Жанр: Драма
И проиграли бой
Джон Стейнбек.
"И проиграли бой"
перевод И.Багрова
Мятежных духов буйные полки
Тех, что его презрели произвол,
Вождем избрав меня. Мы безуспешно
Его престол пытались пошатнуть
И проиграли бой. Что из того?
Не все погибло: сохранен запал
Неукротимой воли, наряду
С безмерной ненавистью, жаждой
И мужеством - не уступать вовек.
А это ль не победа?
Дж. Милтон "Потерянный рай"
Наконец стало смеркаться. На улице зажглись фонари, замигала
неоновая вывеска ресторана: в воздухе яркими цветами распускались
красные огоньки. В комнате Джима Нолана по стенам побежали розоватые
отблески рекламы. Два часа просидел Джим в маленьком, без подушек,
кресле-качалке, положив ноги на белое постельное покрывало. Но вот
совсем стемнело, он опустил ноги на пол, похлопал по затекшим икрам,
замер, чувствуя, как их закололо. Встал, включил свет; лампочка без
абажура осветила обстановку комнаты: большую белую кровать с
белоснежным покрывалом, письменный стол золотистого дуба, чистый,
некогда красный ковер, - ворс давно выносился и проглянула бурая
основа.
Джим подошел к умывальнику в углу, вымыл руки, пригладил мокрыми
пальцами волосы. Взглянул в зеркало над умывальником, чуть задержавшись
на собственных небольших серых глазах. Достал из кармана расческу с
прищепкой, как у авторучки, пригладил прямые каштановые волосы,
аккуратно разделил их на косой пробор. На Джиме был темный костюм и
серая шерстяная рубашка с открытым воротом. Взяв полотенце, он вытер им
обмылок и бросил в открытый бумажный пакет на постели. В пакете лежали:
безопасная бритва, четыре пары новых носков, сменная серая шерстяная
рубашка. Он оглядел комнату и небрежно закрыл пакет. Еще раз, по старой
привычке, взглянул в зеркало, выключил свет и вышел.
Спустился по узкой, голой лестнице и постучал в соседнюю с выходом
дверь. Она чуть приоткрылась, выглянула хозяйка, увидев Джима, открыла
дверь шире, была она крупной блондинкой с черной родинкой на губе.
- Это вы, ми-и-стер Нолан? - улыбаясь, протянула она.
- Я уезжаю,- сказал Джим.
- Комнату за вами оставить, ведь вы же вернетесь?
- Нет, я уезжаю насовсем. Получил письмо, зовут.
- Не получали вы у меня никаких писем, - недоверчиво произнесла
женщина.
- Оно пришло на работу. Я не вернусь. У меня уплачено за неделю
вперед.
Улыбка сползла с лица хозяйки и сменилась злобной гримасой.
- Вы должны были уведомить меня заранее, за неделю, - бросила она.
- Таков порядок. А раз не уведомили, недельный аванс я вам не верну.
- Не беда. Я и не прошу. Просто я не знал, надолго ли у вас
задержусь.
И вновь на лице хозяйки заиграла улыбка.
- Хоть вы и недолго у меня прожили, а хорошим таким постояльцем
себя зарекомендовали. Будете в наших краях - милости прошу. Найду для
вас местечко. Вот моряки; как в порт заходят, непременно у меня
останавливаются. И всегда у меня для них есть комната. И они идут
только ко мне.
- Спасибо, я учту, миссис Миэр, ключ я оставил в двери.
- Свет выключили?
- Конечно.
- Ладно, уж завтра утром все схожу проверю. Не хотите чуток выпить
на дорожку?
- Нет, спасибо. Мне пора.
Она догадливо прищурилась.
- Может, вы скрываетесь? Может, я чем помочь смогу?
- Да нет, никто за мной не гонится. Просто я меняю работу. Ну, что
ж, доброй вам ночи, миссис Миэр.
Она протянула напудренную руку. Джим пожал ее, переложив пакет в
свободную руку: пальцы у хозяйки оказались мягкими и слабыми.
- Помните, у меня всегда найдется комната. Из года в год у меня
одни и те же постояльцы, будь то моряки или торговцы.
