Жанр: Драма
Американская история
...ала вопрос, вот и приходится выслушивать.
Однажды Марк сказал, что мы засиделись, что мы уже сто лет никуда не выходили, с чем
я конечно же не стала спорить, и мы вышли на улицу.
Был поздний март, в вечернем воздухе уже носилась замысловатая смесь будоражащих
весенних запахов, и то ли сам вечер, то ли запахи рождали во мне что-то очень личностное,
интимное, что невозможно было выразить и уж, во всяком случае, невозможно было ни с кем
разделить. И именно поэтому и я, и Марк молчали и просто неторопливо брели, вдыхая свежий
воздух и поддаваясь его чарующему обаянию.
Это была опасная прогулка, она могла отбить, увести меня от книг, рефератов, научных
дебатов, надвигающихся конкурсов. Она вдруг предательски напоминала мне о том, кто я, она
обнаружила где-то во мне, в моей запаховой памяти, похожие, а может быть, точно такие же
освежающие колебания вечернего воздуха и подняла их из детства, из юности, казалось,
случившейся недавно, только что, но настолько сейчас недоступной и далекой, что становилось
томительно от необратимости движения.
Томление перешло в обиду, мне вдруг показалось, что жизнь моя стала урезанно
неполноценной, потерявшей какую-то большую, важную свою часть, раз забыты мной вот
такие вечера и забыты чувства, которые они рождают. Мне тут же стало горько и захотелось
подчиниться мгновенному порыву и бросить все к чертовой матери, вот прямо сейчас, все, не
оставляя ничего, потому что нельзя бросить опостылевшую жизнь частично.
Хотелось вновь быть там, где нет расчета и здравого смысла, где нет вымученной
продолжительности работы с похвальным обещанием, что после тяжести и занудливости
будней когда-нибудь потом тебе воздастся. Хотя непонятно, когда "потом" и "как" воздастся и
нужно ли тебе тогда это будет. Хотелось быть там, где все случается прямо сейчас, сегодня,
сию минуту, и случается полно, безрезервно, пронизывая оживлением. А если и не случается,
то и Бог с ним, потому что сразу забывается, ведь наверняка произойдет что-нибудь другое,
такое же полное и пронизывающее. И тебе неважно, что будет завтра, не имеет значения,
потому что у тебя сейчас нет завтра, его вообще нет, есть одно растянутое во времени сегодня.
Назови это ощущение хоть безрассудством, хоть легкомыслием, хоть безумием, но так
оно было, так оно летело, переплетаясь, запутавшись с весенним воздухом, весенним запахом,
так оно будоражило и освежало и делало тебя легким, и от этой поразительной легкости ты
становилась неуязвимой к проблемам и заботам, к неприятностям и даже бедам.
Только лишь потом, много позже, а может быть, именно в это мгновение, точно не помню,
выйдя из уютной квартиры Марка на пахнущий березовым соком и ожившей землей, и
спрятанными в ней ростками цветов, и Бог знает чем еще пахнущий, вечерний бостонский
воздух, я поняла, чтолегкость, чувство легкости, состояние легкости - есть состояние
уникальное, и хотя врожденное, но, как все уникальное, преходящее. Именно она, легкость,
ведет за собой, как на поводке, и удачу, и радость, и успех, но ее так просто потерять, упустить,
достаточно лишь отяжелиться заботами, обремениться самой жизнью. А потеряв, размахивай
тогда руками, переживай о пропаже - только отгонишь ее, удачу, еще дальше от себя.
Мы по-прежнему шли молча, и я чуть расстегнула невесомую куртку, чтобы воздух
проникал ближе к телу, чтобы ему было проще вовлекать меня в свою воздушную круговерть.
Я подумала об этом только сейчас, наверное, впервые заметив, что за годы жизни с Марком я
не только обзавелась, наростилась новым, очень существенным умением, но и также очень
существенное умение растеряла. Может быть, еще не полностью, но частично - наверняка.
