Жанр: Драма
И проиграли бой
...- Только уж очень дерзок. Моему мужу, Джо, такие не по душе. А мне
понравился.
Джим снова опустился на колени и пополз к выходу.
- А ты завтракала?
- Джо сейчас принесет, - взгляд Лизы осмелел. Идешь на похороны?
- Конечно.
- А мне нельзя. Джо не велит.
- Погода мерзкая, сыро, - Джим выбрался наружу. Ну, пока. Будь
здорова.
- До свидания, - она немного помолчала. - Ты уж никому только не
говори, ладно?
- Чего - не говори? - Джим снова просунул голову в палатку. - О
родах, что ли? Не скажу, конечно.
- Ты ж меня такой видел! Я же говорила, мне стыдно. Сама не знаю,
почему.
- И я не знаю. Ну, пока.
Джим поднялся на ноги и зашагал прочь. В туманной дымке ему
попалось не так уж много людей. Большинство, получив кашу, разбрелось
по своим палаткам. Дым от плит стлался по земле. Налетел ветерок и
неспешно погнал мелкий и редкий дождь наискось. Проходя мимо палатки
Лондона, Джим заглянул и увидел, что вокруг гроба стоят, потупившись,
человек десять. Джим хотел было подойти, но вспомнил о задании и зашагал
к белой больничной палатке в конце ряда. Внутри - непривычная, но столь
необходимая чистота; кое-какие медицинские инструменты, бинты, пузырьки
с йодом, большая банка лечебной соли, докторский саквояж - все аккуратно
разложено на большом ящике.
Старик полулежал на койке, рядом стояла широкогорлая бутылка -
туда он мочился - и допотопный ночной горшок. Борода у Дана отросла и
свирепо топорщилась, щеки еще больше запали. И на Джима старик зыркнул
свирепо.
- Наконец-то! Пришел! Чертовы молокососы, я вам все устроил, а
теперь чихать вы на меня хотели!
- Как чувствуешь себя? - примирительно сиротил Джим.
- А, да не все ли тебе равно! Доктор - единственный приличный
человек в вашем клоповнике!
- Ну, не сердись, Дан! Видишь, мне тоже досталось: плечо
прострелили.
- И поделом! Вы, сукины дети, даже себя уберечь не можете! Чудо
еще, что вас всех не укокошили!
Джим промолчал.
- Бросили меня здесь! - не унимался старик. - Думаешь, я все
забыл? И как ты на яблоне сидел, и все разговоры у тебя только о
стачке. Но черта лысого ты ее начал! Как бы не так! Я почин дал!
Думаешь, не понимаю? Упал я с дерева, ногу сломал. Вот откуда вс е и
началось. А вы бросили меня! Одного!
- Мы все помним, Дан. Никто тебя не забыл.
- А чего ж тогда со мной не считаются? Как с несмышленышем
разговаривают, - он неистово замахал руками, но вдруг сморщился. - Надо
ж, бросили меня здесь, а сами все на похороны пошли! Никому до меня
дела нет!
- Все совсем не так, Дан, - прервал его Джим. - Мы посадим тебя на
грузовик, и ты поедешь рядом со всеми, даже впереди всех.
От изумления у старика раззявился рот, обнажились четыре крупных
резца. Руки, наконец, спокойно улеглись на одеяло.
- Не врешь? На грузовик посадите?
- Так наш старший решил. Он сказал. Дан - истинный зачинщик, без
него не обойтись.
Старик напыжился. Губы поджались, подбородок воинственно
выпятился.
- Иначе он и не мог решить. Уж он-то помнит и перевел взгляд на
руки, враз смягчился, стал похож на ребенка. - Я поведу ребят, -
прошептал он. - Уж сколь ко веков бьется рабочий человек, а повести его
некому. Я их выведу из тьмы к солнцу. Только бы слушались. Скажу:
"Делать так-то!" - и они сделают. Скажу: "Иди те туда-то" - и пойдут,
пойдут как миленькие. Неслухов да лентяев не потерплю. Навытяжку должны
стоять, когда я говорю, - и неожиданно добродушно улыбнулся. Бедные
глупые мышата. Никтото никогда им не говорит, что делать да как. Вожака
хорошего не было.