- Запомню. Спокойной ночи.
Она смотрела ему вслед, пока он выходил из дома, спускался с
бетонного крыльца на тротуар.
На углу он взглянул на часы в витрине ювелира - половина восьмого.
Он прибавил шагу, держа путь на восток; миновал кварталы универсальных
магазинов и дорогих лавок с экзотическим товаром; потом пошел узкими,
уже притихшими и опустевшими в вечерний час улочками оптовых складов, -
все ворота заперты на деревянные засовы, упрятаны за проволочные
решетки. Наконец он вышел на старую, с особняками в три этажа, улицу.
На нижних этажах держали ломбарды, торговали старым инструментом; на
верхних - принимали неудачливые зубные врачи и юристы. Джим вглядывался
в каждую дверь и наконец нашел нужный номер. Вошел в темный подъезд,
поднялся по узкой лестнице с резиновой дорожкой, прижатой медными
спицами на каждой ступеньке. Наверху горел лишь маленький ночничок, а в
длинном коридоре из-за одной двери с матовым стеклом пробивался тусклый
свет. Джим подошел, увидел номер "16" на матовой панели и постучал.
- Войдите! - послышался резкий голос.
Джим открыл дверь и вошел в маленькую, с голыми стенами, комнату:
стол, металлический шкафчик с картотекой, армейская кровать и два
стула. На столе - электрическая плитка, на ней побулькивал и попыхивал
маленький жестяной кофейник. Человек за столом пристально посмотрел на
Джима, перевел взгляд на бумажку перед собой.
- Вы - Джим Нолан? - спросил он.
- Да.
Джим тоже пригляделся: щуплый человечек в аккуратном темном
костюме. Густые волосы от макушки разделены на прямой пробор, однако не
скрывают небольшой шрам - белую полоску над правым ухом. Взгляд черных
глаз проницателен и быстр, не задерживается: с Джима на календарь на
стене, тотчас же - на будильник и опять - на Джима. Крупный, сужающийся
к кончику, нос. Губы, очевидно, некогда полные и добрые, из-за
давнишней привычки собрались в тугой морщинистый узелок. Человек этот
вряд ли был старше сорока, однако на лице глубокими бороздами
запечатлелись стойкость и непреклонность. Руки так же подвижны, как и
глаза: большие, даже чрезмерно большие кисти, длинные пальцы с
плоскими, "лопаточкой", ногтями. Руки бегали по столу, точно у слепца:
трогали бумаги, ощупывали край стола, перебирали пуговицы на жилете. Он
потянулся к электрической плитке, выдернул шнур из розетки.
Джим тихо прикрыл за собой дверь и подошел к столу.
- Мне велели прийти сюда.
Человечек вдруг поднялся, резко протянул правую руку.
- Меня зовут Гарри Нилсон. Вот ваше заявление.
Джим пожал ему руку.
- Присаживайтесь, Джим,-нарочито спокойно сказал человечек.
Джим подвинул свободный стул и присел к столу. Гарри открыл ящик
стола, достал початый пакет молока в нем спичками были проделаны две
дырки, - сахарницу и две глиняные кружки.
- Кофе выпьете?
- С удовольствием.
Нилсон разлил черный кофе по кружкам и заговорил.
- Над заявлениями мы работаем так: его рассматривает комиссия по
приему, а мне нужно сначала с вами поговорить и доложить на комиссии.
Комиссия обсуждает мое мнение и выносит его на всеобщее голосование.
Поэтому не обижайтесь, если буду "копать" глубоко. Обязан. Он налил
себе молока, взглянул на Джима, и в глазах мелькнула улыбка.
- Что да как, я знаю, - сказал Джим. - К вам, говорят, труднее
попасть, чем в самый престижный клуб.
- А что нам остается! - он сунул Джиму сахарницу и ошарашил
вопросом. - А почему вы хотите вступить в партию?
Лицо у Джима напряглось; размешивая кофе, он обдумывал ответ.