Вспоминая себя прежнюю, я вдруг представила веселую, непосредственную, живую и, как
говорили, остроумную девочку, которая могла заставить смеяться или держать в напряжении в
зависимости от темы отдельных людей или целые компании.
Да, я увидела сейчас себя прежнюю - смешную, безалаберную, открытую, быстро
реагирующую и быстро, остроумно отвечающую, легкую, именно легкую и на слова, и на смех,
и на поступки. Казалось, что я создаю вокруг себя некое эфирное поле, и люди попадали под
его воздействие и заряжались им и тоже как бы становились легче. Рядом со мной всегда было
много людей - задавленные бытом, люди тянутся к легкости, их привлекает чужая
непрактичность, чужое разгильдяйство.
Но теперь, подумала я, многое изменилось, теперь я стала как бы тяжелее, я не отвечаю
сразу, наоборот, только после паузы, дав себе время подумать, а если не нахожу хорошего
решения, говорю, что дам ответ позже. И действительно, я почти всегда нахожу решение, и оно,
выношенное, всегда лучше, чем было то, первое, сиюминутное, и, конечно, это хорошо. Но все
же, не знаю, пропала какая-то искрометиость, какая-то живость, и так во всем. И не то чтобы
отвернулась удача, наоборот, но она теперь другого свойства, больше похожая на специальный,
требующий тяжелой обработки сплав, чем на искристый, рожденный природой самородок.
Людей вокруг меня стало меньше, а вернее, их вообще не осталось, только верная Катька
по-прежнему давала о себе знать... что ж, первая любовь! Да и меня никуда больше не тянуло,
мне на самом деле нравился мой книжный, расцвеченный Марком мир. А может быть, он
просто пристрастил меня к себе, ведь что-то подобное случилось со странствующим Одисеем
на острове, если не ошибаюсь, Лотос. Там тоже был требующий отречения мир. Впрочем, какая
разница.
Важно то, что меня уже не привлекали люди, мне, если честно, стали скучны их бытовые
разговоры, и поэтому, наверное, я им тоже стала скучна со своими занудными, длинно
формулируемыми размышлениями. Что ж, подумала я, это, наверное, неизбежно, хоть и
печально, - чтобы заполнить себя новым, надо высвободить место и для этого выплеснуть
что-то старое. И как жалко, что легкость - антипод глубины, и они не уживаются вместе, ведь
как там сказано: "Знание рождает печаль". Вот мне и приходится выбирать, впрочем, похоже,
выбор я уже сделала.
Единственная моя, может быть, призрачная надежда - что когда-нибудь по прошествии
времени я стану настолько мудрой, что научусь сочетать свою к тому времени уже привычную
глубину с пропавшей легкостью. И глядишь, глубина отвоюет у сознания последний
незаполненный участок и сама нашпигует его нашедшейся наконец-то гуленой-легкостью. Но
этого, конечно, мне сейчас знать не дано.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Я не поделилась с Марком своими мыслями, не будучи уверенной, что он правильно
поймет, хотя и ощутила себя немножко, совсем капельку, предательницей, не доверившись его
чуткости.
Мы проходили мимо маленького кафе, скорее, бара, в который раньше, когда было
больше времени, часто заходили съесть бутерброд или выпить - я - коктейль, Марк, как
всегда, - пива.
- Давай зайдем, - предложил Марк.
- Может быть, лучше погуляем, воздух уж очень хорош. - Я чуть продрог, - мягко
настаивал Марк. - Давай зайдем, на полчаса, а потом еще погуляем.
- Хорошо, - согласилась я.
Мы зашли внутрь, сели за столик, я заказала экзотический сорт чая - для спиртного
требовалось другое настроение. Я уже догадывалась, что Марк хочет обсудить что-то со мной,
я уже разгадала его манеру, казалось бы, неожиданно начинать на самом деле хорошо
подготовленный разговор, и привыкла к ней. Я знала, что важную, по его мнению, беседу он
готовил тщательно и заранее и так как по понятным причинам не хотел ее комкать, с такой же
завидной тщательностью подготавливал для нее время и место. Как, например,
сейчас он спланировал и эту вечернюю прогулку, и этот почти случайно попавшийся по
дороге ресторанчик.
