Жанр: Драма
Американская история
..., и мы вошли в
двухэтажный деревянный домик.
- Я снимаю первый этаж, - сказал Джефри, - а на втором хозяева живут, - пояснил
он мне.
- У тебя очень мило, - сказала я заходя. И действительно, все было просто, почти
по-студенчески, но уютно.
- Что тебе налить? - спросил Джефри, и я задумалась, я выпила бы сейчас что-нибудь
покрепче.
- Что-нибудь покрепче, - попросила я. - Что у тебя есть?
- Я тебе смешаю по-своему, я знаю одну комбинацию, - сказал он громко из кухни. Я
даже не ответила. Он принес стакан с жидкостью розоватого цвета, а сам сел напротив, я
отглотнула, было вкусно и крепко.
- Как профессор? - спросила я и тут же вспомнила: - Ты мне никогда не говорил, что
он твой настоящий дед.
Джефри улыбнулся.
- Неудобно было, - ответил он. - Я думал, ты и сама знаешь, мы ведь похожи.
"А ведь действительно похожи, - подумала я, - хотя и разные".
- Да, видишь, как все получилось с ним, - сказал Джефри скорее самому себе и
замолчал. - Да, - начал он снова, - неудачно. Он ведь еще все может, абсолютно все, а тут
так подкосило. - Он покачал головой. - Я должен был уезжать через неделю, да теперь,
видно, придется задержаться на месяц, а может быть, и дольше, пока он не оправится.
"Уезжать" - выделил мой слух из общей массы слов.
- Куда ты уезжаешь? - Я почему-то почувствовала волнение.
- Я ведь место получил в Чикаго, в университете и в госпитале. Моя инернатура уже три
месяца, как закончилась, - сказал он, как бы оправдываясь.
- Так ты уезжаешь в Чикаго? - не поверила я и вдруг поняла, что не хочу, чтобы он
уезжал. Я почему-то хотела, чтобы он оставался рядом. - И ты согласился, ну, я имею в виду,
на эту работу в Чикаго? - Это был глупый вопрос, я знала.
- Да, а что? - Он вскинул на меня глаза.
Я покачала головой. Мы молчали. Пауза была слишком длинной и начинала давить.
- Как твои стихи? - вспомнила я.
- Стихи? - Он, казалось, сразу не понял, о чем я. - А, стихи. Пишу стихи. - Он
засмеялся. - Все лучше и лучше, хотя еще есть куда улучшаться.
- Почитай.
- Хорошо, - легко согласился Джефри. - Я, кстати, написал стихотворение о тебе,
хочешь прочту?
- Да, - ответила я. - Хочу, очень хочу. Он встал.
- Не могу читать сидя, - сказал он, как бы извиняясь, как бы прося прощения за такую
свою причуду. - Я его в Австрии написал, я летом в Вене был месяц. - Он смотрел на меня
своими, мне казалось, несфокусированными глазами. И стал читать.
А что слова? Они всего слова,
Трухлявы, и пустынны, и безлики...
И даже самые пронзительные крики
Не выразят так много никогда,
Как тихое движенье рук,
Безмолвъе губ, Но, главное, глаза,
Твои глаза.
Я понял с высоты ушедших дней,
Бессонных и бессмысленных ночей,
Ненужных пробуждений, вялых снов,
Кому-то сказанных зачем-то слов,
Знакомств, рукопожатий и речей...
Я понял с высоты земли ничьей,
Что если что и было у меня,
Так это тихое движенье рук, Безмолвъе губ,
Но, главное, глаза,
Твои глаза
Когда вдали, внизу блеснет река,
И солнце растворяется в деревьях,
И в три-четыре домика деревня,
Да не деревня даже, ерунда...
И взгляд теряет полотно дороги,
И к тормозу вдруг тянется нога...
И не поймешь, зачем спешишь, куда,
И раствориться хочется в природе
Иль всю ее сполна вобрать в себя.
Так погрузиться хочется в твой взгляд,
Войти в него и стать его частицей,
И, если что-нибудь когда-нибудь случится,
Понять, что только сам во всем был виноват,
Что уберечь не смог, не удержал тогда
Я тихое движенье рук,
Безмолвье губ,
Но, главное, глаза,
Твои глаза...