Потупившись, проговорил:
- Ну... если по мелочам, так много причин наберется. А главное -
вся моя семья крепко пострадала от этого строя. Старику моему, отцу то
есть, уж так досталось во всяких там рабочих передрягах, что у него с
головой плохо сделалось. Взбрело ему в голову, дескать, неплохо бы
скотобойню, где работал, взорвать. Ну и получил заряд дроби в грудь от
усмирителей.
- Ваш отец - Рой Нолан? - перебил его Гарри.
- Ну да. Убили его три года назад.
- Вот досада! Ведь он был силачом, каких по всей стране не
сыскать. Мог, говорят, пятерых легавых голыми руками уложить.
- Может, оно и так, - усмехнулся Джим, - только всякий раз ему
попадалось шестеро. И они его до полусмерти избивали. Придет, бывало,
домой, весь в крови. Сядет у плиты на кухне, и лучше его не трогать.
Слова не скажи! Расплачется. Мать его потом моет, а он белугой ревет. -
Джим помолчал. - Работал-то он за двоих на бойне. Чтоб не ослабеть,
даже кровь свежую пил.
Нилсон быстро взглянул на Джима и тут же отвел взгляд. Согнул
уголок листа с заявлением, примял его ногтем большого пальца.
- А мать у вас жива? - тихо спросил он.
- Месяц назад умерла, - глаза у Джима сузились. Я в тюрьме сидел.
Месяц дали за бродяжничество. Там и сообщили, что она при смерти.
Отпустили домой под конвоем. Что с ней случилось, так и не узнал.
Молчала в свои последние минуты. Она у меня католичка, а отец ее в
церковь-то не пускал. Терпеть не мог церковь. И мать лежит и на меня
смотрит. Я говорю, может, тебе священника? Молчит, смотрит на меня, и
все тут. Утром, часа в четыре, умерла. А посмотреть - как живая лежит.
На похороны я даже и не просился. Все равно бы не пустили. Помоему, ей
уже все равно было, в рай ли, в ад попадет.
Гарри нервно вздрогнул.
- Допивайте кофе и наливайте еще. А то прямо на ходу спите. Ничего
такого не принимали?
- Это вы насчет травки какой? Нет, не балуюсь. Пить и то не пью.
Нилсон достал листок бумаги, что-то записал.
- А как вышло, что вас за бродяжничество посадили?
Джим горячо заговорил:
- Я работал в универмаге Талмана. Заведовал упаковочным отделом.
Как-то вечером ходил в кино, и на обратном пути смотрю - на площади
Линкольна толпа. Остановился, дай, думаю, посмотрю, в чем дело. В
середине сквера - мужик какой-то говорит. Я рядом с памятником сенатору
Моргану стоял, ну и взобрался на пьедестал, чтоб виднее было. Слышу -
сирена. А впереди - блюстители порядка. Тех, что сзади подоспели, я и
не увидел; один как хряснет меня по затылку! Пришел в себя, а мне уж
бродяжничество припаяли. А я после того удара долго опомниться не мог,
будто пьяный ходил. Вот сюда он мне вмазал, - и приложил ладонь к
основанию затылка. - Уж я им толковал, никакой я не бродяга, говорю, у
меня работа есть, позвоните мистеру Уэббу, говорю, он директор
талмановского универмага. Ну, они и позвонили. Уэбб спросил, где меня
задержали, а сержант ему: "На митинге красных". Уэбб - на попятный,
говорит, знать такого не знаю. Так, ни за что ни про что за решетку и
угодил.
Нилсон снова включил электроплитку. В кофейнике забулькало.
- Вы и сейчас, Джим, словно пьяный. Что с вами?
- Сам не знаю. Будто я уже умер. Все в прошлом, все позади. Перед
тем, как к вам прийти, съехал с квартиры, что снимал. Съехал, хоть еще
за неделю вперед уплачено. Не хочу больше никаких ночлежек. Хочу раз и
навсегда с этим покончить.
Нилсон вновь наполнил чашки.
- Вот что, Джим. Дай-ка я обрисую, что такое быть членом партии.
Каждое решение ставится на всеобщее голосование, и ты можешь
голосовать, но коль скоро решение принято, подчиняться нужно
безоговорочно. Когда у нас бывают деньги, мы платим нашим активистам,
кто в поле работает, по двадцать долларов в месяц на пропитание.