- Это верно, - согласился Джим.
- Ничего, сейчас все по-другому пойдет! - снова раз горячился Дан.
- Ты им скажи, я план разрабатываю. Через денек-другой на ноги встану,
пусть уж потерпят немножко, а там я их поведу!
- Непременно скажу, - кивнул Джим.
В палатку вошел Бертон.
- Доброе утро. Дан. Привет, Джим. А где, Дан, тот парень, кому я
велел присматривать за тобой?
- Ушел, - жалостливо протянул старик. - Ушел за завтраком, да так
и не вернулся.
- На горшок хочешь?
- Нет.
- Клизму он тебе ставил?
- Нет.
- Придется, Дан, другую сиделку подыскать.
- Слышь, док, этот щенок говорит, меня на похороны возьмут, на
грузовике поеду. Правда, что ли?
- Конечно, правда. Захочешь - поедешь.
Дан откинулся на спинку кровати, довольно улыбнулся.
- Наконец-то и обо мне вспомнили.
Джим поднялся.
- До скорого. Дан.
Бертон вышел вместе с ним.
Джим спросил:
- Он что, чуток тронулся?
- Да нет. Просто старик. Перенес сильное потрясение. Кости плохо
срастаются.
- Но он болтает как умалишенный.
- Я поручил тут одному приглядеть за ним, а он, видишь, даже
клизмы ему не сделал. А от запора, порой, и ум помрачиться может.
Впрочем, Дан - обыкновенный старик. Вы крепко его порадовали. Заходите
почаще!
- По-вашему, он поедет на похороны?
- Нет. Его в грузовике растрясет, только разбередит ногу. Придется
что-то иное придумать. Как рука?
- Да я уж о ней и забыл.
- Вот и отлично. Старайтесь не студить. Застудите - намучаетесь.
Ну, до встречи. У нас карболка кончилась. Хоть из-под земли, а надо
достать. А то ребята уборные чистить откажутся. - И он заторопился
прочь, на ходу что-то бормоча себе под нос.
Джим огляделся: с кем бы поговорить. Но те, кто попадались на
глаза, не задерживались под дождем, перебегали от палатки к палатке по
вконец раскисшей черной земле. Рядом в просторной армейской палатке
слышались голоса. Джим вошел. В тусклом свете приме тил он с десяток
мужчин, сидевших на одеялах. Все разом замолчали и выжидающе уставились
на- вошедшего. Джим достал из кармана кисет, подаренный Маком.
- Здорово, ребята. У меня вот рука не работает. Не свернет ли кто
самокрутку?
Все по-прежнему настороженно молчали. Мужчина, сидевший у входа,
протянул руку за кисетом и проворно скатал самокрутку. Джим взял ее и
кивнул на кисет.
- Пусти-ка по кругу. Как знать, может, и табачок у нас в лагере на
исходе.
Кисет пошел по рукам. Толстяк с маленькими усиками предложил:
- Присаживайся-ка, паренек, ко мне. Это не тебя вчера подстрелили?
- Подстрелили, но не пристрелили, - усмехнулся Джим. - Нас двое
подстреленных. Только я, видишь, легко отделался.
Сидевшие одобрительно заулыбались. Мужчина со впалыми щеками даже
засмеялся в голос.
- А к чему это надумали того плюгавого сегодня хоронить?
- А почему б и не похоронить?
- Да у всех людей на третий день хоронят.
Толстяк затянулся и выпустил клубы дыма.
- Мертвяк и есть мертвяк, ему без разницы.
Худосочный мужчина со впалыми щеками мрачно воз разил:
- А вдруг он не умер? Вдруг вроде как отключился? А мы его заживо
- в землю. Помоему, надо три дня обождать, как у всех делается.
Ответил ему ровный, насмешливый голос. Джим взглянул в ту сторону:
говорил высокий мужчина, лоб у него был белый и гладкий, без морщин.
- Не бойся, не спит он, будь уверен. Знал бы ты, что с трупами в
морге делают, сомневаться бы не стал.
- Мало ли что! А вдруг? - не сдавался худосочный.- Если обождем
чуток, хуже не будет.
Белолобый фыркнул.
- Парню в вены чего только не накачали, чтоб не про тух, а он,
по-твоему, все спит. На зависть крепкий сон!