Он читал тихо и очень сосредоточенно, как будто забыв про меня, как будто не видя, и я
воспользовалась этим, и подошла к нему, и подняла голову, чтоб вернуть себе его взгляд, и,
когда он закончил, я поднялась на цыпочки и, вся вытянувшись, поцеловала его. Он лишь чуть
шевельнул губами, лишь слегка приоткрыл их, но этого было достаточно, и я проскользнула
языком внутрь и, протянув руку, обняла его за шею и чуть нажала вниз, чтобы он склонился ко
мне, - я не могла тянуться так долго и так высоко. Он поддался и пригнулся ко мне, и моя
вторая рука пришла на помощь первой, и так они и замкнулись на его шее.
Видимо, он тоже обнял меня и прижал к себе, так как я вдруг почувствовала себя
сдавленной его огромными руками и была не в силах пошевелиться, прижатая к его телу, и не
шевелилась. "Я так долго не целовала другого мужчину, что почти забыла, что это каждый раз
совершенно по-другому. Так необычно и так хорошо", -пронеслось в затуманенной голове.
Я оставила его губы, задыхаясь, и чуть отстранилась, чтобы он смог воспользоваться тем,
что я близко, и взглянула в его глаза, призывая. Я сразу поймала его взгляд, в нем была
растерянность, он не мог скрыть ее, даже не пытался. И я поняла, что он не решится
дотронуться до меня первым, что опять, как тогда в машине, все зависит от меня. Я тоже не
была уверена, я не знала: хочу ли, надо ли? -но что-то скользнуло внутри порывисто и
требовательно.
"Ты так долго думала о нем, фантазировала, - сказала я сама себе, - представляла его с
собой, хотела. Не лицемерь, зачем с собой-то лицемерить".
И я шагнула вперед, и взяла его руку в свою, и поднесла к лицу, и посмотрела на его
широкую ладонь и большие, длинные, очень большие и очень длинные и оттого непривычно
красивые пальцы. Потом я положила его послушную ладонь на свою щеку, и мое лицо
потерялось и пропало в его пальцах, и, когда я осознала это, я почувствовала, что щеки мои
горят и незаметная мелкая дрожь разбежалась по телу.
"Как хорошо", - снова подумала я. Я медленно отвела его руку, почти вернула ему, но
тут же, спохватившись, так же медленно повела назад к себе и, воспользовавшись его
незнанием, плавно опустила ее, огромную, себе на грудь. Джефри не шевелился, и именно то,
что он, такой большой и сильный, что он может легко раздавить меня, я в этом была уверена, и
в то же время такой покорный, и доверчивый, и доверяющий, именно это сочетание как-то
особенно взвинтило мои нервы и желание.
Рука его так и лежала на моей груди, и, придавленная ее тяжестью, грудь сама напряглась
и отвердела, и даже под майкой, под лифчиком я почувствовала, как почти до боли набух
ставший мгновенно упругим сосок. Так продолжалось долго, его рука не двигалась, и мне ее,
застывшую на груди, было уже недостаточно, мне нужно было большего, и я положила на нее
свою ладонь и прижала, вдавила ее в воспаленную, чувствительную мякоть, которая так
жаждала именно такой томящей боли.
Я видела, что Джефри начинает взволнованно дышать, у меня самой мутился рассудок от
волнующей странности происходящего, и я, вся подавшись вперед и обхватив второй рукой его
запястье, двинула по-прежнему вмявшуюся в меня ладонь, вдоль груди, справа налево, с одного
края до другого.
В какой-то момент его ладонь пересекла меня, и обе груди поделили ее, и обе чувствовали
ее проникающую теплоту, и обе завидовали той ласкающей нежности, которую получает
другая. Я окинула взглядом всю его фигуру и постаралась представить его тело без одежды,
каждую его часть, и взгляд мой прошелся от шеи к плечам, к животу, к бедрам и вдруг,
пораженный, остановился. "А что, - вдруг судорожно мелькнуло во мне, и я провела
потерявшим влажность языком по совсем иссохшим губам, - а что, если он такой же, как и
руки?"
