Жанр: Драма
Американская история
...привыкать, когда я уже начинала ловить их безумный ритм и подстраиваться под него, они
вдруг так же неожиданно замирали на полудвижении, полувзмахе. Мои бедра еще чуть
дрожали, ожидая продолжения, но его не было, и они расслаблялись, и именно в этот момент,
застигнув врасплох, он снова ударял меня одиночным немилосердным движением, и от
неожиданности, не успев собраться, я снова рассыпалась в стоне и в неверии выкрикнутого
"нет, не надо", но он не понимал все равно.
Потом он снова останавливался и, сменив и ритм, и угол, и само движение, сделав его
вращательным, упирался в стенку и начинал надавливать на нее, только на это одно место, так
что я сжималась от резкости ощущения, но потом он снова менял направление вращения, ища
другую, еще нетронутую точку и снова находил, и я снова сжималась, пока все не менялось
опять.
Я погрузилась в эту запутанную ритмику блюзовой мелодии и растворилась в ней, пока не
почувствовала, как выгнулось в моих руках его тело, и он подался вверх, и я ощутила его разом
удесятеренное, дошедшее до дрожания напряжение и горячий, будоражащий всплеск внутри
меня, и все многократно усилилось и смешалось, переплелось, и он сжал меня, не щадя моего
тела, и все было так сильно, что я только услышала его крик или стон и догнала его своим и
накрыла его.
Мы лежали без движения, без звука, без дыхания, без сил в темноте комнаты, да и откуда
им было сейчас взяться, они все были израсходованы и им требовалось время, чтобы
накопиться вновь. Когда я смогла думать, я поняла, что сейчас в мою любовь вошли и
благодарность за то неземное, что он позволил мне только что испытать, и трогательная
нежность к нему за то, что ему тоже было хорошо со мной.
Наконец я смогла повернуться на бок и, приподнявшись над распластанным Марком,
стала разглядывать его неживое лицо. Видимо, он почувствовал мой взгляд, потому что открыл
глаза и, не улыбаясь, очень серьезно сказал:
- Ты обалденная.
И он протянул усталую руку и обнял меня за шею и потянул к себе.
- Нет, это ты обалденный, - несогласно прошептала я, пока мои искусанные губы не
успели достичь его рта. - Ты так потрясающе кончаешь, - сказала я потом.
Я не видела, но почувствовала, как он улыбнулся.
- Ты тоже.
Я восприняла это как похвалу.
- Ты останешься у меня?
- Мне надо будет рано уйти, - ответила я, понимая, что это положительный ответ.
Это была первая, но не единственная ночь, когда я осталась у Марка. Собственно, я
оставалась у него каждый раз, когда мне на следующий день не надо было вставать с рассветом,
что случалось не так часто, как мне хотелось бы, но все же раза два в неделю.
Утром мы отправлялись завтракать в соседнее кафе, и это был беспечный и беззаботный
завтрак. Мы пили кофе и ели вкусные с изюмом булочки и болтали о чем-то под стать завтраку
- очень беспечном и беззаботном - и смотрели друг на друга с нежной лаской, и от утренней,
ранней, чуть сонливой разнеженности я относилась к Марку особенно трогательно, и мне
хотелось дотронуться до него и снова оказаться в его квартире, и замереть там рядом с ним на
целый день до завтрашнего такого же завтрака, но это было невозможно, так как впереди ждали
дела.
Впрочем, вечером он, как всегда, встречал меня у работы, и мы снова были вместе, и
снова проводили час или два, и, если я не могла поехать к нему, он не настаивал и провожал
меня, и я целовала его в губы и не могла оторваться от него и оставить его этой ночью одного,
но все же заставляла себя, зная, что все продолжится завтра. И все действительно продолжалось
завтра, и мы скользили по дням и неделям, пока они не перетекали в месяц, а потом в другой, и
мне было необыкновенно легко, и ничто не вклинивалось в этот счастливый распорядок, ничто
не вызыва ло вопроса, и поэтому ничто не требовало ответа ни от меня, ни от Марка.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Я не помню точно, когда Марк все же спросил меня, где и на кого я учусь, я просто не
обратила тогда внимания на этот его несущественный вопрос. Помню только, что мы сидели в
простеньком кафе уже вполне сытые, и единственное, что оставалось на столе, были две
неполные чашки кофе, да еще хлебница с парой разломанных пополам булочек.