- Неужто накачали?
- А то как же! У меня знакомый в морге работал, такое рассказывал
- уши вянут.
- Лучше и вовсе не слушать, - решил худосочный, одна только
срамота.
- А кто он, ну тот, плюгавый, которого убили? спросил толстяк. -
Он, по-моему, хотел этих субчиков, что приехали у нас хлеб отнимать,
сагитировать, дескать, нам палки в колеса не вставляйте. Уж и говорить
начал, да тут - бах! - смотрю, уж он на земле ле жит.
Джим собирался было закурить, но так и не зажег самокрутку.
- Я знал его, - ответил он. - Хороший был малый. Вроде как рабочий
вожак.
Белолобый заметил:
- За головы вожаков государство неплохо платит. Так что долго они
не живут. Взять хотя бы этого Сэма, тощий, ровно змеюка. Говорит, в
порту работал. А я спорю, что он и полугода не протянет - кокнут.
Смуглый парень спросил:
- А как же с Лондоном? С ним, как с Дейкином, могут расправиться.
- Ну, уж нет, Лондона голыми руками не возьмешь У него голова на
плечах есть, - вступил худосочный.
- А если у него голова на плечах, чего ж мы сидим сложа руки?! -
взъерепенился белолобый. - С этой забастовкой одна морока. А кто-то на
этом денежки зарабатывает. Как туго придется, так непременно кто-нибудь
нас заложит, сам - в кусты, а нам - расхлебыва ть всю эту кашу.
Крепкий, плечистый мужчина встал на колени, надвинулся на
говорившего, по-волчьи ощерившись. Глаза недобро заблестели.
- Ну, вот что, умник, послушали тебя, и хватит. Я Лондона давно
знаю. Если ведешь к тому, что он нас заложит, давай выйдем. Я тебе
объясню, что к чему. Я мало что в этой забастовке смыслю. Но раз Лондон
сказал: "Дело стоящее",- я делаю, как он велит. И ты свои штучки брось!
Белолобый неприязненно смерил его взглядом.
- Грозный ты больно.
- Грозный не грозный, а тебя вздуть сумею.
- Кончай, ребята, - вмешался Джим. - Чего нам друг с другом-то
воевать? Не терпится кулаки почесать, подождите чуток, еще надоест.
Плечистый пробурчал что-то, но сел обратно, на свое одеяло.
- Чтоб я ни словечка больше о Лондоне за его спиной не слышал!
Толстяк взглянул на Джима.
- А как тебя, сынок, подстрелили-то?
- На бегу. Побежал, а меня - на мушку.
- Говорят, вы дали прикурить нашим "подменникам".
- Верно.
- А еще говорят, их теперь не на поезде, а в грузовиках привезут,
- заговорил сразу белолобый. - И вроде каждому дали по гранате со
слезоточивым газом.
- Вранье! - оборвал его Джим. - Чтоб нас запугать, чего только не
придумают.
Белолобый угрюмо продолжал:
- Хозяева, кажись, Лондона предупредили, что, пока у нас в лагере
красные, никаких переговоров не будет.
- Ну, и где ж эти красные? - зашевелился плечистый. - Уж не ты ли
сам, по разговору похоже.
- Сдается мне, что доктор из красных, - говорил белолобый. - Чего
ему здесь надо? Он же ведь ни гроша не получает. Кто ж ему платит?
Он-то уж небось не прогадает, - белолобый хитро прищурился. - А, может,
ему Москва платит.
Джим, побледнев, сплюнул на землю и, как мог спокойно, сказал:
- Таких сволочей, как ты, я отродясь не встречал! И в каждом ты
такого же подонка видишь!
Плечистый снова подался вперед.
- Парень дело говорит! Он-то тебя "причесать" не сможет, а уж я
постараюсь, если хлебало не заткнешь.
Белолобый медленно поднялся и пошел к выходу. Обернулся.
- Смотрите, ребята, вспомните мои слова. Не сегодня-завтра скажет
вам Лондон: "Кончай бастовать!" А у самого, глядишь, новая машина
появится, работа постоянная. Помянете мое слово!
Плечистый резко приподнялся, но белолобый уже выскользнул из
палатки.