Я не могла больше ждать, теряясь в предположении. Мое тело, каждый мой орган
требовал подтверждения, мгновенного, незамедлительного, и я не могла, да и не хотела
противиться. Я отпустила его запястье, освободив свою руку, не отрывая, впрочем, другой от
его ладони, и протянула ее к его телу, и, как и взгляд, начав с шеи, я опускала ее все ниже и
ниже, пока рука не сравнялась со взглядом и не почувствовала не вмещающуюся упругость, и я
вздрогнула от ее внезапной жесткости, и испугалась, но руки не отвела. Джефри потянул свою
ладонь к себе, но я ее не отпускала, и она потащила за собой меня и притянула, и я оказалась
почти распластанной на его груди.
- Ты уверена? - спросил он тихо, и так как я не поняла вопроса и не отвечала, он
добавил: - Я ведь уезжаю скоро.
- Да, - так и не поняв, о чем он, произнесла я, только лишь потому что слово "да"
являлось единственным ответом на любой возможный вопрос.
Я пропустила руки под его рубашку и, ощутив непривычные мышечные выпуклости
незнакомого тела, начала скорее инстинктивно вытягивать рубашку вверх к его лицу, чтобы, не
доверяя умению рук, самой убедиться в правильности своей догадки.
Но именно в тот момент, когда его голый торс вырос до уровня моего лица, а мои руки по
инерции двигались вверх,
пытаясь освободить от рубашки остаток его тела, именно в эту секунду что-то сначала
слегка, а потом сильнее, а потом сразу, без перехода, очень сильно кольнуло у меня в спине, и я
замерла, не понимая, откуда боль, и потом разом всему телу стало плохо, и мутная волна
поднялась внутри, и я отступила назад, потому что почувствовала, что меня может вырвать. Я
все же сдержала себя уже на самом подступе, но тошнота не прошла, и тело ломило, и я сразу
почувствовала себя больной и ослабевшей.
- Извини, мне что-то не по себе, - сказала я, оправдываясь, отходя дальше, на
безопасное для нас обоих расстояние.
Джефри стоял в растерянности, видимо не понимая, что происходит, да и как можно было
понять такой стремительный и неожиданный переход.
- Мне действительно плохо, Джефри, - сказала я опять, боясь, что он не верит мне. - Я
плохо себя чувствую.
И я осела в кресло, и то ли я действительно побледнела, то ли он наконец поверил мне, то
ли поверил с самого начала, просто не мог прийти в себя, но сейчас пришел, сделал несколько
шагов ко мне, остановился.
- Да, я понимаю. Ты плохо выглядишь, - произнес он наконец.
- Джефри, - сказала я, - я пойду. Ты извини, я знаю, глупо, но я пойду.
Я чувствовала, что должна уйти прямо сейчас, немедленно, я не могла больше находиться
здесь, мне казалось, что моя тошнота выделяется, аккумулируется из воздуха этой комнаты.
- Давай я тебя отвезу, - предложил Джефри, не споря и не уговаривая, но сама мысль о
его продолжающемся присутствии была мучительной, казалось, именно она и вызывает
тошноту.
- Нет, спасибо, я сама. Мне одной будет лучше, - повторила я, поднимаясь с кресла. -
Ты извини, - я хотела подойти поближе к нему, но осеклась, - ты ни при чем, я не знаю сама,
что случилось со мной, это просто день такой тяжелый, извини.
Он стоял, не зная, что предпринять, и лишь повторил: - Ничего, я понимаю. И я вышла
на улицу.
Мне сразу стало лучше, то ли от свежего воздуха, то ли от солнца и веселого спокойствия
летней погоды, то ли от того, что я осталась одна. Я подошла к автобусной остановке и села на
скамейку.
Что же все-таки случилось со мной? - подумала я. Действительно ли во всем виноват
этот слишком насыщенный день? Может быть, он просто переполнил меня, ведь сколько всего
случилось сегодня - сколько переживаний, эмоций, нервов?