Правда, я что-то не помню, чтоб у нас и впрямь водились деньги. Теперь
о работе: в поле работаешь, как и все, а потом выполняешь партийные
поручения. Итого, набирается шестнадцать, восемнадцать часов в день.
Ешь, где придется. Ну, как, осилишь?
- Осилю!
Снова пальцы Нилсона забегали по столу.
- И учти: те, кому ты будешь стараться помочь, тебя же будут
ненавидеть.
- Хорошо, учту.
- Так все-таки, почему ты решил вступить в партию?
Серые глаза полузакрылись, Джим сосредоточенно думал.
- В тюрьме были ваши партийные, - помолчав, заговорил он. - Вся
моя жизнь - сплошная нескладуха. А вот у них - нет! У них есть какая-то
цель. И я тоже хочу цель в жизни. Сейчас я чувствую себя так, будто уже
умер. Вот и подумал: может, еще оживу?
Нилсон кивнул.
- Ясно. Ты прав. Теперь мне все ясно. В школе долго учился?
- За год до окончания бросил, пошел работать.
- А говоришь складно, как образованный.
Джим улыбнулся.
- Я много читал. Отцу это было не по душе. Говорил, я от своих
отказываюсь. А я все равно читал и читал. А однажды в парке
познакомился с каким-то парнем, так он мне целый список составил, что
прочитать: и "Республику" Платона, и "Утопию", и Беллами , и Геродота,
и Гиббона, и Маколея , и Карлайла и Прескотта, и Спинозу, и Гегеля, и
Канта, и Ницше, и Шопенгауэра. Даже "Капитал" настоятельно советовал.
Про себя говорил, что свихнулся на книгах; ему хотелось только знания,
веру он отвергал. И книги так подбирал, что они все в одну точку
метили. "Беллами, Эдвард (1850-1899)-американский писатель-утопист.
Маколей, Томас Бабингтон (1800-1859)-английский историк,
государственный деятель. Карлайл, Томас (1795-1881)-шотландский
литератор и историк. Прескотт, Уильям Хиклинг (17961859)-американский
историк."
Гарри Нилсон заговорил не сразу.
- Пойми, почему мы так тщательно проверяем людей. Наказаний у нас
только два: выговор да исключение. Я вижу, что тебе просто невмоготу
без партии. Я дам тебе рекомендацию, по-моему, ты неплохой парень. Но
собрание может проголосовать и против.
- Спасибо.
- А теперь скажи-ка, твою фамилию кто-нибудь из родственников
носит? Ведь они могут пострадать, если ты не сменишь имя.
- Только дядя, Теодор Нолан, механик. Но фамилия у меня очень
распространенная.
- Да, пожалуй. Деньги у тебя какие есть?
- Доллара три наберется. Было больше, да на похороны потратил.
- Так, ну, а жить ты где будешь?
- Не знаю. Я все концы обрезал, все с нуля начать хочу, чтоб ничто
о прошлом не напоминало.
Нилсон бросил взгляд на койку.
- Сам я здесь и живу. Ем, сплю, работаю - все в этой комнате.
День-другой можешь переночевать на полу.
Джим довольно улыбнулся.
- Мне это в самый раз. Тюремные нары не мягче, чем пол.
- Обедал сегодня?
- Нет, голова другим была занята.
- Ты, небось, подумаешь, я на твои денежки зарюсь? - сердито
бросил Нилсон. - Так вот, скажу прямо: у меня ни гроша. А у тебя целых
три доллара.
- Да успокойтесь, - усмехнулся Джим,- хватит на воблу, сыр да
хлеб. И на завтрашнее жаркое еще хватит. Я отлично мясо умею готовить.
Гарри Нилсон разлил по кружкам остатки кофе.
- Ну, вот, похоже, Джим, ты приходишь в себя. И вид совсем другой.
Хоть пока ты и не представляешь, в какое дело ввязался. А рассказывать
без толку, начнешь работать - поймешь сам.
Джим спокойно посмотрел на него.