- Что это за парень? - спросил Джим. - Спит с вами в одной
палатке?
- Нет, совсем недавно только объявился.
- А раньше вы его видели?
Каждый лишь покачал головой.
- Не видел.
- И мне не доводилось.
- Так его ж подослали! -догадался Джим.
- Кто? - не понял толстяк.
- Хозяева. Велели Лондона оговорить, чтоб вы, ребята, ему верить
перестали. Неужто не ясно? Пойдет раскол. Так что хорошо б этого хмыря
из лагеря выставить.
Плечистый вскочил на ноги.
- Сам этим займусь! Лучше развлечения не приду мать! - и вышел из
палатки.
- А вы, ребята, бдительность не теряйте. Такие вот субчики
наговорят вам, что забастовка, дескать, выдохлась. Вранье это все, и
слушать
нечего.
Толстяк выглянул из палатки.
- А то, что жратва кончилась, это не вранье. И что кормить ребят
одной травой, как коров, нельзя - тоже правда. Каждый это видит, и
подсылать никого не надо.
- Сейчас нам важно единство! - воскликнул Джим. Просто необходимо!
Не будет единства, и мы пропали. И не только мы. Ни одному работяге в
стране не станет легче.
Толстяк кивнул.
- Мы все одной веревочкой связаны, а не всяк сам по себе. Вот
хотят наши ребята получше жить, но ведь только для них одних лучшей
жизни не получится, пока все лучше не заживут.
В дальнем углу палатки приподнялся мужчина средних лет.
- Знаете, в чем беда рабочего человека? - спросил он. - Так вот я
вам скажу. Языком почесать любит наш брат. Кабы больше дел, да меньше
слов, глядишь, что-нибудь вышло бы, - он замолчал. Все в палатке вдруг
на сторожились, прислушиваясь.
Снаружи послышалась какая-то возня, приглушенные быстрые шаги,
тихие голоса - словно запахи, проникли они в палатку. Никто из сидящих
не шелохнулся, каждый прислушивался. Звуки близились, надвигались:
шлепали по грязи ноги. Вот люди миновали палатку.
Джим встал, подошел к выходу, и в этот миг раздвинулся полог и
снаружи сунулась чья-то голова.
- Сейчас гроб будут выносить. Пойдемте, ребята.
Джим вышел из палатки. Утренняя дымка, точно облако бесплотных
снежинок, расходилась по сторонам. Кое где ветром трепало пологи
палаток. Джим взглянул в конец ряда - из палаток вылезали мужчины и
женщины, видно, известие облетело всех быстро. Людские ручейки
стекались к помосту. Все плотнее и плотнее смыкались люди вокруг
помоста, их гомон сливался в единый глас, то пот и шарканье - в
шумливую суету. В глазах, отметил Джим, - пустота и отрешенность.
Головы запрокинуты, люди точно принюхивались или прислушив ались.
Плотным кольцом окружили они помост.
Из палатки Лондона вышли шестеро и вынесли гроб. Ручек не было,
поэтому, попарно сцепив руки под гробом, люди придерживали его плечами.
Затоптались на месте, стараясь шагать в ногу и не раскачивать свой груз.
Двинулись по раскисшей земле к помосту. Шли они с непокрытыми головами,
на волосах жемчужинками застыли капли. Легкий ветерок принялся играть
краем замызганного флага. Люди расступились, оставив узкий проход к
помосту. Лица у всех посерьезнели, головы чуть опустились - обязывала
церемония. Те, к то стоял ближе к проходу, неотрывно смотрели на гроб,
враз присмирев, а когда гроб миновал их, начинали перешептываться.
Кое-кто крестился. Вот гроб уже у помоста, опустили изголовье, сзади
подтолкнули.
Джим торопливо зашагал к палатке Лондона. Там он застал и Мака.
- Слушай, может, ты говорить будешь? У меня язык к небу прилип.
- Ничего, справишься. Помни, что я тебе советовал. Постарайся
завязать с ними беседу. Если хоть один раз тебе ответят, дальше все как
по маслу пойдет. Этот прием не новый на таких собраниях, но результаты
отличные, когда народа много.
Лондон, похоже, немного робел.
