и выдержал паузу.
О, ночь, тебя одну люблю,
С тобой одною молодею,
И если все-таки сумею,
Я в ночь когда-нибудь уйду.
То ли от самого стихотворения, то ли оттого, как эмоционально он его прочитал, но я
почувствовала себя странно: одна с молодым мужчиной, ночью, в машине, да еще светофор
настойчиво продолжал светить красным.
- Мне очень понравилось, - сказала я.
Я сказала бы так в любом случае, но мне действительно понравилось. Как ни странно,
было что-то в этих несложных четырех строчках из прошлого, из моего прошлого, была в них
энергия, скорее, страстность, да, именно ностальгическая страстность. Почему-то я представила
Москву, она по-прежнему ассоциировалась со страстностью. "Ностальгия бывает только по
прошлому", - вспомнила я предостережение Зильбера.
Я посмотрела на Джефа. Откуда взялись такие слова у этого насквозь американского,
мальчика? Откуда этот благополучный, нескладный, длиннорукий, смущенный интерн, кроме
книжек и занятий, небось в своей жизни ничего не видевший, знает вот такое про ночь?
- Мне правда понравилось, - снова сказала я и повторила по не успевшей остыть
памяти: - Я в ночь когда-нибудь уйду. Хорошо. Правда, хорошо.
Зажегся зеленый. Джефри положил ладонь на переключатель скоростей, снял с нейтралки
и поставил первую. Рука его в неровном своем движении коснулась моей ноги, чуть выше
колена. Я вздрогнула, то ли от неожиданности, то ли от пробежавшей дрожи. Он заметил.
- Извини, -сказал он.
Я молчала. Мы проехали минут пять.
- Я отвыкла от стихов, - произнесла я, видя, что он сам ничего не скажет,
И тут другая мысль догнала меня непрошеным признанием: и не только от стихов, от
всего отвыкла.
- Знаешь, - вдруг сказал Джефри, - прекрасное требует тренировки. Умение
чувствовать может атрофироваться, как мышца, если им долго не пользоваться.
Он замолчал.
Да, подумала я, он прав, он очень прав: и прекрасное, и любовь, и вообще умение
чувствовать требуют тренировки.
Умение получать удовольствие и от этого ночного города, и от книги, и от человека, и от
стихотворения - все требует тренировки, а без тренировки умение исчезает, как он сказал,
атрофируется. А я тренируюсь в другом - в умении писать статьи, искать нужную литературу,
сопоставлять данные и делать выводы. Я учусь выхватывать из страницы нужные фразы и
составлять их с другими фразами, тренируюсь в умении планировать и проводить
эксперименты, раскладывать все по полочкам, и анализировать, и докапываться до сути.
И все это вроде бы хорошо, но, увлекшись своими тренировками, я забыла о том, что мир
не ограничивается ими, что еще есть чувства и эмоции, есть прекрасное и красота, на которых и
оттачивается чувственность, и они так же важны, как и умение анализировать и докапываться
до сути, потому что без них мир безжалостно препарирован. И мой мир препарирован, потому
что я как раз и потеряла умение чувствовать красоту, и страсть, и порыв.
Когда я последний раз читала стихи, когда я вообще читала что-нибудь стоящее - не
помню. Кажется, что никогда.
Мне стало грустно, я ощутила себя инвалидом, калекой, я очень явно вдруг это
почувствовала, будто у меня обнаружилась потеря какого-то очень важного органа, без
которого жить еще можно, но уже неполноценно.
- Ты прав, Джефри. Ты очень прав, и это печально, - сказала я.
Он посмотрел на меня, и по наступившему молчанию, и по его взгляду я поняла, что он
хочет положить руку мне на ногу, но не положит. И еще я поняла, что сама могу взять его руку,
и она будет послушна мне и ляжет там, где я пожелаю, и сделает то, что я пожелаю. Теперь я
точно знала, что он хотел этого всегда - когда мы болтали, или шли рядом, или сидели и пили
кофе. Я вдруг как-то сразу вспомнила украдкие взгляды, неловкие замечания, на которые
никогда не обращала внимания, но которые сейчас стали такими очевидными.