- А известно ли вам такое: работаешь-работаешь, вроде повышение
заслужил, и тут - раз, тебя увольняют и берут новичка. Или: твердят
тебе о преданности интересам фирмы, а преданность в том, чтоб шпионить
за товарищами по работе. Чего уж там, мне терять нечего.
- Кроме ненависти, - спокойно подхватил Гарри. Ничего, сам диву
будешь даваться, когда пройдет эта ненависть к людям. Почему, и сам не
знаю, только обычно ненависть проходит.
Назавтра Джим места себе не находил, волновался. Гарри Нилсон
сочинял длинный доклад-рекомендацию и несколько раз досадливо
напускался на Джима.
- Если не терпится, иди сам, один. Чего тебе меня-то дожидаться?
Мне нужно доклад закончить. А хочешь через час вместе пойдем.
- Я все думаю, сменить фамилию или не стоит. Ведь, если сменишь,
сам-то прежним останешься, правда?
Нилсон снова склонился над бумагой.
- Вот дадут тебе срок-другой, насидишься в тюряге, раз десять
фамилию сменишь, тогда поймешь, что она не важнее номера.
Джим подошел к окну, выглянул на улицу. Напротив кирпичная стена,
ограждавшая маленький пустырь меж двумя домами. Ватага мальчишек
возилась с мячом. Их гомон доносился даже сквозь закрытое окно.
- А мы в детстве обычно делились на команды, - сказал Джим. -
Правда, больше дрались, чем играли. Интересно, теперешние мальчишки
такие же драчуны?
- Конечно, - не отрываясь от писанины, ответил Гарри. - Я же часто
в окно смотрю, вечно они там. И, конечно, дерутся.
- У меня и сестра сорванцом была, - продолжал вспоминать Джим. -
Любому в команде по шее надавать могла. А шарики лучше нее никто не
метал. Метров с четырех попадала, и это при том, что с нижнего замаха
бросала.
Гарри поднял голову.
-Я и не знал, что у тебя есть сестра. А что с ней сталось?
- Не знаю.
- Не знаешь?
- Нет. Смешно сказать - хотя смешного-то в этом мало. Какое-то
непонятное стечение обстоятельств. - То есть как, ты не знаешь о ее
судьбе? - Гарри даже отложил карандаш.
- Могу рассказать, как все было. Звали ее Мэй, годом старше меня.
Спали мы на кухне, каждый на своей койке. Лет в четырнадцать Мэй
завесила угол простыней, чтоб было где переодеваться. Кокетничать
начала. Сидит, бывало, на крыльце с девчонками и, как мальчишки мимо
идут, прыскает со смеху. Волосы у нее - ровно соломенные. Наверное,
была недурна собой. Однажды я гонял с ребятами мяч на пустыре - там
сейчас банк - прихожу домой, а мать и говорит: "Ты не видел на крыльце
Мэй?" "Не видел",-говорю. Скоро и отец заявился. И тоже: "Где
Мэй?"-спрашивает. Мать говорит, не пришла еще. Любопытно, Гарри, как
сейчас все в памяти оживает. Помню все: и кто что говорил, и кто как
выглядел. Ужинать долго не садились, отец чернее тучи, подбородок у
него выщелкнулся. "Подавай на стол,- кричит матери.- А Мэй совсем от
рук отбилась. Думает, взрослая стала, так ее уж и выпороть нельзя". А у
мамы глаза голубые-голубые, в ту минуту аж белыми сделались. Поужинали,
отец у плиты уселся. А сам все больше ярится. Мать рядом села. Я лег
спать. Вижу, мать чуток от отца отвернулась, губами шевелит. Небось,
молится. Она католичка, а отец церковь не признавал. Сидит и все
грозит, что он с Мэй шкуру спустит, когда она вернется. Часов в
одиннадцать и они ушли в спальню, но свет на кухне оставили. И долго
еще разговаривали, мне слышно было. Раза два ночью я просыпался,
смотрю, а мать из спальни выглядывает. И глаза у нее - ровно камушки
белые. Джим отвернулся от окна, присел на кровать. Гарри карандашом
ковырял стол. - Наутро проснулся, на дворе солнышко, а на кухне все
свет горит. Свет посреди бела дня - на душе как-то одиноко делается.