- Лучше тебе. Мак, выступить. Ей-богу, не получится у меня. Да я и
покойного-то не знал.
Мак насупился.
- Ты все-таки залезь на помост, скажи хоть пару слов. А если уж не
удержишься, вниз потянет, так я подсоблю.
Лондон застегнул ворот голубой рубашки, поднял отвороты. Застегнул
и оправил старый черный пиджак. Пятерней пригладил волосы сзади и по
бокам круглой проплешины. Да и сам, казалось, переменился, посуровел,
посерьезнел, набычился. Худолицый Сэм встал ря дом, готовый
сопровождать командира. Лондон, исполненный сознания собственной
власти, вышел, следом - Мак, Джим и Сэм. Так и шлепали они по грязи;
впереди, в гордом одиночестве, Лондон, чуть позади - маленькая свита.
Собравшиеся у помоста поворачивали г оловы, приметив своего вожака.
Шумок голосов, стлавшийся над толпой, стих. Тут же образовался проход
для Лондона, к помосту его провожали многочисленные взгляды.
Лондон взобрался на помост, замер, одиноко высясь над толпой. На
него уставились пустые, бесстрастные, словно стеклянные, глаза.
Лондон взглянул на дощатый гроб, расправил плечи. Как трудно ему
было заговорить в напряженной тишине, лишь дыхание сотен людей нарушало
ее. Начал он негромко и с достоинством.
- Я сюда пришел, чтобы речь говорить, но в речах я мало что
смыслю. - Он помолчал, оглядел нацеленные на него лица. - Вчера убили
этого малого, вы все видели. Он хотел перейти на нашу сторону, тут его
и укокошили. Никому зла этот парень не причинил. - Лон дон снова
замолчал, на лице отобразилось замешательство. - Ну, что еще-то
сказать? Вот мы собрались его похоронить, он наш товарищ, убили вот
его. Ну, что еще-то? Пройдем процессией по городу, все вместе, и
похороним его, ведь он один из нас. Такой же, ка к и мы. И каждый из
вас мог так же голову сложить, - Лондон умолк, открыл рот, собираясь
еще что-то сказать. - Я... я мало что смыслю в речах, смущенно повторил
он. - Но тут есть парень, друг убитого. Пусть он еще скажет. - Он
медленно повернул голову в сторо ну Мака. - Давай, Мак. Расскажи им об
этом малом.
Мак стряхнул с себя оцепенение, мигом взлетел на помост. Плечи
заходили, как у боксера.
- Что ж! И расскажу! - выкрикнул он неистово. Звали его Джой. И
был он из левых. Из самых что ни на есть левых! Ясно? Он мечтал, чтоб
каждый из вас досыта ел, имел крышу над головой, чтоб не страшиться
дождя. Он старался не ради себя. Вот такой он - левый ! Ясно? Власти
таких как огня боятся, ругают почем зря! Вы сейчас, поди, и лица-то его
не разглядели. А на нем живого места нет - все в шрамах. Это ему от
полиции в подарок за то, что он левый. Руки переломаны, челюсть
свернута - сломали, когда он в пик етах ходил. Тогда и за решетку
угодил. А тюремный врач посмотрел и говорит: "Я красную сволочь лечить
не стану". Так и валялся Джой со сломанной челюстью. Да, власти его не
напрасно боялись, ведь он хотел накормить досыта таких, как вы, - начав
с крика, М ак говорил все тише и тише, глаза пытливо шарили по лицам,
люди ожили, напряглись, стараясь не пропустить ни слова, подались
вперед. - Да, я знал его. - И вдруг снова взорвался. - А вы, что вы
будете делать сейчас?! Опустите его в яму, забросаете землей! И з
абудете!
Кто-то из женщин разрыдался.
- Он сражался за вас, - прокричал Мак. - Вы и об этом забудете?!
- Ни за что! -раздался возглас из толпы.
А Мак безжалостно бил словами:
- Значит, пусть его убивают, а вы смиритесь и шею в ярмо?
- Не бывать такому! - отозвалось уже несколько голосов.
Мак перешел с резких выкриков на плавную речь.
- Значит, в яму его, и дело с концом?
- Нет! - пронеслось по рядам, и народ заколыхался.
- Он сражался за вас! А вы о нем и не вспомните!