Но я, конечно, не взяла его руку, я вообще замерла на сиденье, потому что ничего не
хотела и ничего не могла. Безусловно, мне было приятно, что я нравлюсь ему, возможно, он
даже влюблен в меня, но сознание этого мне было достаточно. В любом случае, подумала я,
ничего не может произойти просто потому, что в моей жизни есть Марк. И еще потому, что я
умею контролировать свои желания, потому что именно этим взрослый человек отличается от
ребенка - умением контролировать желания.
Мы подъехали к моему дому, Джефри выключил мотор, и мы посидели минуту в темноте
под уютный звук накатывающего дождя. Я не понимала, почему я даю ему эту минуту, может
быть, потому, что знала: он не воспользуется ею.
- Спасибо, - сказала я в конце концов, - и пожалуйста, принеси мне свои стихи
почитать. Я хочу начать заново тренировать мышцу и восстанавливать в себе чувство
прекрасного.
Он улыбнулся, кивнул головой, и я вышла, махнув ему рукой, как полагается, перед тем,
как открыть дверь подъезда.
Марк не сказал ни слова, и именно поэтому - но не только, а вообще по всему его видуя
поняла, что он, конечно же, раздражен.
- Я задержалась у Зильбера, - сказала я первая, чтобы предупредить возможные
вопросы.
Марк поднял брови в поддельном изумлении, показывая всем видом, что вопросов не
ожидается. Это его ребячество тронуло меня больше, чем все возможные расспросы и
претензии, я почувствовала себя настоящей свиньей: позвонить-то хотя бы я могла,
А, действительно, вдруг мелькнуло во мне, почему я не позвонила? Не потому ли, что не
хотела вмешивать его, даже косвенно, в происходящее? В рассказы Зильбера, в поездку с
Джефри? Не казалось ли мне, что его присутствие, пусть неявное, что-то испортит?
- Марк, - сказала я чуть протяжно, чтобы задержать его внимание на моем голосе, - я
заговорилась у Зильбера, даже времени не заметила. Знаешь, он забавный, с ним интересно, а
потом Джефри меня отвез. Извини, что я не позвонила, я знаю - я должна была позвонить,
извини, - я подошла и положила ему руку на грудь и провела ладонью вниз к животу. -
Ладно?
- Конечно, - ответил он и отстранился от меня. Он все еще сердился.
- Что старик рассказывал? - все же спросил он через несколько минут, когда я уже
разделась и прошла в комнату.
Я была рада вопросу: может быть, он снимет напряжение, которое неожиданно быстро
сгустилось в воздухе и продолжало сгущаться. Казалось, раздраженность Марка создала вокруг
него поле, которое распространялось и вбирало в себя все вокруг и подавляло все вокруг, в том
числе и меня.
- Так, - сказала я миролюбиво, - в основном о своем прошлом. Как он себя в нем
видит.
- Ну и как же он себя там видит?
Голос Марка был пропитан иронией, просто захлебывался ею. Мне стало неприятно -
зачем обиду на меня переносить на других людей, они-то здесь при чем?
- Марк, - сказала я спокойно, - я знаю, ты раздражен, и я извинилась, но не надо
выплескивать свои эмоции на других, это нечестно.
- Кто же просвещал тебя сегодня в вопросах чести, Зильбер или мальчик Джеф?
Это была явная провокация, и я поддалась на нее - столько пренебрежения, столько
высокомерия было в его фразе по отношению к людям, которых я уважала, а значит, и ко мне.
И откуда, с чего, где он взял это право - смотреть на людей сверху вниз, даже на тех, кого он
никогда не встречал?
- Это зло, Марк, - взорвалась я. - И почему? Только лишь оттого, что я задержалась на
полтора часа? Но я не девочка, в конце концов! И, в конце концов, ты знаешь: я была на
семинаре. И вообще, Марк, откуда это пренебрежительное отношение к людям, абсолютно ко
всем, даже к тем, кого ты не видел ни разу? Я понимаю, ты человек способный и, наверное,
высокого мнения о себе, вероятно, вполне заслуженно. Но почему ты думаешь, что один такой?