Вышла из спальни мать, разожгла плиту. Лицо застыло, взгляд
остановился. Потом и отец вышел. Вид такой, будто его только что меж
глаз двинули - точно пьяный. Ни слова не сказал. Только уходя на
работу, бросил: "Загляну в полицейский участок. Может, ее задавило".
Ну, я в школу, оттуда прямо домой. Мать говорит, спроси девчонок, вдруг
кто видел Мэй. А уж к тому времени все соседи знали, что Мэй пропала.
Девчонки говорят, не видели Мэй. А сами со страху трясутся. Вернулся
отец. Заходил по дороге домой в полицию, там записали приметы, сказали,
что будут смотреть в оба. Тот вечер прошел, как и предыдущий. Отец с
матерью сидели рядышком, только отец уже не кричал и не ругался. Снова
свет на ночь не выключали. На следующий день старик мой снова в полицию
пошел. Они местных ребятишек опросили, прислали человека, он с матерью
поговорил, заверил, что будут искать. Вот и все. Больше о Мэй мы не
слышали.
Гарри ткнул карандашом и сломал.
- Может, она с кем из парней постарше гуляла, взяли да убежали.
- Не знаю. Подружки не стали бы скрывать.
- Ну, а как, по-твоему, что с ней могло приключиться?
- Понятия не имею. Исчезла, как сквозь землю провалилась. А через
два года еще одна, Берта Райли, так же точно пропала. - Джим погладил
ладонью подбородок.
- Может, мне показалось, но мать с той поры стала еще тише и
незаметнее. Делала все, как машина, почти не разговаривала. Глаза
какие-то тусклые, мертвые. А зато старик мой совсем взбесился. Где
попало кулаки в ход пускал. Пошел работать, мастера избил. Три месяца в
тюрьме отсидел.
Гарри выглянул в окно. Вдруг он положил карандаш и поднялся.
- Пошли. Отведу тебя сейчас, а то с тобой я так никогда доклад не
напишу. Вернусь - докончу.
Джим подошел к батарее, снял две пары еще не просохших носков.
Свернул, сунул в пакет.
- Высушу где-нибудь в другом месте, - решил он.
Гарри надел шляпу, сложил недописанный доклад, положил в карман.
- Здесь ничего не оставляю, - пояснил он. - Легавые сюда нет-нет
да наведываются. - Вышел, запер дверь.
Они шли деловыми кварталами, потом жилыми районами. Дошли до
старых особняков - каждый со своим двориком. Гарри свернул на одну из
дорожек.
- Пришли. Вот за этим домом.
По гравийной тропке обогнули особняк, за ним оказался еще один -
совсем маленький, свежевыкрашенный. Гарри подошел к двери, поманил
Джима.
В домике была лишь одна большая комната и кухонька. В комнате
стояло шесть железных коек, заправленных солдатскими одеялами; на двух
лежали люди, а третий крупный мужчина с лицом боксера-интеллектуала -
одним пальцем печатал что-то на машинке.
Он вскинул голову, когда Гарри открыл дверь, поднялся, шагнул
навстречу
- Привет, Гарри, - улыбнулся он. - С чем пришел?
- Вот, привел Джима Нолана,- объяснил Гарри Помнишь? О нем
позавчера речь шла. Познакомься, Джим, это Мак.
Мак снова улыбнулся.
- Очень приятно, Джим.
- Ты, Мак, за парнем присмотри. К делу пристрой. А я пошел, мне
доклад дописывать. - Гарри обернулся, помахал рукой лежавшим. - До
встречи, ребята.
Дверь за ним закрылась. Джим оглядел комнату: голые, дощатые
стены; единственный стул подле пишущей машинки. На кухне, судя по
запаху, готовили тушенку. Джим посмотрел на Мака: широкие плечи,
длинные руки, широкоскулое, гладкощекое, как у шведа, лицо; губы сухие,
потрескавшиеся. Он ответил Джиму не менее испытующим взглядом. Потом
вдруг сказал:
- Жаль, что мы не собаки. Обнюхали бы друг друга, сразу б поняли -
Друг или враг. Гарри о тебе хорошо отзывался, а ему можно верить.