- Ну? - сказала я, отхлебнув из стакана жидкое, горячее, ароматное, и на чай-то не
похожее ни по цвету, ни по вкусу.
- Да, - произнес Марк.
Я поняла, что он распознал мою едва прозвучавшую иронию, и мне стало неловко. И
поэтому я помогла ему:
- Ты хотел со мной поговорить?.
- Да, - подтвердил Марк.
Он тоже хотел смягчить непонятно откуда взявшееся напряжение, возникшее во время
нашей задумчивой, молчаливой прогулки. Кстати, он ведь тоже был в себе, пока я оплакивала
свою утерянную легкость, тоже о чем-то думал, размышлял, и я тоже не ведаю, о чем.
- Я хотел не столько поговорить, сколько рассказать кое-что, - он замялся. - То, что я
тебе сейчас скажу, - важно, и я прошу тебя потом подумать над этим. Хорошо?
- Конечно, - согласилась я.
Вступление было многообещающим, и я попыталась настроиться.
- Я давно пришел к этой своего рода методике. Даже не методике, а скорее, подходу к
созданию нового, неважно, чего. Каждое новое, вернее... нет, не так, - сбился он. - Каждый
человек, который создал что-либо новое - явно или неявно, понимая или нет, - использовал
этот принцип. Но, конечно же лучше понимать принципы, на которых базируешься. Я начну с
простого, - как бы извинился Марк. - Смотри, мысли не двигаются дискретно, они
развиваются по непрерывному закону. Это не очень понятно, да? - сказал он, скорее, самому
себе, очевидно, недовольный слишком абстрактным началом. - Давай конкретнее. Смотри.
Каждая новая мысль строится на базе уже существующей, лишь немного от нее отличаясь,
чтобы, в свою очередь, быть слегка видоизмененной последующей, и так далее. Таким образом,
образуется цепочка, где после нескольких звеньев какая-то энная мысль будет настолько
отличаться от изначальной, что трудно даже предположить, что одно, собственно, является
продолжением другого. Так развивается цивилизация в целом и наука в частности, но, кроме
того, и отдельные идеи тоже - на базе уже построенного. Ты скажешь, что это общие
рассуждения, понятные и давно известные, и я с тобой соглашусь.
Конечно же, это было хорошо известно, даже банально, но я давно перестала
иронизировать над тем, что говорил Марк. Я уже привыкла, что Марк всегда начинает просто и
легко - такая у него манера, - но потом будет сложнее, иногда очень сложно. Может быть, не
так сложно в его интерпретации, но опять же лишь потому, что интерпретация такая.
- Тем не менее, - продолжал Марк, - если это известное всем знание применять в
конкретике с неизменным постоянством, получаются весьма неожиданные результаты.
Возьмем, например, нашу науку психологию. Ты сама говорила, что в целом она достаточно
неопределенная, слишком словесная, сложно формализуемая. Тем не менее если взять
понравившуюся идею, очистить от шелухи, выделить суть, то она может стать исходной точкой
для цепочки преобразований. Изменить-то для начала, как мы уже говорили, надо немного,
знаешь, как букву в слове, и, чтобы поменять ее, ты поворачиваешь идею разными сторонами,
которыми она, может быть, никогда повернута не была. Крутишь, вертишь как-то неожиданно,
так и этак, и, глядишь - под каким-нибудь неуклюжим углом блеснет новое, видоизмененное
продолжение. Находка может удовлетворить сразу, а может оказаться недостаточной. Тогда дай
ей, новой, измененной идее, отлежаться, постарайся забыть про нее на время, может быть, на
месяц, может, на неделю, порой одного дня достаточно. Главное, чтобы, когда ты вернулась к
ней, она не доминировала над тобой, а для этого нужен свежий взгляд, как бы взгляд с нуля.