- В Бостонском университете, - ответила я, - на экономическом.
- Что это значит? Я имею в виду, кем ты станешь? - спросил он.
- Если честно, я сама точно не знаю. Но вроде бы в финансовых компаниях делать аудит,
рассчитывать налоги или быть финансовым советником. В общем, заниматься разной туфтой
типа этого.
- И тебе нравится? - спросил он. Я скорчила гримасу недоумения.
- Нравится? Даже не задумывалась над этим, - попробовала уйти от ответа я, но потом
добавила по инерции монотонно: - Нормально.
- А зачем же ты тогда пошла туда учиться? - опять спросил Марк.
- Зачем я пошла туда учиться? - лениво повторила я его вопрос, показывая этим, что
мне этот разговор не особенно интересен. - А куда еще? Экономисты везде требуются, работы
полно, посмотри газету, куча объявлений, зарплата хорошая. Что еще надо - стабильность и
вера в завтрашний день. - Я попыталась свести разговор в шутку, мне не нравилась тема,
слишком односторонняя, слишком про меня, и я не хотела продолжать.
Марк мягко улыбнулся, он всегда так улыбался, когда не соглашался, и я поняла, что мне
не удастся отделаться формальной отговоркой.
- Но если тебе не нравится.
- Я так не сказала, я сказала "нормально". Не так чтобы я жутко тащилась от всех этих
дебетов, кредитов и прочих дисперсмантов, но, я думаю, никто не тащится.
Я потихоньку начала раздражаться, разговор был мне не по душе.
- Я думаю, кто-то тащится. Кто-то наверняка тащится, - повторил Марк. Он говорил
медленно, как бы взвешивая слова, аккуратно их подбирая. - И ты всегда будешь проигрывать
им.
Это было уже что-то новое, никогда раньше Марк не говорил со мной таким тоном -
безапелляционным, давящим.
- Послушай, - сказала я, - я ни с кем соревноваться не собираюсь. Очень хорошо, если
кто-то станет лучше меня. Будет кому местную экономику поднимать.
- Зачем начинать, заранее зная, что тебя ожидает неудача? - задумчиво и как бы самому
себе сказал Марк. - Это как игрок, который выходит на поле, заранее готовясь проиграть матч.
Только для тебя поражение в результате выльется в напрасно потраченные годы, постоянное
неудовольствие, и потом невозможно будет что-либо изменить и...
- Хорошо, - перебила его я. - Откуда ты знаешь, что меня ждет неудача? Ты что,
считаешь, что я соображаю плохо? Так вот, в качестве информации, я одна из лучших на курсе!
- Малыш, ты только не злись, - сказал он миролюбиво, - мы ведь просто обсуждаем. Я
уверен, что ты способная. Более того, ты способнее многих других, которых я знаю. А я знаю
много сильных людей.
Я бы подумала, что он шутит, если бы голос его не звучал настолько серьезно.
- Но, видишь ли, когда мы говорим о лучших, в силу входят другие правила. Это как
законы Ньютона, которые действительны только на Земле и распространяются на всех, кто
здесь находится, но за пределами ее они не действуют. Там, в космосе, властвуют законы
Эйнштейна и геометрия Лобачевского, а не Евклида, например.
- Но там нет жизни, как ты говоришь, за пределами Земли, - возразила я.
- Это ты так думаешь, - отмахнулся он от меня. - Так же и среди творческих людей:
для них действуют другие законы, -он сделал паузу, подбирая слова, -счастья, гармонии,
даже любви - абсолютно другие законы, и конкуренции тоже.
- Ну хорошо, и какие же они, эти законы? - уже скорее саркастически, чем
добродушно, спросила я.
