Жанр: Драма
Американская история
...ивал. Впрочем, это было неважно.
Зильбер ничего не ответил, только мотнул неопределенно головой.
- Значит, в пять, - сказал Марк, обращаясь ко мне. - Я жду тебя у выхода. - И на
правах собственника он пригнулся ко мне и поцеловал в щеку. - Умница, чудесно
выступила, - повторил он и, попрощавшись со всеми и улыбнувшись всем; пошел быстрой,
красивой походкой по коридору.
Я почувствовала, как вокруг меня возникло поле нервозной неловкости. Оно исходило ото
всех разом - и от меня, и от Зильбера, и от Джефри, только Далримплу ни до чего, видимо, не
было дела.
- Ну что ж, - наконец произнес Зильбер, похоже, чтобы разрядить обстановку, - вы,
Марина, действительно молодец, очень хорошо выступили.
Я сказала, что, мол, только благодаря вашей помощи и, что очень вам всем благодарна, и
спросила, как они отнесутся, если я сбегаю, принесу тортик. Но Джефри заявил, что спешит, да
и Далримпл сослался на дела.
Когда они ушли, Зильбер отвел меня к окну:
- Этого молодого человека, с которым вы нас познакомили, вы хорошо знаете? -
спросил он.
Вопрос поразил меня: слишком откровенный, в лоб, я вообще могла не отвечать, - в
конце концов, я ведь не спрашиваю, чем он там занимается по ночам в своих деревянных
комнатах. Но в то же время я почувствовала, что если сейчас уйду от ответа, то покривлю и
перед Марком, и, главное, перед собой. В конце концов, почему я должна скрывать то, что
более чем нормально? Да и какое мне дело, что этот старый моралист подумает, пусть себя
лучше вспомнит в молодости.
- Да, - сказала я твердо. - Мы живем вместе.
- Ага, - сказал Зильбер, - вот в чем дело. Теперь все понятно, впрочем, я нечто
подобное предполагал.
Что-то вдруг замкнулось во мне, и в голове почему-то отпечаталось и застыло слово
"столбенеть". Как он мог позволить себе такое?! Я ему ничем таким не обязана, чтобы вот так
вмешиваться в мою жизнь и так комментировать ее.
- Что вы имеете в виду, профессор? - спросила я достаточно агрессивно.
Зильбер не выглядел растерянным, видимо, ему и в голову не приходило, что его вопрос
некорректен, он, очевидно, полагал, что имеет право на любые вопросы, не говоря уже про
замечания,
- Теперь мне понятно, откуда шло это давление, почему у меня все время было
ощущение... этот привкус чужеродности, - сказал он, и вголосе его появилась привычная для
него, но не для меня, надменность. А глаза выпрыгнули из-под линз и уставились на меня, как
будто никогда не видывали прежде такого вот забавного существа.
- Почему вы так говорите?
Я собирала силы для контратаки, и мне надо было выиграть время. Но он опередил меня:
- Потому что, - голос его звучал все более отдаленно, почти недосягаемо, он выделял
каждьш слог, каждую букву так, что даже акцент пропал, - я настороженно отношусь к
несостоявшимся гениям. Они опасны.
И он повернулся и зашагал от меня по коридору своей размашистой походкой,
возвышаясь над суетящейся под ним толпой.
Я сразу бессильно обмякла, как будто какое-то неведомое мне, но почему-то обязательно
глубоководное животное высосало из меня все живительные соки и оставило лишь
беспомощное и бесполезное сочетание костей и плоти. Я почти рухнула на подоконник, и он
оправдал мою тайную надежду, поделившись своей надежной твердостью. Но даже этой опоры
оказалось недостаточно, и я чуть наклонилась вперед и уперлась лбом, носом и другими
неровностями лица в спасительно холодящее стекло. Конечно, это была паника - не паника
отчаяния во время пожара, когда хочется бежать непонятно куда, кричать и выбрасываться из
окна, а паника бессилия, когда понимаешь, что от тебя ничего не зависит, когда тело и воля
перестают сопротивляться, потому что не знают, чему и зачем.