Я уже была готова согласиться, в любом случае другого объяснения я не могла найти, но в
этот момент хоть и совсем недавнее, совсем свежее, но смутное, едва различимое воспоминание
колыхнулось во мне. Как будто ветер поднял и донес до меня частицы воздуха из только что
покинутой квартиры вместе с ее бликами, тенями, но главное, запахами.
Да, подумала я, я не заметила там, рядом с Джефри, так как была слишком возбуждена,
слишком увлечена, но все из-за запаха, все дело б запахе. И тут же мое еще не потерявшее
память обоняние вернуло на мгновение запах, который был у меня связан теперь с телом
Джефри, и опять дурнота, пусть и не так сильно, как недавно, пусть лишь на секунду,
подкатила к горлу.
Странно было то, что запах этот был даже приятный, не то хорошей туалетной воды, не то
мыла, не то чего-то другого такого же парфюмерного. Он мог бы мне даже нравиться, если бы
не был связан с телом, но почему-то, именно исходя от тела, он коробил и угнетал меня. Я
спросила себя, почему, и тут же поняла очень простое: он был чужой, этот запах, совершенно
отталкивающе чужой. Поэтому мне и стало плохо, именно из-за противоречия между близким и
желаемым телом и запахом, делающим это тело чужим.
Видимо, переход от сильного желания к сильному нежеланию оказался таким резким, что
вызвал у меня физическое расстройство- до тошноты, до желания убежать, исчезнуть, лишь
бы остаться одной.
Я вспомнила сейчас, что когда-то, когда жизнь еще радовала, мы говорили с Марком,
смеясь, что именно запах, такой щемящий и возбуждающий, именно естественный запах
любимого, родного тела, может быть, он единственный все и определяет и делает это тело и
родным, и любимым. Я тогда смеялась, что, завяжи мне глаза и проведи мимо строй мужчин, я
именно по запаху все равно различу Марка.
Он тоже смеялся и говорил, что наверняка люди не понимают важности обоняния, что
весь животный мир, включая насекомых, держится на нем и существует за счет него, особенно
насекомые, настаивал Марк. И только человек узколобо не может различить решающего
значения запахов в повседневной своей жизни. И еще я вспомнила сейчас, как Марк однажды
пошутил, что следующая его работа будет о влиянии и роли химии вообще и запахов в
частности на сексуальные отношения двуногих, и мы оба смеялись, развивая неисчерпаемое
богатство темы.
Марк! Мысли вернулись к главному, я ведь чуть не изменила сейчас ему, первый раз за
все эти годы чуть не изменила. Эта мысль поразила меня, я не задумывалась над ней, ни когда
звонила Джефри, ни когда согласилась поехать к нему, ни когда прижималась к его телу.
Но я ведь решила уйти от Марка, в любом случае я решила его оставить, сказала я себе.
Но тут же возразила: по ведь еще не ушла, и, конечно, если бы что-нибудь случилось там у
Джфери, это была бы измена. Сегодня - еще была бы измена.
Значит, я была готова изменить. Интересно, было бымне стыдно, мучила бы меня совесть,
если бы это произошло, там у Джефри? Я задумалась. Нет, не мучила бы! Странно, почему? -
удивилась я собственному признанию. Все же, еще один вид предательства.
Подошел автобус, и я поднялась в него, так и не найдя ответа. Я показала водителю
проездной и села у окна.
Я знаю почему, вдруг сказала я себе, мой моральный кодекс не запрещает изменять. Более
того, - вторая догадка нагнала и подкрепила первую, - в культуре западной цивилизации
вообще, и уж во всяком случае в моей русской культуре, нет такого запрета. Система
моральных ценностей позволяет совершать измены.
Действительно, в Десяти Заповедях, которые дал Господь Моисею на горе Синай, вместе с
заповедями "не убий", "не укради", есть еще заповедь "не прелюбодействуй". И я на самом
деле не смогу ни убить, ни украсть, потому что это в крови, в генах, я знаю, что это грех, и не
совершу его, во всяком случае, при обычных обстоятельствах. Но я могу изменить, потому что
измена для меня не грех, потому что в меня тысячелетней западной культурой не заложена
мысль об аморальности прелюбодеяния.
