Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...сть — за
восемь и заставлять все громко говорить и повторять. Уже измотанному
человеку это нелегко. Или сделать два рупора из картона и вместе с пришедшим
товарищем следователем, подступая к арестанту вплотную, кричать ему в оба
уха: "Сознавайся, гад!" Арестант оглушается, иногда теряет слух. Но это
неэкономичный способ, просто следователям в однообразной работе тоже хочется
позабавиться, вот и придумывают кто во что горазд.
11. [Щекотка]. — тоже забава. Привязывают или придавливают руки и ноги и
щекочут в носу птичьим пером. Арестант взвивается, у него ощущение, будто
сверлят в мозг.
12. [Гасить папиросу] о кожу подследственного (уже названо выше).
13. [Световой] способ. Резкий круглосуточный электрический свет в камере
или боксе, где содержится арестант, непомерная яркая лампочка для малого
помещения и белых стен (электричество, сэкономленное школьниками и
домохозяйками!). Воспаляются веки, это очень больно. А в следственном
кабинете на него снова направляют комнатные прожектора.
14. Такая придумка. Чеботарёва в ночь под 1 мая 1933 года в Хабаровском
ГПУ всю ночь, [двенадцать] часов — не допрашивали, нет: — [водили] на
допрос! Такой-то — руки назад! Вывели из камеры, быстро вверх по лестнице,
в кабинет к следователю. Выводной ушел. Но следователь не только не задав ни
единого вопроса, а иногда не дав Чеботарёву и присесть, берёт телефонную
трубку: заберите из 107-го! Его берут, приводят в камеру. Только он лег на
нары, гремит замок: Чеботарёв! На допрос! Руки назад! А там: заберите из
107-го!
Да вообще методы воздействия могут начинаться задолго до следственного
кабинета.
15. Тюрьма начинается с [бокса], то есть ящика или шкафа. Человека,
только что схваченного с воли, еще в лёте его внутреннего движения, готового
выяснять, спорить, бороться,-- на первом же тюремном шаге захлопывают в
коробку, иногда с лампочкой и где он может сидеть, иногда темную и такую,
что он может только стоять, еще и придавленный дверью. И держат его здесь
несколько часов, полусуток, сутки. Часы полной неизвестности! — может, он
замурован здесь на всю жизнь? Он никогда ничего подобного в жизни не
встречал, он не может догадаться! Идут эти первые часы, когда всё в нём еще
горит от неостановленного душевного вихря. Одни падают духом — и вот тут-то
делать им первый допрос! Другие озлобляются — тем лучше, они сейчас
оскорбят следователя, допустят неосторожность — и легче намотать им дело.
16. Когда не хватало боксов, делали еще и так. Елену Струтинскую в
новочеркасском НКВД посадили на шесть суток в коридоре на табуретку — так,
чтобы она ни к чему не прислонялась, не спала, не падала и не вставала. Это
на шесть суток! А вы попробуйте просидите шесть часов!
Опять-таки в виде варианта можно сажать заключённого на высокий стул,
вроде лабораторного, так чтоб ноги его не доставали до пола, они хорошо
тогда затекают. Дать посидеть ему часов 8-10.
А то во время допроса, когда арестант весь на виду, посадить его на
обыкновенный стул, но вот как: на самый кончик, на ребрышко сидения (еще
вперед! еще вперед!), чтоб он только не сваливался, но чтоб ребро больно
давило его весь допрос. И не разрешать ему несколько часов шевелиться.
Только и всего? Да, только и всего. Испытайте!
17. По местным условиям бокс может заменяться [дивизионной ямой], как это
было в Гороховецких армейских лагерях во время Великой Отечественной войны.
В такую яму, глубиною три метра, диаметром метра два, арестованный
сталкивался, и там несколько суток под открытым небом, часом и под дождем,
была для него и камера и уборная. А триста граммов хлеба и воду ему туда
спускали на веревочке. Вообразите себя в этом положении, да еще только что
арестованного, когда в тебе всё клокочет.
Общность ли инструкций всем Особым Отделам Красной Армии или сходство их
бивуачного положения привели к большой распространенности этого приема. Так,
в 36-й мотострелковой дивизии, участнице Халхин-Гола, стоявшей в 1941 году в
монгольской пустыне, свежеарестованному, ничего не объясняя, давали
(начальник Особого Отдела Самулёв) в руки лопату и велели копать яму точных
размеров [могилы] (уже пересечение с методом психологическим!). Когда
арестованный углублялся больше, чем по пояс, копку приостанавливали, и
велели ему садиться на дно: голова арестованного уже не была при этом видна.
Несколько таких ям охранял один часовой, и казалось вокруг всё пусто. *(13)
В этой пустыне подследственных держали под монгольским зноем непокрытых, а в
ночном холоде неодетых, безо всяких пыток — зачем тратить усилия на пытки?
Паёк давали такой: в сутки [сто граммов хлеба] и [один стакан воды].
Лейтенант Чульпенёв, богатырь, боксер, двадцати одного года, высидел так
МЕСЯЦ. Через десять дней он кишел вшами. Через пятнадцать дней его первый
раз вызвали на следствие.
18. Заставить подследственного [стоять на коленях] — не в каком-то
переносном смысле, а в прямом: на коленях и чтоб не присаживался на пятки, а
в спину ровно держал. В кабинете следователя или в коридоре можно заставить
так стоять 12 часов, и 24 и 48. (Сам следователь может уходить домой, спать,
развлекаться, это разработанная система: около человека на коленях
становиться пост, сменяются часовые. *(14) Кого хорошо так ставить? Уже
надломленного, уже склоняющегося к сдаче. Хорошо ставить так женщин. --
Иванов-Разумник сообщает о варианте этого метода: поставив молодого
Лордкипанидзе на колени, следователь измочился ему в лицо! И что же? Не
взятый ничем другим, Лордкипанидзе был этим сломлен. Значит, и на гордых
хорошо действует...