Как только он у тебя появился, все повторяется: ты снова вращаешь, крутишь, но уже
видоизмененную, уже принадлежащую тебе идею, пока снова не найдешь новую грань, или,
скажем по-другому, не поменяешь в слове еще одну букву. И так продолжается до тех пор, дока
результат тебя не удовлетворит, пока созданное тобой слово не приобретет необходимый тебе
смысл.
Я слушала не просто с предельным вниманием, но пораженная, зачарованная; сейчас
передо мной Марк, по сути, раскрывал секрет творчества. Секрет создания нового. Я понимала:
это у него все легко и плавно звучит, в жизни - совсем не так. Впрочем, какая разница? Важно
было то, что я получила инструмент, рабочий механизм, который зависил только от рук, в
которые он попал.
Сразу припомнились многочисленные споры, а скорее, дебаты - Марк не любил спорить
- с Матвеем, да и с другими, когда Марк использовал своего оппонента, его аргументы, если
они заслуживали того, как базу для построения своей еще более неуязвимой аргументации. То
есть он направлял силу своего соперника против него же самого, делая это изящно, незаметно
преобразуя мысль и приводя ее к новой форме.
- Но не будет ли это в каком-то смысле плагиатом? - неуверенно спросила я.
- Если и будет, то все, что родилось в этом мире, есть такой же плагиат. Все в мире
строится на базе накопленного прежде, но каждый, пусть даже маленький шаг имеет автора, -
он замолчал, потом через несколько секунд продолжил: - Хотя, конечно, бывают исключения.
Случаются в жизни прорывы, когда что-то рождается как бы независимо от существующего
знания и иногда как бы в противоречии с ним. Но такое, знаешь, случается реже, чем редко, -
раз в столетие, и в любом случае нам с тобой не грозит.
Марк опять выдержал паузу, как будто задумался над иной, посторонней мыслью.
- Это даже не зависит от способностей или таланта, это, скорее, теория вероятности. Но
если вдруг нечаянно на нашу долю нечто подобное выпадет, что ж, тогда и будем ломать
головы.
Марк потянулся к своему стакану, о которомб казалось, забыл. Он выглядел немного
взволнованным, что в принципе ему было не свойственно.
- Значит, мы определили путь, назовем его: "первый путь созидания". Как ты, конечно,
понимаешь, он относится не только к психологии, а может быть использован для всего
остального, каждый раз, когда речь идет о создании нового, независимо от области применения.
Марк опять отпил из стакана, и по паузе я поняла, что это еще не все, что следует ожидать
продолжения. И не ошиблась.
- Но существует и другой путь. Суть у них одна, но детали разные.
Я тоже вспомнила, что у меня в руке стакан с жидкостью, которую можно отхлебывать,
хоть она и поостыла.
- Другой путь - это компилирование существующих идей, нахождение нового,
несуществующего сочетания. Он сложнее, чем первый, что, впрочем, не означает, что хуже.
Правильно?
Я и не думала отвечать. Разве Марк нуждался в моем одобрении?
- То есть представь, что существуют несколько идей, каждая из которых - такой
многогранный куб со множеством плоских поверхностей. И они, находящиеся перед тобой
многогранники, не сочетаются, не стыкуются друг с другом своими плоскостями. Тем не менее
у каждого куба существует единственная сторона, которая подходит для стыковки, и если такие
стороны найти у всех кубов и правильно приложить друг к другу, то многогранники
естественно притрутся. В результате получится совершенно новый конгломерат, который
может заключить в себе абсолютно новую, оригинальную идею. Понятно? - он посмотрел на
меня, я кивнула. - Конечно, этот подход, назовем его, по аналогии: "второй путь созидания",
сложнее по той простой причине, что у тебя в руках несколько элементов, а жонглировать
несколькими предметами, понятное дело, труднее, чем одним. Но и возможностей больше.