Ты сидишь, не вылезая, в этой квартире, никого не видишь, ни с кем не общаешься, у тебя нет
друзей, ты замкнулся на книгах. Откуда ты знаешь, что там, за пределом твоего мира, нет
таланта, нет других людей, которые не уступают тебе?
Я хотела добавить: "А может быть, превосходят", - но удержалась.
- Ты выйди, посмотри, может быть, удивишься.
Как ни странно, это был первый в моей жизни с Марком бунт - скорее не бунт, а так,
бунтик, - когда я впервые, более умышленно, чем искренне, поставила под вопрос его
исключительность, скорее всего, чтобы ответить злостью на злость. Но мой выпад почему-то
положительно подействовал на него. Он улыбнулся своей самой милой улыбкой и сказал уже
совсем другим, спокойным, мягким и, главное, добродушным голосом:
- Я был там. Впрочем, ты права: я был давно, может, все изменилось. - Он снова
улыбнулся, и опять так же мило. - Ладно, не злись, пошли спать.
И мы пошли спать, и это был тот редкий случай, когда мы заснули сразу, во всяком случае
я.
Утром мы проснулись, как всегда, одновременно, и пошли на кухню пить кофе. Марк
выглядел, на удивление, свежим, гораздо свежее, чем обычно по утрам. Он был очень
хорошенький этим утром, глаза его ярко светились, и весь он казался как-то особенно молодым,
веселым, даже озорным.
- Ты была права вчера, - сказал он безмятежно. - Я чего-то засиделся, мы вообще
давно никуда не ходили. У тебя когда выступление, через два дня? - спросил он. Я кивнула. -
Давай так: сегодня вечером и завтра мы к нему готовимся, потом я приду послушаю твой
доклад, а после мы завалимся куда-нибудь, отметим. Заодно я и на людей посмотрю.
Он еще радостнее улыбнулся, как бы говоря: "Помнишь, о какой чепухе мы вчера
спорили. Смешно, правда?"
- Конечно, - согласилась я.
Странно, правда, что он только сейчас вспомнил о конференции. Я уже думала об этом:
последнее время он ни разу не упоминал о ней, не интересовался ни моим докладом, ни как я к
нему готовлюсь. И вот, только сегодня, наконец, вспомнил. Я ощутила неясный смутный
осадок, который медленно заполнял и утро, и меня в нем. Я не смогла сразу разгадать его
природу, просто чувствовала что-то неудобное, как будто надела сдавливающую, натирающую
одежду.
Только лишь по дороге в университет я поняла, откуда взялось утреннее неприятное
ощущение. Я поняла, что не хочу, чтобы Марк приходил на мой доклад, не хочу по разным
причинам, но особенно не хочу, чтобы он встретился там с Зильбером и Джефри. Я не знала
точно почему, возможно, я опасалась возникновения некоего непредвиденного напряжения
между ними.
Конечно, я не боялась, что они начнут ругаться друг с другом, но я предчувствовала, что
конфликтная ситуация может возникнуть в душе каждого из них, как она существует сейчас
пока только в моей душе. Я не знала, что именно случится: начнет ли Зильбер по-стариковски
ревновать меня к Марку, ведь он о нем ничего не знает, во всяком случае, от меня. Или у Марка
усилится раздражение по отношению к Зиль-беру, когда он увидит, как нежно,
по-родственному тот относится ко мне. Или возникнет какая-нибудь нелепая напряженка с
Джефри, которому я и о Марке тоже ничего не говорила.
И не то что я умышленно скрывала подробности своей личной жизни, но я всегда
догадывалась, скорее интуитивно, что присутствие Марка - такого несхожего, отличного от
всех остальных - невольно нарушит созданную за это время душевную связку между мной и
Зильбером, да и Джефри тоже.
Но, с другой стороны, получалось, что я как бы стесняюсь Марка, стесняюсь своих с ним
отношений и поэтому избегаю демонстрировать их, предпочитая сохранять их на нелепом - я
сама понимала это - конспиративном уровне. И когда я поняла это, - мне стало стыдно за
себя.
Вечером Марк выслушал мое выступление и похвалил, сказав, что я удачно выбрала
направление и написала хороший текст, и хорошо говорю, и что мой акцент только добавляет
шарма и еще больше располагает ко мне. Но про акцент, я сама давно поняла.