Он все так же мягко улыбнулся.
- Все я не знаю, о многих сейчас ргезачем говорить, но самый простой - тот, о котором
мы сейчас спорим, - он опять остановился, опять подбирая слова. - Человек хорош в том, что
любит, а любит то, в чем он хорош.
- Это несложно.
- Конечно, несложно, - не понял он моей иронии или сделал вид, что не понял. - Более
того, банально, но парадокс в том, что самые простые и банальные вещи как раз из-за своей
простоты и ускользают от нас.
Нет, подумала я, все он понял.
- Но я не об этом. Получается замкнутый круг: чем больше ты любишь то, чем
занимаешься, тем лучше это делаешь. А чем лучше делаешь, тем больше ты это любишь. В
результате человек поднимается над собой, даже над своим талантом, и конкурировать с ним
становится сложно.
Теперь я поняла, что меня раздражал даже больше, чем сама тема, его тон. Он говорил со
мной, как с ребенком, - поучительно, даже назидательно, - и говорил бы что-нибудь
оригинальное, а то, действительно, общие места. Я хотела сорваться на резкость, чтобы
закончить наконец этот ненужный разговор, я уже приготовила фразу, но в последний момент
все же сдержалась и промолчала. Вместо этого я перешла на еще не забытый московский, более
развязный тон.
- Ну ты романтик. Тебе бы все о высоком. Какие там любишь не любишь, тоже мне
ромашки! Выжить бы, - вдруг вырвалось у меня в сердцах. - Ты бы посмотрел, где и как я
живу, пашу на двух работах, чтоб прокормиться, занимаюсь по ночам, сплю четыре часа!
Меня понесло по-настоящему. Все, что накопилось во мне, вся усталость, разочарование,
бессмысленное ожидание чего-то, постоянные ограничения и нехватка - все это из-за
дурацкого разговора вдруг наслоилось одно на другое и рванулось из меня, и я не в силах была
сдержаться.
- Ты знаешь, когда я последний раз к зеркалу подходила? Когда у меня время было
накраситься? - я почувствовала слезу у себя в голосе. - Хорошо еще, что в этой стране и
краситься-то не надо, все равно никому дела нет. - Вот уже и на страну покатила, подумала
я. - Если бы я родилась здесь, я бы, как ты, думала о высоком, о космосе, о душе, а не о том,
как мне за квартиру заплатить и на что зуб, который, сволочь, уже вторую неделю болит,
залечить.
Я остановилась, чтобы сдержаться и действительно не расплакаться, очень уж стало
жалко себя, особенно из-за этого зуба.
- Ты, Марк, с кем разговор этот затеял? - все же кое-как взяла себя в руки я. -
Творчество-шморчество! Ты с друзьями своими йельскими об этом поболтай, а со мной о
чем-нибудь более земном, например, где будильник достать, который звонит погромче, чтоб
завтра полшестого не проспать. Я наконец замолчала. Он смотрел на меня все то время, что я
говорила, смотрел прямо в глаза, уже не улыбаясь, подперев голову рукой и закрыв ладонью
подбородок. Взгляд его, став мягким, светился нежно-голубым теплом и, мне показалось, даже
нежностью.
Зачем я все это наговорила? Глупо, подумала я.
- Я тебе завтра позвоню в полшестого, разбужу, - абсолютно серьезно сказал он.
Я улыбнулась, это было мило. Хорошо все же, что я не расплакалась, было бы совсем
по-дурацки. Мы замолчали. Я постаралась успокоиться и снять с себя напряжение и досаду
спора.
- Я понимаю то, о чем ты говоришь, - сказал наконец Марк. - Я знаю это ощущение.
Оно вызывается не только эмиграцией, но и многими другими, вообще любыми поворотными
событиями.
Лицо его, все так же лежащее на ладони, склонилось теперь ближе к столу, и взгляд
сосредоточился на хлебном мякише, который он катал двумя пальцами.