Впрочем, такое состояние не было мне в новинку, и я не испугалась, как пугалась
прежде, - все же жизнь хоть чему-то, но учит. Со мной случались неудачи и раньше,
незначительные и значительные, разные неудачи. Впрочем, со временем их значение тускнело,
они переставали казаться существенными, скорее наоборот - вообще никакими, но это ж со
временем. В момент же, когда неудача постигает тебя, она представляется последней, потому
что сейчас ты просто умрешь.
С возрастом я не то чтобы научилась не обращать на них внимания, эта йога мне была еще
не под силу, скорее, я изучила ответную реакцию организма и привыкла к ней и старалась, если
уж не умею управлять ею, то хотя бы не пугаться ее и, если удается, относиться к ней, как к
леденящему детективу, совсем не страшную концовку которого уже знаешь, так как раньше
уже читала.
Я уже знала, что сначала должен пройти период паники, отчаяния и бессилия, когда не
только тело и воля, но и мозг заблокированы кажущейся безысходностью, и именно в таком
состоянии я пребывала сейчас.
Но этап этот длится недолго и сменяется, Как ни странно, другой крайностью -
периодом усиленного оптимизма и революционной энергии. Б такие моменты я явно слышала
голоса, которые, возможно, нашептывали нечто аналогичное и Жанне д'Арк, только ей со
значительно большим успехом - достаточно вспомнить результат. В моем же мозгу
поднаторевшие за пару веков в историческом материализме голоса бросались избитыми, но
бодрящими лозунгами типа: "Вставай, заклейменный, на бой, последний и решительный. А как
подлый мир разрушишь, так сразу станешь всем и двинешь дальше по жизни счастливым
победителем людей и животных". Орлиный этот клекот бросает ум, инстинкты и тело в
стремительный вихрь и хочется бежать, и бороться, и ругаться, и выяснять отношения.
А поэтому позыв этот отчаянный лучше всего пропустить, охладив его остатками воли и
разума, хоть опасливо, но настойчиво бубнящего, что вообще-то лучше всего сесть и подумать.
И так как именно этот подсказываемый разумом подход и оказался подтвержденным жизнью,
то сейчас, сидя, а скорее, полулежа на подоконнике и плавя своим лбом леденящую толщу
стекла, я прокручивала в уме спасительное: "Надо бы пойти кофе попить".
Уже идя по коридору и чувствуя, что первый период бессилия сменяется вторым
периодом угрожающей решимости, я сказала самой себе и, по-моему, даже вслух, и даже
громко:
- Ничего себе профессора гарвардские отмачивают! Прям как детки малые.
И все же я сдержала себя и не пошла в штыковую, а залила свою решимость горячим
кофе, и эта запоздалая порция кофеина освежила мой оплывший разум, и все вдруг встало на
свои места.
Все вдруг оказалось совсем даже неплохо, и, конечно, прав Марк - занежилась я в этих
своих служебных личностных связях, потеряв главное, нить, забыв, для чего все изначально
было задумано. А задумано было не для кокетства с длинноруким интерном и не для
душеспасительных бесед с престарелым самодуром, а для большой и красивой цели, которая
лишь сейчас полностью прояснилась в непонятных мною и даже казавшихся еще недавно
бессмысленными словах Марка: "взорвать науку".
Так я и отсиделась, избавляясь от своих эмоций и ускоренными темпами проходя оба
безнадежных периода, и через час вышла из кафетерия с чувством, что вновь нашла себя, что я,
как блудный сын, возвращаюсь в свою заждавшуюся семью, где ждет меня непаханая целина
науки, по которой я истосковалась, и любимый Марк, которого я почему-то обижала в
последнее время. И все вновь наполнилось целью и стало однозначно и понятно и наградило
меня решимостью.