Он остановился и посмотрел на меня, и встретил мой взгляд, полный восхищения, которое
я и не скрывала.
- Теперь ты спросишь, зачем я тебе это рассказываю, если все открытия и так сделаны на
основе этих двух принципов созидания. Ответ прост: если ты знаешь, где искать, то быстрее
найдешь. Если сознательно использовать эти принципы, эту методику, если процеживать
каждую понравившуюся идею, в которой, как тебе кажется, есть потенциал, если стыковать и
сочетать, казалось бы, нестыкуемые гипотезы, то быстрее, а при определенном навыке почти
наверняка получишь положительный результат.
Марк выдержал паузу, а потом добавил, но уже изменившимся мягким голосом:
- Малыш, я повторяю: ты подумай, здесь есть над чем подумать.
Мне показалось, что последняя фраза потребовалась ему только лишь для того, чтобы
произнести слово "малыш".
- Нет, - сказала я, не раздумывая, - я все поняла: ты, Марк, гений. Поверь мне, ты ведь
знаешь, я как раз по умственной деятельности специализируюсь. Хочешь, я тебе справку дам,
что ты гений?
-А чего, давай.
Он легко принял мой ироничный тон.
Через несколько дней, сидя на кухне за поздним чаем и обсуждая тему конкурса, Марк
открыл свою тетрадку и посоветовал мне подумать над тремя вопросами, два из которых имели
весьма отдаленное отношение к конкурсу. Я тут же вспомнила наш разговор в кафе, вернее, я
его и не забывала, постоянно перебирая в уме детали. Я догадалась, конечно, что три темы,
подкинутые сейчас Марком, являются продолжением того разговора, такой своеобразной
наводкой. Действительно, подумала я, я получила те самые заветные "три карты", которые
приносят выигрыш. Теперь дело за мной - пустить их в игру в правильном сочетании.
На самом деле я не сомневалась, что выиграю конкурс прежде всего потому, что
действительно чувствовала себя сильнее своих соучеников. Любые жизненные затраты, а в
моем случае это были горы книг, папки записей, несчетные часы обсуждений с Марком,
которые можно было пересчитать на дни и недели, и его, таким образом переданные мне опыт и
знания шли в копилку и в результате должны были вылиться во что-то конкретное.
Тем не менее я немного волновалась, я никогда ни с кем не соревновалась вот так, в одном
забеге, на одной прямой. Оценки, экзамены - это тоже своего рода соревнования, но как бы
косвенные. А тут ты на одном повороте должна всех обогнать, а когда навыка и тренировки
нет, боязно, как все и всегда бывает боязно без навыка и тренировки.
Конечно, я рассчитывала на Марка, на его если не прямую помощь, то на поправки,
советы. В конце концов, думала я, он не позволит мне сделать работу, которой сам не был бы
удовлетворен. Тем не менее я корпела как проклятая весь месяц, садясь за книги сразу по
возвращении из университета и заканчивая занятия к ночи. Потом мы с Марком часок-другой за
чаем обсуждали, что я сделала за день, что прочла, что думаю по тому или иному вопросу.
Все же я продвигалась тяжело, и особенно тяжело мне давалась или, скорее, не давалась
вообще та самая "наводка", те самые три вопроса, на которые обратил мое внимание Марк. Я
понимала, что корень лежит где-то в их сочетании, как и объяснял Марк, но как сложить их в
единое целое, чтобы оно, это целое, выглядело гармонично естественным, я не представляла.
Однажды, наверное, год назад Марк подсунул мне статью из какого-то популярного
научного журнала о неком профессоре математике, который серьезно увлекался музыкой, хотя
и на любительском уровне, конечно. В результате он придумал методику перевода любой
математической формулы и прочих формальных уравнений на ноты. Он утверждал, что красиво
выстроенная научная идея должна также и звучать музыкально красиво, потому что хорошая
идея гармонична сама по себе и находится в согласии с природой, а критерий гармонии
природы, конечно же, музыка. В то же время идея, выжатая из пальца, если ее выразить в
мелодии, звучит отвратительно, так как не является частью природы.