- Видишь ли, - он говорил как бы самому себе, - любой большой шаг в жизни
человека есть отступление, которое зачастую приводит к потере. Не только эмиграция, но и
рождение ребенка, смена профессии, что еще, наверное, женитьба, - вообще любое значимое
движение, которое совершает человек, отбрасывает его назад, каждого по-своему, но все равно
отбрасывает, лишает чего-то. Либо привычного стиля жизни, либо интересов, либо системы
ценностей, планов, надежд, да чего угодно. В какой-то момент начинает казаться, что потеряны
время, силы, что для восстановления, возвращения в исходную позицию потребуется вся длина
оставшейся жизни. Но это ошибочное ощущение, и дело даже не в том, кто восстанавливается
быстрее, а кто медленнее, а в том, что некоторые выходят из своего отступления в результате
более сильными, чем были прежде. То есть они, кто возвращаются, сразу перескакивают
прежние, исходные позиции, переходя как бы на новый виток спирали.
- Как Монголия из феодализма в социализм, - перебила я его еще заученным в школе.
Я опять начала злиться: ну зачем он снова возвращается к этой теме?
- Что? - не понял он.
- Нет, ничего, - мотнула головой я.
- Понимаешь, кого-то отступление отбрасывает назад навсегда, а кого-то обогащает и
поднимает над теми, кто не знал поражения.
- А поражение-то здесь при чем? Поражения-то вроде не было, - опять съехидничала я.
- Ну ладно, - наконец-то он понял, что разговаривать со мной бесполезно, - давай
закончим, пока.
- Да, давай закончим. Только один вопрос, - как бы вдруг спохватилась я.
- Конечно, - согласился наивный Марк.
- Ну-ка, признавайся, сколько детей ты успел народить, и все небось от многочисленных
законных жен.
Он пожал плечами, не понимая.
- Откуда же ты так качественно про отступления набрался?
Я вдруг поняла, что скорее злюсь, чем шучу. Он тоже понял это.
- Хорошо, давай закончим, - снова согласился он и добавил: - Ты пойдешь сегодня ко
мне?
- Нет, - ответила я, - я лучше сегодня к себе, в свое отступление, а то чего-то не
обогащалась давно. Пойдем, а?
Мне действительно хотелось уйти побыстрее, а то я чувствовала, что мы можем
поругаться, вернее, я могу. Мы встали из-за стола и направились к выходу. Уже на улице, перед
моим вечно поникшим домом, он притянул меня к себе, обнял и сказал мягко:
-Я знаю, что был нетактичен сегодня. Понятно, что по больному, но я должен был все
это сказать. Ты делаешь ошибку, я уверен. Обещай мне, что подумаешь, о чем мы говорили,
ладно?
- Обязательно, - скороговоркой выдавила я, повернулась и стала подниматься по
ступенькам к подъезду. Знает, что по больному, а все равно продолжает, подумала я, спиной
чувствуя, что он смотрит, как я открываю дверь, Я открыла ее и вошла вовнутрь, так и не
обернувшись.
Смешно было то, что Марк действительно позвонил мне следующим утром ровно в
полшестого, и голос у него был заспанный и оттого особенно теплый и милый.
- Давай вставай, пора, полшестого, - чуть-чуть заплетающимся языком пробурчал он.
- О, - я потянулась в постели, - я могла еще десять минут поспать.
- Ты же сказала: в полшестого, - все так же невнятно сказал Марк.
- Ладно, встаю, - согласилась я трезвея. - Счастливчик, ты-то небось еще спать
будешь.
- Конечно, буду. В такую рань встают либо сумасшедшие, либо одержимые.
- Я одержимая, - выбрала я из двух.
- Кстати, - вдруг его голос зазвучал совершенно нормально, без намека на сонную
расслабленность, - освободи себе субботу. Мы приглашены на вечер.
- На вечер? - удивилась я. До этого мы ни разу никуда не ходили, встречаясь только,
чтобы увидеть друг друга. - Куда?
Мне стало любопытно.
- Какая тебе разница? Приглашены. Давай вставай, а то опоздаешь. Целую.