Почему лее я тогда не изменяла Марку все эти годы? - спросила я себя и тут же нашла
самый простейший ответ: да потому что не хотела, потому что любила его! Потому что далее
сама мысль о другом, чужом мужчине была для меня нестерпимой, как оказался сейчас
нестерпимым этот запах одеколона или чего там вместо него было.
Так значит, вот он ответ: все дело в дискомфорте, именно в физическом и
психологическом нежелании изменить любимому человеку, а не в моральных преградах,
которые в любом случае отсутствуют. Все дело в любви, как там: "И море и Гомер, все
движется любовью" -кажется так. А когда любовь исчезает, то и запреты исчезают, и ничего
больше не сдерживает. Именно так, как едва не произошло сегодня со мной, добавила я про
себя.
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
Я отвлеклась, но, видимо, сознание работало в своем фоновом режиме, видимо, оно умело
решать несколько задач одновременно, оставляя меня с самым в конечном итоге главным - с
результатом. И, поэтому, когда я подъехала к дому, я уже знала, что мне делать и примерно что
и как говорить.
Я не хотела скандала. Первый эмоциональный прорыв прошел, и слава Богу, я не желала
его повторения. Единственное, что я хотела, это чтобы он понял, как больно он мне сделал, как
много он зачеркнул. И потом, самое главное, я должна была узнать, не оставляя на потом,
узнать наверняка, последний не до конца понятный вопрос: нашел ли он решение до того, как
нашла его я.
- Марк, - сказала я сразу, как только вошла. Я не хотела растягивать - зачем? Все
понятно, и все решения приняты. - Я все знаю, мне все сегодня рассказали.
Он сразу понял, о чем я говорю, я заметила по его глазам, но все же спросил:
- Что ты знаешь?
- И про то, что ты продавал свои идеи, и про то, почему ты познакомился со мной и
затеял все это... Я развела руками, действительно не зная, как назвать - ведь речь шла о моей
жизни, о нашей жизни.
Казалось, он не удивился, мне далее показалось, что он был подготовлен. Наверное, Рон
успел уже ему позвонить.
- Я думал, что про деньги ты давно знаешь. Странно, что тебе так долго не докладывали.
- Пытались, но я не слушала, а сегодня решилась.
- Зильбер, что ли? - спросил проницательный Марк.
- Какая разница, - ответила я.
- Действительно, никакой, - согласился он. - Ну, и что ты решила? - спросил он.
Я молчала, вглядываясь в него. Конечно, он понимал, что мне больно. Понимал ли он, что
мне противно? Не знаю.
- Во-первых, я хочу тебе сказать, Марк, что это подло, то, что ты сделал.
Он не возражал, он вообще ничего не говорил, только смотрел на меня своими стальными
глазами, голубизна так никогда больше и не вернулась к ним.
- Ты сам понимаешь, что это подло!
Я вдруг снова стала заводиться. Одно дело решить не нервничать, другое дело - не
нервничать. Мне не хотелось, чтобы он вот так отмолчался, больше всего я боялась
безразличия. Пусть хотя бы не соглашается, возражает, но не стоит так безучастно, будто ему
все равно, будто его ничего не касается.
- Это как посмотреть на дело, - наконец сказал он, но голос его ровным счетом ничего
не выражал. - Хотя я понимаю, о чем ты говоришь.
- Марк, - сказала я, чувствуя облегчение, оттого что он хоть что-то ответил, - ты
использовал меня, чтобы доказать какую-то дурацкую свою теорию. Ведь на самом деле
дурацкую, Марк. Ты принес в жертву нашу любовь, - я запнулась, - мою любовь, Марк. И
столько лет жизни, и моей, и своей. И наше будущее. Ты сломал наше будущее, Марк.
Я говорила короткими отрывочными фразами - они были весомее и тяжелее - и
вставляла его имя почти в каждую из них, и это, мне казалось, еще больше наливало их
тяжестью.