Впрочем, оставалось два вопроса: надо ли сообщать Зильберу о том, что я увольняюсь,
или лучше просто оповестить его по почте, и второй, менее практический, но более
таинственный, - откуда Зильбер знает Марка.
С первым вопросом все было ясно: по-хорошему, конечно, надо бы зайти завтра к
Зильберу, но мне не очень-то хотелось снова создавать стрессовую ситуацию ни для себя, ни
для него, и поэтому я решила послать свое заявление письмом. В конце концов, не я ему
гадостей наговорила, почему же у меня должны быть угрызения совести?
Со вторым вопросом было сложнее, загадочнее. Зильбер, без сомнения, знал Марка либо
по имени, либо даже в лицо, и это опять же было странно, потому что непонятно, когда они
могли пересечься - Марк никогда, во всяком случае, насколько я знала, не был до меня связан
с психологией, Зильбер никогда не занимался ничем другим. К тому же Зильбер не любил
знать кого-то, он вполне искренне считал, что знать должны его. Все это наводило на уже
знакомую мысль, что Марк был хорошо известен в гарвардских кругах либо как ученый, либо
каким-то другим, возможно, скандальным, образом.
Но затем я вспомнила, что Зильбер говорил о Марке как о несостоявшемся гении, и хотя
формулировка включала в себя отчетливый привкус презрения, но в устах мэтра слово "гений",
даже с определением "несостоявшийся", звучало сильно. При этом, мстительно улыбалась я
своим мыслям, судить о том, состоялся гений или нет, может только тот, кто сам включен в
сонм гениев состоявшихся, впрочем, мэтр, безусловно, себя к таковому причисляет. Ну да Бог с
ним, великодушно простила я Зильберу.
Тем не менее вся эта таинственность вокруг Марка, человека, с которым я живу вместе
уже не один год, стала меня утомлять. И, хотя я подозревала, что детективная интрига
наверняка отсутствует, мне все же было неловко и перед собой, и перед другими - вроде бы я
первая должна знать про Марка все, а не последняя. Но расспрашивать всяких потенциальных
недоброжелателей вроде Зильбера мне не хотелось, это было бы и нечестно по отношению к
Марку, и вообще глупо подставляться под злобствование недругов, завистников, или кем они
ему там приходятся. Но и Марк, я знала, мне ничего не скажет, он уже не раз отшучивался и
увертывался от ответов, а прижимать его к стенке мне не хотелось.
Я, конечно, сразу подумала о Роне - они друзья и относятся друг к другу с уважением и
симпатией, кто еще сможет рассказать мне о Марке, о всех его таинственных похождениях
более объективно, чем душка Рон? Вообще, это смешно, подумала я, другая бы на моем месте
пыталась бы узнать побольше о бабах, с которыми раньше перекрещивались пути ее
неразгаданного друга - и такое любопытство жизненно, а потому понятно. Я же стремлюсь
выяснить, что у моего избранника было не с бабами, а с разными науками и что такого
срамного получилось из их интимных связей.
Конечно, мое желание было и извращенно, и смехотворно одновременно, и я утешала себя
лишь тем, что Марк и сам не лыком шит, и потому проблемы, связанные с ним, также
непросты.
У меня еще оставалось с полчаса до встречи с Марком, и я успела забежать на кафедру к
Рону, но, как и ожидала, его там не застала. Более того, я с разочарованием узнала, что его
вообще нет, что он уехал на два месяца в Европу читать лекции в каком-то ихнем университете
и что, может быть, кроме того, задержится там еще на несколько недель.
Ну что ж, подумала я, пожила с зашоренными глазами и еще чуток поживешь. И, хотя я
твердо решила, что, когда Рон приедет, я у него непременно все разузнаю, все же я испытала
облегчение, которое обычно испытываешь, когда дело, которое делать не хочется, можно
отодвинуть во времени, и не твоя в этом вина, а имеется на то объективная причина.