- Целую, - машинально ответила я и повесила трубку.
Как ни странно, но почему-то тот дурацкий разговор в кафе запал мне в душу. Возможно,
потому, что это был первый случай, когда Марк был напорист, почти агрессивен со мной и не
побоялся сказать неприятное. "А что, если, - вдруг неожиданно предположила я, - что, если
он прав?"
Не то чтобы все эти науки, которые я изучала, очень раздражали меня, скорее они
оставляли меня равнодушной. Если честно, я никогда не задумывалась, что всей этой
занудностью мне придется заниматься всю оставшуюся жизнь. Не потому, что мне эта мысль
была непонятна, чего же может быть проще, а просто я вообще никогда не думала в терминах
"всей жизни". Ну учусь, ну закончу когда-нибудь, через несколько лет, ну наверное, пойду
работать, ну начну зарабатывать - и все, и на этом фантазия и мечта останавливались, потому
что дальше и не стремились. Даже день окончания университета маячил в таком расплывчатом
отдалении, что думать о нем, казалось, все равно что думать о следующей жизни, в которой я
буду, может быть, кротом, хотя все же лучше белкой, хотя бы хвост пушистый.
Но после разговора с Марком я вдруг представила, что мне на самом деле придется до
бесконечности заниматься этой смертельно одинаковой бухгалтерией, хоть назови ее
экономикой, и сразу такая тошнотворная скука охватила меня, что я бы предпочла
действительно стать кротом, или белкой, или кем мне там полагается прямо сегодня. Не то
чтобы я думала обо всей этой теоретизации, о которой говорил Марк, о всяком там творческом
парении и прочих красивостях, а просто горизонт моего жизненного планирования
отодвинулся, и я представила себя в будущем, там, где никогда почему-то до этого себя не
представляла.
"Но, с другой стороны, - подумала я, - а что не занудно, что вызывает у меня
одухотворенный восторг?"
И честно призналась: ничто, во всяком случае, ничто из того, что я знаю.
В школе я всегда училась хорошо, все давалось мне более или менее одинаково легко, я
ничему не отдавала особого предпочтения, может быть, только к десятому классу - косметике.
В институт, в Москве, я поступила в тот, в котором, чего греха таить, имелись прочные
знакомства. Романтическая идея призвания, так яростно проповедуемая в школе, как и все
другие проповедуемые в школе идеи, в меня не запала. Сама идея призвания, особенно для
"будущей женщины", казалась тогда, в той стране абсурдной.
В процессе своего незаконченного высшего образования я иногда с интересом наблюдала
за незначительной группкой очень увлеченных не то радистов, не то программистов, вечно
озабоченно обсуждающих всякие транзисторы и прочие острые и колкие железки, но
наблюдала за ними скорее с анатомическим, чем с практическим интересом. Они, надо сказать,
хоть и вызывали у всех нормальных людей, и у меня в том числе, уважение своей замкнутой
увлеченностью, но я все же подозревала их... хотя даже не понятно, в чем - может быть, в
отсутствии гармоничной полноценности.
Так что к субботе, к моменту, когда Марк заехал за мной, моя новая жизненная позиция
выглядела приблизительно
так: хорошо, я не хочу заниматься этой уже осточертевшей мне бухгалтерской
гнусностью. Но чего же тогда я хочу?
По домофону голос Марка звучал привычно, как будто мы с ним почти не поссорились
несколько дней назад. Когда он появился б дверях, и я взглянула на него, мой взгляд
беспомощно заметался, пытаясь то разом охватить его всего, то выделить отдельную деталь, но,
как завороженный, не в силах был вырваться из поля притяжения, создаваемого его фигурой.
Лицо мое, наверное, выражало комическое изумление и растерянность, что добавляло всему
моему виду неподдельную искренность.
- Марк, - протянула я, - это ты?
Марк смущенно улыбнулся и развел руками. Он был в черном фраке, в блестящей
белизной рубашке с жабо и, что было умилительнее всего, в бабочке.