- Не-е-т!
- Мы пойдем через весь городок. Позволим легавым нас задержать?
- Нет! - мощно пророкотала толпа и дружно качнулась в сторону,
ожидая следующего вопроса.
Но Мак этот ритм нарушил, спокойно сказав:
- В этом тщедушном человечке - дух нашей борьбы. Но молиться на
него мы не станем! Не нужны ему молитвы. Да и нам тоже. А нужны нам
сейчас дубинки!
И снова закачалась, заволновалась толпа.
- Ду-бинки! Ду-бин-ки! - скандировали люди. Потом выжидающе
примолкли.
- Что ж, - бросил Мак. - Зароем этого красного, но все одно: он
останется с нами. И не дай бог кому становиться у нас сейчас на пути! -
Он неожиданно спрыгнул с помоста, хотя люди ждали большего и остались
недовольны. Они переглядывались, словно ища недо говоренного ответа.
Слез с помоста и Лондон. Тем, кто нес гроб, он сказал:
- Положите его на грузовик Альберта Джонсона. Минута-две, и мы
поедем. - И пошел за Маком, тот с трудом прокладывал путь в толпе. Не
успел он выбраться. как рядом замаячил Бертон.
- Да, Мак, умеете вы народ дрессировать, - тихо заметил он. -
Любой проповедник позавидует, в два счета из людей сострадание и скорбь
выжали. Еще бы минутку поговорили, глядишь, на них бы и дух святой
сошел, они б пророчествовать начали.
Мак огрызнулся:
- Хватит, док, покусывать меня исподтишка. Мне дело делать, и для
этого я всякую возможность использую.
- А где вы этому научились?
- Чему?
- Да всем этим хитростям.
- Не все ли равно, док? - устало проговорил Мак. Мне нужно было их
встряхнуть. Вот я и встряхнул. Теперь они горы свернут. И неважно, как
я этого добился
- Я-то знаю, как, - ответил доктор, - мне просто любопытно, как вы
этому научились. Да, чуть не забыл. старый Дан сам отказался ехать на
похороны. Мы его уже подняли, а ему, видать, не под силу.
Их догнали Лондон и Джим. Мак обратился к Лон дону.
- В лагере нужно бы оставить большую охрану.
- Хорошо. Я оставлю Сэма, а с ним сотню ребят. Ты, Мак, здорово
говорил!
- У меня времени не было все продумать загодя. А выступить нам
неплохо бы поскорее, пока у ребят запал не кончился. Главное -
выступить, а в пути они боевой настрой не растеряют. Промедлим, они
остынут.
Все четверо обернулись. Гроб уже выносили из толпы, несли тяжело,
покачиваясь, поддерживая плечами. Толпа потянулась следом. Утренняя
дымка уже рассеивалась. На западе проглянул лоскутик голубого неба, а
ветер где то там, в вышине, рвал тучи и расшвыривал их в стороны.
- Погода сегодня разгуляется, - определил, глядя на небо. Мак и
повернулся к Джиму: - Едва не забыл о тебе. Как рука-то?
- Отлично!
- Вот что, я все же думаю, пешком тебе идти не следует. Садись-ка
на грузовик.
- Нет, пойду на своих двоих. Как-то ребята посмотрят, если я на
грузовике поеду?
- Я все учел. Те, кто гроб нес, тоже в кузове сядут, так что все в
порядке. Ну что, Лондон, выступаем?
- Выступаем!
Гроб поставили в кузов "доджа", борта опустили; по бокам, свесив
ноги, уселись те, кто нес гроб, и Джим. Мотор задыхался и кашлял.
Альберт Джонсон вывел машину со стоянки на дорогу, дождался, пока за
ним вы строится колонна по восемь человек в ряд, включил малую скорость
и медленно поехал вперед. Следом, шаркая, двинулись люди. А сотня
оставшихся охранять лагерь взглядом провожала процессию.
Поначалу старались идти в ногу, ритмично отбивая: "Левой! Левой!",
но скоро всем надоело. Шаркая и спотыкаясь, двигались они по гравиевой
дороге, тихий гул летел над толпой - говорить все старались тихо, как
никак похороны. На бетонном - собственность штата - шоссе уже поджидала
дюжина полицейских на мотоциклах. Их командир крикнул с машины:
- Мы вам, ребята, не мешаем! Просто положено процессии
сопровождать!