Мы сели с Марком за маленький столик в уголке, мое настроение совершенно
изменилось, и я с нежностью смотрела на его довольное и жизнерадостное сейчас лицо. Он
заметил мой совсем непохожий на вчерашний взгляд и протянул руку и накрыл мою ладонь
своей. Я решила ему не рассказывать про Зильбера: все равно он хотел, чтобы я уволилась, и
какая разница, как результат достигнут, главное - достигнут.
- Ну что, Марк, когда начнем? - спросила я, зная, что он понимает, о чем я.
- Когда скажешь. Я давно готов и жду тебя, - ответил он, и я расслышала в его голосе
нетерпение и поняла, что он тоже застоялся, что ему тоже надоело топтание на месте, и он, как
и я, в напряженном предвкушении начала.
- Хоть завтра, - сказала я, вторя ему.
- Нет. - Он погладил мою ладонь, внимательно следя за своими движениями, а может
быть, глядя на сплетение наших пальцев. - Завтра не получится. Мы еще не выбрали
направление удара.
- Выбрали, - удивила я его. - Мы его давно выбрали. Помнишь Мэрианн?
Он не поднял голову, лишь глаза, отчего лоб его наморщился и открыл светло-голубые
зрачки.
- У тебя сейчас именно такой взгляд, который называется взглядом исподлобья, он очень
хорошо описан в книжках, - сказала я. - Так смотрят, как правило, разные злодеи, пираты и
прочие разбойники. - Не знаю, почему мой список злодеев начался с пиратов и ими же, по
сути, закончился. - Он должен придавать человеку коварный и проницательный вид.
- Придает? - спросил Марк, не меняя позы, лишь слегка улыбаясь.
- Очень даже, - согласилась я.
- Я никогда не думал, что ты такая постоянная, - сказал Марк, как бы оправдываясь за
взгляд.
Я пригнулась к столу и, чуть вытянув шею, легла подбородком на его ладонь,
по-прежнему накрывавшую мою. Теперь его глаза были надо мной, и теперь уже мне пришлось
наморщить лоб и изобразить взгляд исподлобья, впрочем, совсем не зловещий, а, наоборот,
открытый и доверчивый.
- Я постоянна, Марк.
И голос мой прозвучал добавлением к взгляду.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Приближалось лето, заканчивались экзамены, я сдавала их, как всегда, хорошо. Ни
работы, ни других обязательных планов у нас с Марком не было, и мы решили уехать месяца на
полтора куда-нибудь подальше, куда-нибудь в Европу, на север Италии, в Тоскану. Но поехать
мы решили не к морю, не на курорт, где большие отели, девочки с голыми грудями и мальчики
в узеньких оттопыривающихся плавках и где теряется ощущение места, страны, народа. Там
везде все одинаково - везде одни и те же отели, девичьи груди везде одинаково загорелые, и у
мальчиков тоже все везде выпирает приблизительно одинаково.
Это я, правда, поняла позже, когда наездилась и назагоралась - все едино: острова,
полуострова, омываемые побережья- все одно, только что названия разные. Но тогда я еще не
была избалована красивостями жизни, и, поскольку неиспробованные наслаждения издали
кажутся самыми желанными, в душе я надеялась на какую-нибудь Ниццу, если уж Европа. Но
Марк сказал: "нет", и, как любое, редко произносимое "нет", оно было окончательным.
Я не очень спорила, а чего спорить, когда я на самом деле не знала, может, оно
действительно так лучше - чего же сопротивляться? К тому же Марк сказал, что в любом
случае я не пожалею, а ощущений и памяти у меня останется куда как больше, чем от
пресловутого курорта. С деньгами вроде все было в порядке, у меня накопилась небольшая, но
честно заработанная сумма, но, главным, конечно, были слова Марка, что, мол, полтора месяца
мы вполне можем себе позволить, и у меня не было причин ему не верить.