В общем, он благословил меня на подвиги и посоветовал не нервничать, а если все же
буду, то относиться к этому нормально - все нервничают поначалу. Я пообещала, что
постараюсь, хотя уже сейчас, за целых два дня до выступления, чувствовала, как у меня каждый
раз перехватывает горло, когда я только начинаю думать о том, как выйду на подиум.
С приближением дня и часа распятия признаки волнения наслаивались, становясь
разнообразнее, подключая все новые, до этого не ощущаемые участки организма. В конце
концов утром в день выступления я даже кофе не смогла выпить, так у меня завихрилось все в
желудке, как будто в животе закручивалась упругая пружина, и она своими широкими
кольцами сдавливала дыхание, сжимала грудную клетку и тяжело задевала что-то под сердцем.
Поощрения Марка типа: "не волнуйся, малыш, все будет в порядке", не только не успокаивали,
но, наоборот, заводили еще больше, вызывая злобную нервозность, которую, впрочем, не было
ни желания, ни сил выплескивать.
В университет я поехала раньше Марка, мы договорились, что он приедет прямо к моему
выступлению. С Зильбером
мне тоже не хотелось встречаться - и он небось начнет успокаивать, - и поэтому я,
воспользовавшись оставшимся до начала временем, пошла в кафетерий. Но поскольку на еду я
и смотреть не могла, то взяла только кофе, который все ж надеялась выпить.
Чтобы отвлечься, я пыталась читать прихваченную с собой книгу, но, перечитав одну и ту
же страницу четыре раза и так и не сообразив, в чем там, собственно, дело, я перестала
сопротивляться и полностью отдалась волненению, помня, что, по Матвею, человек получает
удовольствие от состояния, в котором находится. Лучше не становилось, я смотрела на часы и
опять смотрела, пока меня, увлеченную своей нервозностью, не испугал Джефри, неслышно
севший за мой столик.
- Так и знал, что ты здесь, - сказал Джефри. - Волнуешься, - догадался он, наблюдая,
как меня бьет колотун.
- Немного, - поскромничала я.
- Слушай, я тебе не говорил раньше, у меня в Нью-Хемпшире маленькая-маленькая
ферма, то есть скорее яблочный сад, и я там яблочный сироп изготовляю.
Он выставил на стол жестяную баночку. Я взяла ее в руки. Баночка была фирменно
сделана, с красивой наклейкой, на которой было нарисовано что-то вроде цветущей яблони и
тележки под ней. Внизу было написано: "Яблочная ферма Джефри". Я ничего не поняла. Все
это - и Гарвард, и мой доклад, и шумный кафетерий, и этот длиннорукий интерн,
выращивающий яблоки на своей ферме и делающий из них сироп, и вот вполне заводская
баночка с фирменной наклейкой о яблочной ферме Джефри - все это в моем воспаленном
мозгу отозвалось бессмысленным сюром.
- Подожди, - сказала я, обалдело мотая головой, - какая ферма, какие яблоки, какой
сироп? Ты чего меня разыгрываешь? Я ведь тебя знаю; ты - Джефри, работаешь интерном у
Зильбера. я тебя вчера видела, никакой ты не фермер.
- Неправда, - упрямо заявил Джефри, - честное слово, я выращиваю яблоки и делаю
яблочный сироп. Вот, можешь попробовать.
- Сам выращиваешь? - засомневалась я.
- Сам, - настаивал он.
- И сироп изготавливаешь сам? Наемный труд не используешь?
Это было очень важно для меня, особенно сейчас.
- Все сам. Честно. Попробуй, он вкусный, открыть банку?
- Нет. - сказала я. - Я еще не во всем разобралась. Зачем ты это делаешь? В чем,
отвечай, твоя корысть?
- Просто так. - Он чуть подался вперед. - Когда-то в детстве я оказался случайно на
яблочной ферме и видел, как там делают сироп. Знаешь, сначала срываешь яблоки, потом
кладешь их в плетеную корзину - они пахнут свежестью, жизнью, и сама корзина с яблоками
жизнерадостна, и...