- Неужто это так серьезно? - с неподдельным испугом спросила я.
Я никогда не видела его таким прежде. Когда мы встречались, он всегда был в джинсах и
в рубашке со свободным воротом или в свитере - смотря по погоде. Более того, вид у него был
не то что небрежный, а скорее вид человека, не обращающего внимания на свою одежду и к
тому же подчеркивающего это. Мне и в голову не приходило представить его даже в костюме с
галстуком, не то что во фраке. В моем воображении он ассоциировался только с этим
неформальным, чуть артистическим образом, который, в общем-то, был мне привычен и
нравился. Но сейчас он выглядел совсем иначе - картинка из журнала, образ из телевизионной
передачи про роскошную жизнь - изящный, броский, светский и потому так очевидно не
соответствующий убогой обстановке моей одинокой квартирки.
- Марк, - сказала я, потихоньку приходя в себя, - для нас нет счастья в этой жизни.
- Почему? - спросил он, принимая мой тон.
- Мы с тобой самая что ни на есть неравная пара. У меня нет шансов дотянуться до тебя.
- Мы купим тебе фрак и сравняемся, - предложил он. Это меня успокоило. Я подошла к
нему, подняла руки и, чтобы они кольцом сошлись на его шее, потянулась вверх, даже
приподнялась на цыпочки.
- Нет-нет, не наклоняйся, - предупредила я его движение мне навстречу, - я сама, - и
почти вплотную приблизилась к его лицу. - Марк, - несчастным голосом прошептала я, - а
что, если они не продают фраки для женщин? Мы тогда пропали.
Мои губы лишь чуть коснулись его кожи, а руки на шее разомкнулись, и одна,
передвинувшись чуть повыше и погрузившись в теплую густоту его волос, позволила второй
соскользнуть на его грудь и продолжить скольжение вниз, ощущая каждую мышечную
неровность его тела и отдавая свою заряженную несколькими днями разлуки энергию и
теплоту.
- Во сколько нам там надо быть? - заговорщицки тихо спросила я.
- Ты чудесная, - сказал он. - Я так соскучился. - Он все же наклонился, и его губы
нежно и влажно пробежали по моей шее. - Но нам надо ехать, мы не можем опаздывать.
- Ну на секунду, - прошептала я. Он покачал головой.
- Нам надо ехать, - повторил он.
Я опустила руки и отступила на шаг.
- Вот. Вот он, пример прагматичной Америки. Вот о чем меня предупреждали
бдительные товарищи, - громко сказала я и, резко сменив тему, развела руками и сказала: -
Но мне действительно нечего надеть. Я не знала, что этот вечер такой важный, ты мне не
сказал. Впрочем, если бы я и знала, мне все равно нечего надеть.
Я не кокетничала, с одеждой действительно приключилась обычная беда. Я ходила от
гардероба в ванную и назад к гардеробу раз десять, вытаскивая разные, заведомо обреченные
юбки, кофточки и рубашки, потом снова шла в ванную примерять их, ища хоть какую-нибудь
разумную комбинацию.
- Ну все, сказала я обессиленно и в отчаянии рухнула на кресло, - я никуда не поеду.
- Ну что такое? - как бы успокаивая ребенка, проговорил Марк.
Все это время он терпеливо, хоть и с интересом рассматривал жалкие результаты моих
тщетных изощрений.
- Ты же видишь, мне нечего надеть.
- Тебе сколько лет? - вдруг неожиданно спросил Марк. "Кстати, - подумала я, - а
ведь он действительно не знает моего возраста. Ведь он никогда не спрашивал, а я не
говорила".
- Скоро двадцать два, - настороженно созналась я. - Это много или мало?
Он улыбнулся, по-моему, от удовольствия.
- Это мало, - заключил Марк. - Это настолько мало, что ты можешь вообще ничего не
надевать, - попробовал пошутить он.
- Так ведь холодно будет, - заканючила я.
- Тогда надень вот ту черную юбочку, которую ты примеряла, эту блузку с декольте и
белый пиджак. Самой юной после тебя женщине будет лет на двадцать больше. Ты в любом
случае вне конкуренции.