Общий план выглядел так: мы впитываем в себя колорит итальянской деревни, едим
виноград утром, а по вечерам обязательно сыр в местной таверне, вместе с заскорузлыми
крестьянами, запивая его кьянти, а также пытаемся заниматься спортом, взбивая кроссовками
проселочную пыль (по поводу последнего у меня, правда, возникли вполне самокритичные
сомнения). Но главное, конечно, - занимаемся, готовимся к последующему прорыву, для чего
Марк, пока я сдавала экзамены, проделал уже привычную работу и накопал несколько
солидных стопочек, состоящих из книг, журналов, монографий и прочих вместилищ научных
знаний.
Мы рассчитывали, что занятия на свежем воздухе, не обремененные суетой окружающей
среды, увеличат наши умственные возможности и мы запихаем в себя больше информации за
меньший срок, что даст нам возможность подготовить базу и начать непосредственный штурм
прямо по возвращении. Конечно, если бы к тому же нам удалось еще и отдохнуть, то это,
несомненно, весьма пригодилось бы в предстоящей зимней кампании. Рассуждая так, мы и
отправились в аэропорт через день после моего последнего экзамена с двумя чемоданами -
один, который побольше, с книгами, а другой, который поменьше, с одеждой и прочими
вещами.
Все сложилось приблизительно так, как мы предполагали: дом в деревне, крыльцо со
спускающейся виноградной лозой, сыр и кьянти в деревенской таверне, братание с подпитыми
крестьянами, которое привело к развитию техники жестикуляции, так как для крестьян знание
иностранных языков необязательно.
Марк, хотя и не специализировался в землепашестве, тоже был своего рода пахарем и,
наверное, поэтому был обременен лишь испанским, да и то не сильно. Мне же для общего
развития хватало двух языков, и максимум, что я могла запомнить, это незамысловатые имена
наших доброжелательных друзей.
Деревня, в которой мы жили, вернее, маленький городок сразу подкупил меня своей
непосредственной искренностью, чистотой правдивости в каждом своем жесте, в замедленном
движении каменных пустынных мостовых, открытых и потому торжественно безлюдных
площадей, общим немногословным течением жизни. Так может подкупать с первого взгляда
человек с открытым бесхитростным взглядом и скупыми, без суетливости, движениями.
Я вообще давно, с самого детства, относилась к деревне особенно, с какой-то даже
завистью: понимая, видимо, свою неизменную участь горожанки, я, идеализируя деревню, как
это делают все жители города, видела в ней утерянную в суете цельность и осмысленность
существования.
Сознание, что именно здесь производится то, что я ем и пью, а значит, что-то физически
осязаемое, реальное, для меня, живущей с интеллектуальным комплексом создания продукта
неосязаемого, который нельзя потрогать руками, съесть или положить в карман, рождало
искренний, хоть и банальный порыв преклонения перед жизнью, зависящей больше от умения
человеческих рук, чем от изощренности человеческого интеллекта. Как будто одно обязательно
должно противопоставлятьсядругому и как будто одно требует больше усилий и умения, чем
другое.
Поначалу, не имея возможности сравнивать, я именно так относилась к русской деревне,
видя в ее покосившихся домиках и равнинном беспределье уникальную, только ей присущую
истинность. Но с возрастом или, скорее, с появившейся возможностью наблюдать деревни
многих других, отличных от среднерусского ландшафтов, я поняла, что деревня везде и всюду
имеет один и тот же неповторимый вкус простой и доступной истины, независимо ни от
страны, ни даже от континента.
Так же и природа в целом - будучи в разных местах разной, она везде несет один и тот
же непреходящий смысл, везде завораживает, и это не определяется ни холмистостью, ни
наличием или отсутствием горообразований, ни породами деревьев, ни другими речными или
озерными особенностями. Конечно, можно привыкнуть к определенному стилю природы и
прирасти к ней душой, как мужчина может прирасти к любимой женщине, но было бы глупо,
если бы он при этом отрицал умение других женщин рожать детей.