Я, конечно, восприняла эту историю как анекдот, но тем не менее запомнила, и с тех пор
проверяла свои да и чужие идеи гармонией, не музыкальной, конечно, в музыке я ничего не
понимаю, а своей, внутренней. А почему бы и нет, я ведь тоже какая-никакая часть природы.
Так вот, как я ни тусовала свои, ставшие уже злосчастными "три карты", они не рождали
в моем мозгу ничего, кроме саднящих звуков бессильного раздражения, и уж точно - никакой
гармонии. Все же я так пропиталась ими, что они даже стали мне сниться, я бубнила, как
безумная, какие-то связанные с ними слова, стоя под душем или когда ехала в трамвае в
университет, так что даже привыкшие ко всему местные пассажиры подозрительно косились на
меня.
К чести своей, могу сказать, что я ни разу не попросила Марка мне помочь, я даже ни разу
не упомянула о своих творческих муках, которые, кстати, не очень отличались от мук
физических. Впрочем, какая разница - упоминала я или не упоминала, все равно ничего не
получалось.
Как-то, чтобы отвлечься, я позвонила Катьке, я не разговаривала с ней уже недели три и
соскучилась и по ней, и по нашей незатейливой болтовне. Катька за то время, что они с
Матвеем стали жить вместе, изменилась и в характере, и в манерах, она стала как бы домашней,
никуда особенно не выходила, научилась, как я поняла, готовить - Матвей того требовал, - в
ней исчезла или почти исчезла такая симпатичная для меня ироничность, а вместо нее
появились спокойствие и размеренность. Разговор со мной она, как правило, заканчивала
словами: "Ладно, мать, давай, а то сейчас Матвей придет, а у меня еще жаркое не готово", - на
что я не обижалась, хотя могла, а воспринимала философски.
- Катька, - сказала я, услышав голос, - приветик, как дела?
- Нормуль, - ответила Катька голосом, сравнимым по спокойствию только с голосом
познавшего нирвану Будды. - Как у самой-то?
Мы так всегда начинали, а потом по заведенному регламенту Катька должна была
рассказать мне о всех последних новостях, поразивших русскую часть населения славного
города Бостона, во всяком случае ту ее возрастную группу, которая нам была близка. В
основном новости вертелись вокруг животрепещущих скандальных историй, типа: кто от кого и
к кому ушел, кто с кем спит, а если сенсаций было мало - кто куда едет отдыхать. Но сейчас
Катька изменила регламент и сказала, скорее, извиняющимся тоном:
- Знаешь, мать, ты только не падай наотмашь и не завидуй люто, но мы с Матвеем
решили пожениться.
Я действительно чуть не упала, хотя не от зависти, а скорее, от пронзившей меня мысли,
что, ничего себе, люди еще женятся, не все, значит, научным конкурсам жизнь свою молодую
посвящают. Но вида я не подала, а раз уж мне по правилам полагается завидовать, то что ж,
буду, а потому спросила зловредно:
- Прижала, значит, парнишку?
- Ага, - невинно отозвалась Катька, - сама знаешь: вода камень точит.
- Вода-то, конечно, точит, медленно только. А вот какой-нибудь резец алмазный...
Катька не стала спорить, только засомневалась в выбранном мною материале.
- Да ладно, на алмазный не потяну, скажем, стальной. Слушай, - оставила она тему, -
если тебе не очень неприятно будет, я тебя свидетельницей назначу. Если ты не слишком
злобствовать собираешься.
- Ладно, - сжалилась я. - не буду злобствовать, поздравляю, небось первый раз
женишься.
- Замуж выхожу, - поправила меня Катька.