- Я не могу поверить, что ради пустого эксперимента ты мог всем пожертвовать. Это
ведь глупо. Ты ведь не дурак, Марк. Ты ведь не мог всем пожертвовать ради пустого
лабораторного опыта.
Мне становилось все труднее и труднее сдерживать себя, меня душили и злоба, и обида, и
страх за будущее без него, и животная боязнь потери его, но главное- мое жалкое бессилие.
- Конечно, нет, - голос звучал глухо, скорее даже угрюмо.
- А зачем же тогда? - почти закричала я. Он пожал плечами.
- Ну да, я знаю, - мне казалось, мой голос начал срываться, я старалась его удержать,
но у меня, видимо, не получалось, - ты хотел сделать что-то большое в науке, что еще никогда
не делал. Но ведь это тоже идиотизм, зачем тебе нужна была я? Я была почти ребенок тогда, ты
мог все сделать сам значительно быстрее, за год, два, а не за семь, в любом случае ты не знал
тогда, что я смогу тебе помочь! -У меня перестали получаться короткие предложения.
- Ты права, - сказал он, - Конечно, я мог сам. - Он мгновенно спохватился: - Хотя
не знаю, как далеко бы продвинулся один, без тебя.
- Тогда зачем же, Марк? - я в бессилии опустилась на стул.
- Неужели ты не понимаешь? - казалось, он действительно, удивлен.
Что же еще? - мелькнуло у меня в голове. Что он еще мог хотеть от меня?
- Я думал, ты поймешь, - сказал он, и мне почти стало стыдно, что я не могу раскусить
его еще одну подлую хитрость.
Я усмехнулась.
- Извини, - сказала я, не пряча иронии, - не доросла еще до твоих шуточек. Но
потерпи, ты меня еще подучишь немного...
Я слышала, что срываюсь на пошлую ругань, но не могла остановиться.
И вдруг одна стремительная догадка, старое, давно растворившееся воспоминание,
древняя, за ненужностью почти разложившаяся мысль мелькнула и исчезла и думала, что
осталась незамеченной. Но я тут нее вцепилась в нее и вернула, и она стала мгновенной той
третьей, самой важной причиной. Я вспомнила, что я когда-то уже подозревала его, впрочем,
только смутно, еще не понимая, в чем, - тогда, много лет назад, когда он сказал, что только
родители могут заново вместе с ребенком прожить и детство, и юность, и таким образом как бы
омолодиться сами.
- Я знаю, - сказала я, - ты хотел прожить мою жизнь, снова с двадцати лет, лучшие
годы, прожить заново еще раз, снова получить то, что недостижимо другим. Поэтому ты и
искал меня, поэтому и выбрал. Ты своровал у меня мою молодость, Марк.
На меня опять от обиды и бессилия наплывала дрожащая муть. Я увидела себя тогда, семь
лет назад, смотрящей на него и вопросительно, и с обожанием, и с надеждой, а он, я
представила, в этот момент думал: подхожу, не подхожу? А ведь правда, он отобрал у меня
молодость, а вместе с ней легкость жизни, беззаботность и присвоил ее себе.
Я посмотрела в его лицо, пытаясь разыскать что-то новое, что раньше, наверное, упускала,
и мой долгий, внимательный взгляд подтвердил догадку. Он действительно сейчас легче и
беззаботнее, чем был семь лет назад, даже легче и беззаботнее, чем я сейчас. А значит, моложе!
"Как это зло и подло", - подумала я, но промолчала. Не было сил заводить все заново, в
конечном итоге - не все ли равно.
- А, глупости, - ответил он, и по ого изменившемуся тону я поняла, что права. -
Ничего я у тебя не своровал, ты чудесно прожила свою молодость, не хуже, чем прожила бы без
меня, даже лучше. Да, была у меня такая мысль, или почти такая, ну и что, но что в ней
плохого? - так всегда бывает, когда люди живут друг с другом, живут жизнью друг друга,
берут друг у друга, отдают...