Знание жизни меня не подвело, и единственное, чего мы не делали, - это не бегали по
сонным, нерасторопным улицам. Вернее, мы было начали, но безумство продолжалось дня три,
после чего нашлись весьма убедительные причины это дело немедленно прекратить и не пугать
шумным сбившимся дыханием местных непуганых ребятишек.
Впрочем, нельзя сказать, что мы не занимались физическими упражнениями вообще.
Наоборот, освобожденное от забот и повседневности существование очень располагало к
физическим упражнениям, и наши занятия любовью, и в обычной жизни не утратившие силу,
здесь не ограниченные ни нехваткой времени, ни дневной усталостью, обрели еще большую
неутомимость и разнообразие форм и движений.
Однажды я заметила Марку, что мы достигли и даже перешли рубеж времени, отведенный
сожительствующим парам, после которого эти пары должны в соответствии с усредненной
народной мудростью перестать вызывать друг у друга взаимное физическое влечение.
С приятным удивлением я обнаружила, что моя тяга к нему не только не сгладилась, а,
наоборот, стала с годами более отчетливой, превратилась в прямую потребность, так что я стала
даже зависима от регулярности его ласк, ощущения его тела, сладости взаимных движений. Все
это вошло в меня рефлексом, и, когда по каким-то непонятным причинам мы пропускали ночь,
на следующий день я чувствовала внутреннее физическое неудобство, и мне Приходилось
бороться с нарастающей тягой быстрее попасть домой, где вчерашний, упущенный шанс
вознаграждался двойной остротой и двойной расслабленной удовлетворенностью.
Конечно же, бывали случаи, когда чувствительность моя была притуплена и желание
отпугивалось либо усталостью, либо заботами дня, мешающими сконцентрироваться, и тогда я
внутренне вздрагивала, испуганно ставя под сомнение и физические свойства своего тела, и
даже саму любовь. Каждый раз, когда такое происходило, Марк чувствовал мою неуверенность,
он вообще особенно чутко воспринимал в такие минуты мое настроение и даже, казалось,
физические ощущения.
Однажды, прочитав в моих глазах испуг, он спросил:
- Боишься?
- Боишься чего? - спросила я, не веря, что он мог разгадать природу моего страха.
- Боишься, что прошло?
Он улыбался и глазами, и губами, и они находились так близко от меня, что разом
поглотили страх.
- Да, -облегченно созналась я. - А что, не надо?
- Нет, не надо, - ответил Марк. - Хотеть все время так же ненормально, как все время
не хотеть. И наоборот, это очень нормально - иногда не хотеть, только, так в результате и
понимаешь прелесть желания. Так что не бойся.
Его слова, когда я вспоминала их, успокаивали меня, и я засыпала, чтобы - редко в
середине ночи, но всегда утром - в очередной раз утвердиться в их справедливости. И
желание, и чувствительность возвращались и будоражили - все вновь было направлено только
на него, на Марка, и все это в который раз позволяло мне убедиться в неизменности правила: не
выводить общего из частного.
Мы физически не могли читать целый день, когда-то надо было делать перерывы, и, так
как заниматься в этом забытом Богом и говорящем на непонятном языке деревенском
блаженстве было нечем, мы примитивнейшим образом просто ложились в постель. Пристально
следить за часовой стрелкой было ни к чему, времени было навалом и днем, и ночью, и это
снимало давление вынужденной спешки. Мы расслабленно валялись, болтая о чем-то
отвлеченном, почти автоматически находя губами особенно полюбившиеся места, прижимаясь
давно привыкшими и узнающими друг друга по своим особенным, только им известным
признакам частями тела.