- В общем, пейзанская идиллия, - резюмировала я. - Прекрасный юноша с плодами
щедрой природы. Кстати, рядом юной пастушки с отарой таких же юных овечек не
наблюдалось для полноты сюжета?
Джеф засмеялся, ему понравилось мое предположение.
- Нет, пастушек, увы, нет, - сказал он.
- И чего ты с этим сиропом делаешь? - спросила я, так как было действительно
непонятно: неужели продает?
- Ничего не делаю. Дарю разным людям, вот тебе, например.
Я посмотрела на Джефри и засмеялась. Это действительно было ужасно смешно, особенно
если представить его длинные руки непосредственно внутри процесса изготовления.
- Ты милый, - вырвалось у меня непроизвольно. - А он сладкий или очень сладкий? -
спросила я уже о сиропе.
- Сладкий - не очень сладкий - просто сладкий, попробуешь после доклада.
"Доклада", -шевельнулось во мне. И вдруг я поняла, что забыла о докладе, о волнении, о
нервах, о пружине в животе, и потому ничего больше пугающего и нервозного во мне не
осталось. Было легко, и свободно, и немного сладко, как от яблочного сиропа.
- Ты все это специально, Джеф, чтобы отвлечь меня, - засмеялась я.
- Разве это плохо? - в ответ улыбнулся он.
Все оказалось значительно проще, чем я предполагала: я контролировала и слова, и
интонации, вовремя выдерживала паузы, пару раз выдала заготовленные шутки. Аудитория
была доброжелательна, вопросы тоже были несложные, какой-то дядечка из комиссии
попытался было задать мне пару вопросов позаковыристее, но я легко находила неочевидные
ответы, и он, успокоенный, отстал.
Зильбер и Джефри - даже миляга Далримпл пришел - сидели в первом ряду, как бы
давая понять, что, если кто обидит меня, будет иметь дело с ними. Зильбер, изображая
беспристрастность, тоже задал мне вопрос, на который у меня, ясное дело, нашелся очень даже
удачный ответ, да и вообще, то, что вопрос задал мне своим красивым глубоким голосом сам
Зильбер, говорило непосвященным о живом интересе мэтра к происходящему и даже весьма
повысило мои акции.
Марк же, наоборот, сидел в самом уголке, чуть ли не в конце зала, и вопроса не задал.
Хотя мне в какой-то момент показалось, что он хочет поднять руку, и я вздрогнула, подумав,
что если он спросит, то обязательно что-то неожиданное, наверняка с подвохом, так как в его
представлении непредвиденные, неудобные вопросы должны тоже являться частью моей
комплексной тренировки. Но руки он не поднял, просто сел поудобнее, и я так и не поняла,
почему вдруг заподозрила его. Я вообще старалась не смотреть на него, чтобы не отвлекаться,
но иногда, вопреки собственной воле, бросала взгляд, пытаясь разглядеть лицо, но не могла.
Когда все закончилось и я вышла из зала, Марк уже ждал меня в коридоре. Я давно не
видела его так красиво и аккуратно одетым - в костюме с галстуком он выглядел элегантным
и свежим. Я опять ощутила постыдное беспокойство: что, если сейчас покажется Зильбер с
командой?
- Ты отлично выступила, очень хорошо. И Зильбер тебе помог, он молодец. Интересный,
кстати, старик.
Я не поняла, что имеет Марк в виду - внешне интересный или еще как? В этот момент я
заметила краем глаза, что из зала выходит Зильбер, и вздрогнула.
- Ладно, - сказал Марк, - я побегу, у меня встреча с приятелями. Видишь, как я
выполняю твои наказы. Ну что, поужинаем вместе? Ты когда заканчиваешь?
- В пять, - ответила я.
И тут подошли Зильбер с Далримплом и Джефри.
Мне ничего не оставалось, как представить их всех Марку. Он пожал им руки и сказал,
обращаясь к Зильберу, смотревшему на него не просто высокомерно, а почти с презрением:
- Профессор, вы великолепно подготовили Марину к конференции. Она, вне сомнения,
займет первое место. Отличная работа, отличное выступление. Поздравляю.
Я удивилась, откуда он знает, что Зильбер готовил меня, я ведь ему подробностей не
рассказывала, да он и не спраш
...Закладка в соц.сетях