- Марк, - прервала я его, - к чему демагогия? Ты ведь понимаешь, что для тебя это
было умышленной причиной, а для всех остальных неумышленное следствие, а это разница,
Марк, большая, принципиальная разница. Умышленность, продуманность все меняет.
Он пожал плечами, ему нечего было возразить.
- К тому же была еще одна причина, - вместо возражения сказал он.
Мне не хотелось снова напрягаться в угадывании.
- Какая же?
- Я любил тебя, - ответил он серьезно. - Я по-прежнему люблю тебя.
- Наверное, - сказала я. У меня защемило сердце, но я выдержала боль. - Тем не менее
ты не прекратил эксперимент и довел его до конца.
- Я делал это для тебя. - Он явно пытался оправдаться. - Это неправда, Марк.
- Хорошо, - легко согласился он. - Не только для тебя, но и для тебя тоже.
Наверное, он так считает, подумала я. И наверное, так и было, так и есть на самом деле, но
разве это меняет дело? Нет, не меняет, лишь усугубляет.
Я чувствовала, что это выяснение пора закончить, оно все равно никуда не вело.
- Если ты все делал для меня, зачем же тебе надо было зимой доводить меня до такого
убийственного, невменяемого состояния? - Это был один из двух вопросов, которые мне
осталось выяснить.
- Потому что иначе ты вряд ли бы нашла правильный подход.
Я постаралась выразить на лице удивление, если мое лицо еще могло что-либо выражать.
- Видишь ли, - видимо, он решил пояснить, - когда-то очень давно я прочитал книжку
о русских иконах и иконописцах, не только о русских, а вообще, но это неважно сейчас. Перед
тем как писать Божьи лики, они доводили себя голодом, бессонницей и прочими
издевательствами до почти полного измождения, культивируя тем самым в себе духовное
состояние, которое, как они полагали, поднимает их до Бога.
Он остановился на мгновение, как всегда любил останавливаться, когда рассказывал.
- Я не знаю про Бога, но что так ближе до истины, это точно. - Он сощурился. - Даже
не просто до истины, до озарения. Я не знаю, почему, то ли лишения действительно обостряют
чувства, и они - и прежде всего интуиция - становятся более изощренными, то ли еще что-то,
но это работает. А тебе именно нужно было озарение. Такие большие вещи без озарения не
делаются, - он легко усмехнулся. - Действительно, наверное, только с помощью
божественного откровения. Я давно использую такой прием, я именно так и создал свое самое
лучшее. Лучшего я хотел и для тебя.
Последняя фраза прозвучала уже слишком театрально.
- Ладно, Марк. Ни к чему это. - Я почувствовала себя убийственно усталой, а впереди
еще оставался самый важный вопрос. - Скажи, ты нашел решение до меня? - Лицо его опять
стало невозмутимо.
- Так и знал, что ты спросишь, -сказал он, но на сей раз не усмехнулся. - Какое это
имеет значение? Ты все сделала сама, только ты, и никто другой. Это твоя победа, только твоя,
я тут ни при чем.
- Ты не ответил на вопрос, Марк. Вопрос был, знал ли ты решение до меня? А имеет ли
это значение или нет, об этом позволь судить мне самой.
- Это очень важно для тебя? - спросил он.
- Да, очень, - ответила я и не смогла сдержать издевки. - Мне ведь надо знать, должна
ли я платить тебе пожизненный процент.
Он помолчал, его лицо было напряженным, настолько напряженным, что, казалось,
выдавало колебания.
- Ты все сделала сама. Я не знал решения, - повторил он, и голос его вдруг тоже
зазвучал устало, и эта звуковая усталость, казалось, и была ответом на мой вопрос. Мне
показалось, что он сказал неправду.
- Ты пытаешься обмануть меня, - сказала я, надеясь, что он не выдержит моей
проницательности.
- Думай, как хочешь, - еще более устало произнес Марк. Я поняла, что он больше
ничего не скажет.
Я решила не ночевать дома, да я не чувствовала больше эту квартиру своим домом.
Ночью сложно выдержать попытку примирения, ночью и тело, и воля расслаблены, а мне не
хотелось мириться. Даже не так, я ведь и
...Закладка в соц.сетях