Затопали, застучали каблуки по бетону. Шеренги смешались и лишь на
подступах к городу подровнялись. С тротуаров и из-за заборов на них
глазели обыватели. Многие, увидев гроб, обнажали головы. Мак
просчитался: на пути процессии по перекресткам были выставлены
полицейские, они останавливали движение или направляли машины в обход,
пропуская похоронное шествие. Вышли к деловым кварталам, солнце уже
светило вовсю, отражаясь в лужах. Потеплело, и от промокшей одежды шел
- А хозяева, - подхватил Дейкин, - соберут законодателей и издадут
подтянувшихся людей, те шагали ровнее, в ногу, лица сделались важными.
Никто не попадался им на пути, ни прохожие, ни машины.
Так вслед за грузовиком и прошагали через центр городка, миновали
окраины, направляясь к окружному кладбищу. Идти пришлось еще с милю.
Маленькое кладбище потонуло в траве. Над недавними могилами высились
блестящие металлические столбики сименами и дата ми. На задах у
свежевырытой ямы высилась куча не просохшей еще земли. Грузовик
остановился у ворот. Сидевшие в кузове соскочили наземь, вновь взяли
гроб на руки. Полицейские на мотоциклах выжидательно остановились на
дороге.
Альберт Джонсон достал из-под водительского сиденья моток
буксировочного троса и пошел к могиле. Толпа, смешав ряды, двинулась
следом. Джим выпрыгнул из кузова и хотел было присоединиться к
остальным, но его остановил Мак.
- Там они и без нас разберутся. Главное мы сделали - шествие
организовали. Подождем здесь.
Рыжий парень, миновав кладбищенские ворота, подошел к Маку.
- Не знаешь тут такого, Маком зовут?
- Ну, положим, меня Маком зовут.
- А приятель - Диком зовут - у тебя есть?
- Конечно.
- А как его фамилия?
- Холсинг. Что случилось-то?
- Ничего. Он вот записку просил передать.
Мак развернул листок, прочитал.
- Чудеса в решете! - воскликнул он. - Прочти-ка, Джим.
Джим взял записку. В ней говорилось:
"Не смог отказать даме - благодетельнице. У нее дешевенький домик,
э 212, Салинасская дорога. Высылайте грузовик незамедлительно: она дает
двух коров, бычка, десять мешков лимской фасоли. Пришлите ребят, чтоб
забили коров.
Дик.
P. S. Вчера вечером едва не попался.
Р. Р. S. Топорищ оказалось лишь двенадцать.
Мак рассмеялся.
- Ну, надо ж! Только подумать! Две коровы, бычок и фасоль! Живем!
Беги-ка, Джим, разыщи Лондона, пусть скорее сюда идет.
Джим нырнул в толпу и уже через минуту вернулся, за ним торопливо
шагал Лондон.
- Он, Лондон, уже рассказал? Или нет еще? - с ходу крикнул Мак.
- Сказал только, что теперь у нас жратва есть.
- И немало! Две коровы и теленок. Десять мешков фасоли! Пусть
ребята прямо сейчас на грузовике и едут за всем добром.
Слышно было, как застучали комья земли по крышке соснового гроба.
- У ребят сразу настроение поднимется, если их мясом да фасолью
накормить.
- Да и я б от кусочка мяса не отказался.
- На грузовике, Лондон, поеду я сам. Дай мне чело век десять на
охрану. Хочешь, Джим, поедем вместе. Мак призадумался. - Нам же Дров
нужно раздобыть.
В лагере почти ничего не осталось. Вот что, Лондон, пусть каждый из
ребят прихватит хоть щепку, хоть ветку, хоть доску от забора или
дренажной штольни - что угодно. Растолкуй, зачем это. Приедете в лагерь,
выройте яму, на дне костер разложите. Ну, а большой жестяной лист мы
где-нибудь в хламе отыщем. Чтоб к нашему приходу костер вовсю горел. -
Повернулся к рыжему парню и спросил: - А где эта Салинасская дорога?
- С милю отсюд
...Закладка в соц.сетях