- Ну да, конечно, замуж. Ты гляди, все смешалось в этой Америке, и первым делом -
половые различия, - оправдалась я.
- Это в твоей головке смешалось, у других нормально, - сказала Катька, и я не поняла,
на что она намекает,
- Ладно, чего там меня обсуждать, как сам-то?
- Свыкся, а сейчас, похоже, самому идея нравится. Женой меня звать стал.
- С гордостью звать-то стал? - не смогла не съехидничать я.
- Ага, с ней самой.
До Катькиного тела мои шпильки не доходили.
Оказалось, что свадьбу они планируют на конец лета, и я, на секунду став серьезной,
пообещала, что отменю все планы, которых у меня и так не было, и как штык буду стоять рядом
с хупой, в синагоге, верной свидетельницей.
Повесив трубку, я подумала, что мне никогда в голову не приходила мысль выйти замуж
за Марка, хотя мы уже жили вместе долгое время. Я спросила себя, "почему?", и не нашла
ответа. Может быть, все же предположила я, потому что никогда не видела в Марке мужа.
Впрочем, он тоже никогда не поднимал тему замужества, вообще никогда. Что ж, подумала я
скорее с мстительной усмешкой, как-нибудь возьмем да и поднимем тему, не сейчас, но
поднимем.
Никогда не понимала, да и до сих пор не могу понять, откуда что берется, как работает
мысль, что катализирует ее, что поджигает? Порой ты уже сжилась с задачей, а все равно
решением и не пахнет, нет выхода, как ни бьешься - ведь существуют же безвыходные
положения. И ты, обессиленная, откладываешь тогда проблемную задачку в сторону,
расписавшись в собственной неспособности, и даже почти забываешь о ней. Но, видимо, сидит
она где-то внутри тебя и вынашивается, как будто организм без твоего согласия принял ее в
себя и питает живительными своими соками. И затихла она там затаившейся мыслью, не
напоминая о своем существовании, даже ножкой не бьет, даже не переворачивается с бочка на
бочок, видно, и так удобно - как сразу улеглась, так и удобно ей.
И вот в какое-нибудь обыденное утро или такой же вечер вдруг поднимается она со своего
насиженного места - тесно ей там стало - и появляется снова на свет, которому и
принадлежит. А ты, удивленная и зачарованная, смотришь на нее, оформившуюся и вроде бы
очевидную, и не понимаешь, и задаешься вечным вопросом: откуда что берется?
Видимо, мне надо было отвлечься, видимо, я зациклилась в своем постоянном варении в
упрямой задачке, видимо, мне надо было отойти в сторону, чтобы приобрести, как говорил
Марк, свежий взгляд. А может быть, Катькина новость, кто знает, как-то извращенно
подзадорила и завела меня, теперь не разобраться.
Весь оставшийся день я пребывала в меланхолии и даже отказалась от столь любимых
мной и привычных ночных бдений, сославшись на спасительную усталость и головную боль, и
легла спать.
Впрочем, я не спала, а лежала с закрытыми глазами в полудреме, в полуфантазии, думая о
себе, о Катьке, о других разных знакомых мне людях, пытаясь представить себя в их жизни,
пытаясь понять, как бы я чувствовала на их месте, и тем самым косвенно задаваясь вечным
женским вопросом, а счастлива ли я? А что, если бы я не встретила тогда Марка? Жизнь
наверняка была бы другой, но, кто знает, может быть, лучше, может быть, более подходящей
для меня. Куда я в конечном счете полезла? Какие-то непонятно кому нужные завиральные
идеи, и вообще - выйдет ли что-нибудь из меня? Уже потратила больше двух лет, и еще
четыре года надо будет потратить, а что в результате получится, это ведь вопрос. Может быть,
ничего и не получится, может быть, все впустую, и из меня ничего не выйдет. Да и вообще,
существует ли этот сказочный мир, населенный чрезвычайно умными дядями и тетями с
бла
...Закладка в соц.сетях