- Ты чего? Юбка короткая слишком.
- Нормально, - одобрил Марк. - У тебя красивые ноги. Поверь мне, все только на тебя
и будут смотреть. У тебя туфли на каблуках есть? - спросил он.
- Недооцениваешь, значит, - надменно произнесла я и, подумав про единственные
туфли, которые купила еще перед отъездом из Москвы, добавила с вызовом: -Не иметь
туфель! До такого я еще не опустилась! Но всю ответственность за мои голые коленки ты
берешь на себя, - погрозила я ему пальцем, собирая указанные вещи и направляясь в ванную.
- Беру, беру, - с готовностью крикнул он мне из комнаты.
- А краситься можно? - крикнула я в ответ.
- Обязательно, - откликнулся он. - Только быстро, а то мы действительно опоздаем.
- Ну вот где я все компенсирую, - сказала я себе, подходя к зеркалу.
Когда я вышла из ванной, одетая и накрашенная, я встретила теперь уже его изумленный
и оттого еще более лучистый взгляд, и он сказал почти серьезно:
- Может, действительно никуда не поедем?
- Нет, - ответила я решительно, - у тебя был шанс, ты его упустил. Теперь я хочу на
бал.
Мы спустились вниз, и Марк открыл ключом низенькую дверцу "порше".
- Это твоя машина? - почти выкрикнула я, делая ударение на каждом слове.
Он опять смущенно улыбнулся, как тогда, когда зашел в мою квартиру.
- Так ты, оказывается, буржуеныш, - сказала я и поняла, что прозвучало не так задорно,
как я хотела того. - Вообще, я про тебя ничего не знаю. Ты кто? Неаполитанский принц,
который инкогнито соблазняет молоденьких девочек?
- А что, если принц, ты меня больше любить будешь? - неуклюже увернулся он от
моего проницательного вопроса.
- Я всегда говорила, что принцы самые закомплексованные люди на свете, - я
выдержала небольшую паузу. - После принцесс, конечно.
Я вдруг подумала, что ведь на самом деле про него ничего не знаю. Ни что он делает, ни
чем зарабатывает. "Но, - одернула я себя, - какое это, в конце концов, имеет значение?"
Мы проехали минут десять молча.
- Я хотела поговорить с тобой, - наконец сказала я.
Я действительно собиралась начать этот разговор в первый удачный момент.
- Помнишь, мы говорили о моей учебе. Ну, о том, что она мне неинтересна? Он кивнул
головой.
- Я, как и обещала, думала об этом и решила, что, наверное, в чем-то ты прав.
Он улыбнулся то ли тому, что я думала, как он и просил, то ли тому, что он прав.
- Но вот что меня смущает, и что я хотела спросить. Смотри, - я говорила медленно,
как часто говорил он сам, осторожно подбирая слова. - Допустим, ты прав, и мне не надо
заниматься тем, чем мне не нравится, но, смотри, сейчас я уверена, что, когда закончу, я смогу
найти работу и зарабатывать. А есть куча профессий, которые, -я замялась, - для души, что
ли, но для которых нет работы.
- Конечно, ты права, - он согласился сразу, как бы не раздумывая. - На некоторые
специальности спрос больше, да и оплачиваются они лучше, чем другие. Однако здесь есть
хитрость, не такая уж, впрочем, хитрая. Заключается она в том, что человек, который очень
хорош в малооплачиваемой работе, в большей мере востребован и соответственно зарабатывает
больше, и иногда значительно больше, чем человек, который слаб в своей высокооплачиваемой
профессии.
Голос его снова звучал поучительно, как будто он читал лекцию перед подростками,
выбирающими тернистую дорогу в жизнь. Но почему-то это не раздражало меня так, как во
время нашего предыдущего разговора.
- Сейчас я тебе скажу нечто, что не является социально корректным утверждением и что
не очень пропагандируется перед широкими массами...
Я ото
...Закладка в соц.сетях