Постепенно от прикосновений, ласканий голова начинала туманиться, я видела, как глаза
Марка покрывались дымчатой, с легким оттенком голубизны, пеленой, и они становились от
этого дикими, сумасшедшими, и это нравилось мне, и я говорила ему об этом и спрашивала, как
там мои глаза, не отстают ли, и он улыбался и убеждал меня тем или иным, особенно приятным
движением, что нет, не отстают.
Время отступало, оно переставало беспокоить своим обычно навязчивым напоминанием,
и в какой-то момент мы почти одновременно понимали, что можем точно так же обниматься,
разговаривать и трогать друг друга, но при всем при этом еще и чувствовать друг друга
изнутри.
Не то чтобы по-животному хотелось заниматься сексом, нет, просто без физического
поглощения друг друга ощущение взаимного растворения было неполным. Чего-то совсем
малого, но решающего не хватало для того, чтобы без остатка проникнуть друг в друга порами
и клетками, и единичное самосознание переставало удовлетворять и требовало создания
нового, отдельного существа, состоящего из слияния меня и Марка, и чувствующего, и
радующегося не так, как отдельно чувствовала я или Марк, а как-то по-новому, как и
полагается вновь народившемуся организму. Тогда я либо по собственному побуждению, либо
по невысказанному призыву Марка, которые, впрочем, и возникали-то одновременно, ложилась
на спину и раздвигала ноги, чуть подогнув их в коленках, чуждая любой другой позе, пусть
более изощренной, но теряющей естественную простоту от недосягаемости губ и рук, от
невозможности такого полного, комплексного переплетения наложенных тел.
Когда Марк входил в меня и застывал, почти не двигаясь, лишь покачиваясь слегка, делая
все поверхности и внутри,
снаружи обостренно чуткими, так как им приходилось прислушиваться к мельчайшим
изменениям, ничего, собственно, не менялось в нашем общем поведении, разве что
прибавлялось это ранее потерянное ощущение дополненности.
Мы так же обнимались, так же целовались и так же говорили о чем-то, как правило, никак
с сексом не связанном, так, о пустяках, притворяясь, что, собственно, ничего не происходит, а
просто мы нашли более комфортный способ общения. И только глаза, которые заплывали все
больше и больше, хоть и блестящей, но мутящейся пеленой, в которой начинала отсвечивать
рождавшаяся из наших движений ярость, - только наши глаза выдавали необычность
происходящего.
- Марк, у тебя глаза бешеные, - смеялась я.
- Ты на свои посмотри, - отвечал он мне, тоже смеясь. Я соглашалась и протягивала
руку к близко стоящему прикроватному столику, чуть выскальзывая телом из-под тяжести
Марка, но лишь на секунду, чтобы лишь дотянуться и взять лежащее там маленькое зеркальце,
а потом мы вдвоем разглядывали по очереди сначала мои глаза, а потом его. Кроме глаз,
выдавала еще и предательница-голова, которая начинала слегка отрываться от земли и
совершать первые несмелые полеты, недалеко, как первые авиаторы начала двадцатого века,
чтобы в случае чего можно было сразу приземлиться. И я, стараясь не закрывать глаза, чтобы
не уволокло, говорила:
- Марк, у меня голова кружится.
- Подожди еще, - почти испуганно уговаривал он меня. - Еще рано, мы еще ни о чем
не поговорили, у нас куча времени, не спеши.
И он менял тему разговора, чтобы отвлечь ею от захватывающего меня возбуждения.
Мы по-прежнему почти не двигались и продолжали разговаривать, а иногда даже
заниматься вещами, с сексом никак не связанными.
Иногда, скорее для смеха, я или Марк читали какой-нибудь отрывок из очередной книги,
чтобы потом, когда все закончится, вспомнить его смысл, хотя мы не были уверены, что наше
погружение вообще когда-нибудь закончится. Мы дурачились так или иным образом, оставляя
секс как бы фоном, не доминирующи
...Закладка в соц.сетях