Познакомься-ка с ребятами. Этот, с бледным лицом, - Дик, парень боевой,
особенно с женщинами. От него и нам кое-что перепадает.
Бледный черноволосый парень на койке улыбнулся и приветственно
помахал.
- Видишь, какой красавчик? - не унимался Мак. Мы его зовем
Дик-сердцеедик. Он дамам про рабочий класс рассказывает, а они ему -
торты с розовой глазурью дарят. Верно, Дик?
- Да пошел ты к черту,- добродушно отмахнулся тот.
Мак взял Джима под руку и повернул к другой койке. Там лежал
человек, возраст его определить было невозможно. Лицо - точно сушеная
груша, нос расплющен, челюсть перекошена.
- Это - Джой, - представил Мак.- Он у нас ветеран, верно, Джой?
- Верняк! - отрезал Джой. В глазах у него вспыхнул огонек, но тут
же потух. Голова дернулась, раз, другой, Он открыл было рот - видно,
хотел что-то добавить, но лишь повторил: - Верняк! - И сказал так
убежденно, будто ставил точку в споре. Погладил одной рукой другую.
Джим заметил, что руки у него в желваках и шрамах.
Мак пояснил;
- Джой руки не подает. У него все кости переломаны. И пожимать
руку больно.
Вновь вспыхнул огонек в глазах у Джоя.
- А все почему? - хрипло выкрикнул Джой. - Потому что били меня,
вот почему! Наручниками к столбу прицелили и давай по голове лупить! И
лошадьми меня давили! - и совсем перейдя на вопль. - Живого места на
мне нет, правда, а, Мак?
- Чистая правда, Джой.
- А все ж таки не согнули меня, нет? Меня били, я им в лицо "Суки
вы!" кричал.
- Чистая правда, Джой. Помалкивай ты побольше, поменьше бы шишек
схлопотал.
- Моими же руками в наручниках мне голову разбивали, и ногами
топтали, и лошадям под копыта бросили. Вся рука, вон, переломана. А я
все свое! - истошно вопил Джой. - Правда, Мак?
Мак нагнулся, похлопал его по плечу.
- Правда, Джой, правда. Тебя никто не в силах усмирить.
- Верняк!-кивнул Джой, и огонек в глазах потух.
- Иди-ка сюда, Джим,- Мак повел его в другой угол, где на
маленьком столике стояла пишущая машинка.
- Печатать умеешь?
- С грехом пополам.
- Слава богу! Вот тебе и работа. - Мак перешел на шепот.- Ты Джою
не удивляйся. Он чуток не в себе. Уж очень часто его по голове били. Мы
его как можем поддерживаем, уберегаем.
- Мой старик такой же был, - сказал Джим. - Однажды нашел его на
улице - кружит и кружит на одном месте. Я его чуть не за руку повел.
Какая-то сволочь его по уху двинула кастетом. И у него, видно,
нарушилась ориентация.
- Хорошо, теперь послушай, - прервал его Мак. Вот письмо, здесь
наши принципы изложены. В машинку пять листов заложено. А нам нужно
двадцать экземпляров. Не хочешь заняться, пока я ужин сварганю?
- О чем речь! - согласился Джим.
- Бей посильнее, копирка старая, истертая. - Мак пошел на кухню и
оттуда позвал. - Дик, давай-ка лук почисть, если, конечно, выдержишь.
Дик поднялся, аккуратно закатал рукава по локоть и пошел за Маком.
Едва Джим начал медленно и натужно печатать, как Джой слез с койки
и подошел.
- Кто производит товары? - требовательно спросил он.
- Как кто? Рабочие! - ответил Джим.
Лицо у Джоя сделалось по-лисьи хитрым, многозначительным и
заговорщицким.
- А кому достается прибыль?
- Тем, кто вложил в производство деньги.
Джой взорвался:
- Но ведь они ничего не производят! Какое право они имеют на
прибыль?!
Из кухни выглянул Мак, подошел, держа в руках половник.
- Послушай-ка, Джой, - сказал он. - Наших ребят агитировать не
надо. Господи, сколько ж врем
...Закладка в соц.сетях