19. А то так просто заставить [стоять]. Можно, чтоб стоял только во время
допросов, это тоже утомляет и сламывает. Можно во время допросов и сажать,
но чтоб стоял от допроса до допроса (выставляется пост, надзиратель следит,
чтобы не прислонялся к стене, а если заснет и грохнется — пинать его и
поднимать). Иногда и суток выстойки довольно, чтобы человек обессилел и
показал что угодно.
20. Во всех этих выстойках по 3-4-5 суток обычно [не дают пить].
Всё более становится понятной [комбинированность] приемов психологических
и физических. Понятно также, что все предшествующие меры соединяются с
21. [Бессонницей], совсем не оцененною Средневековьем: оно не знало об
узости того диапазона, в котором человек сохраняет свою личность. Бессонница
(да еще соединенная с выстойкой, жаждой, ярким светом, страхом и
неизвестностью — что' твои пытки!?) мутит разум, подрывает волю, человек
перестает быть своим "я". ("Спать хочется" Чехова, но там гораздо легче, там
девочка может прилечь, испытать перерывы сознания, которые и за минуту
спасительно освежают мозг). Человек действует наполовину бессознательно или
вовсе бессознательно так что за его показания на него уже нельзя
обижаться... *(15)
Так и говорилось: "Вы [[не откровенны]] в своих показаниях, [[поэтому]]
вам не разрешается спать!" Иногда для утонченности не ставили, а сажали на
мягкий диван, особенно располагающий ко сну (дежурный надзиратель сидел
рядом на том же диване и пинал при каждом зажмуре). Вот как описывает
пострадавший (еще перед тем отсидевший сутки в клопяном боксе) свои ощущения
после пытки: "Озноб от большой потери крови. Пересохли оболочки глаз, будто
кто-то перед самыми глазами держит раскаленное железо. Язык распух от жажды,
и как ёж колет при малейшем шевелении. Глотательные спазмы режут горло."
*(16)
Бессонница — великое средство пытки и совершенно не оставляющее видимых
следов, ни даже повода для жалоб, разразись завтра невиданная инспекция.
*(17) "Вам спать не давали? Так здесь же [[не санаторий]]! Сотрудники тоже с
вами вместе не спали" (да днем отсыпались). Можно сказать, что бессонница
стала универсальным средством в Органах, из разряда пыток она перешла в
самый [распорядок] госбезопасности и потому достигалась наиболее дешевым
способом, без выставления каких-то там постовых. Во всех следственных
тюрьмах нельзя спать ни минуты от подъема до отбоя (в Сухановке и еще
некоторых для этого койка убирается на день в стену, в других — просто
нельзя лечь и даже нельзя сидя опустить веки). А главные допросы — все
ночью. И так автоматически: у кого идет следствие, не имеет времени спать по
крайней мере пять суток в неделю (в ночь на воскресенье и на понедельник
следователи сами стараются отдыхать).
22. В развитие предыдущего — [[следовательский конвейер]]. Ты не просто
не спишь, но тебя трое-четверо суток непрерывно допрашивают сменные
следователи.
23. Клопяной бокс, уже упомянутый. В темном дощаном шкафу разведено
клопов сотни, может быть тысячи. Пиджак или гимнастерку с сажаемого снимают,
и тотчас на него, переползая со стен и падая с потолка, обрушиваются
голодные клопы. Сперва он ожесточенно борется с ними, душит на себе, на
стенах, задыхается от их вони, через несколько часов ослабевает и безропотно
даёт себя пить.
24. [Карцеры]. Как бы ни было плохо в камере, но карцер всегда хуже её,
оттуда камера всегда представляется раем. В карцере человека изматывают
голодом и обычно [холодом] (в Сухановке есть и [горячие] карцеры). Например,
лефортовские карцеры не отапливаются вовсе, батареи обогревают только
коридор и в этом "обогретом" коридоре дежурные надзиратели ХОДЯТ в валенках
и телогрейке. Арестанта же раздевают до белья, а иногда до одних кальсон и
он должен в неподвижности (тесно) пробыть в карцере сутки-трое-пятеро
(горячая баланда только на третий день). В первые минуты ты думаешь: не
выдержу и часа. Но каким-то чудом человек высиживает свои пять суток, может
быть, приобретая и болезнь на всю жизнь.
У карцеров бывают разновидности: сырость, вода. Уже после войны Машу Г. в
черновицкой тюрьме держали босую два часа [по щиколотки в ледяной воде] --
признавайся! (Ей было восемнадцать лет, как еще жалко свои ноги и сколько
еще с ними жить надо!).
25. Считать ли разновидностью карцера [запирание стоя в нишу]? Уже в 1933
году в Хабаровском ГПУ так пытали С. А. Чеботарёва: заперли голым в бетонную
нишу так, что он не мог подогнуть колен, ни расправить и переместить рук, ни
повернуть головы. Это не всё! Стала капать на макушку холодная вода (как
хрестоматийно!..) и разливаться по телу ручейками. Ему, разумеется не
объявили, что это все только на двадцать четыре часа. Страшно это, не
страшно, — но он потерял сознание, его открыли на завтра как бы мертвым, он
очнулся в больничной постели. Его приводили в себя нашатырным спиртом,
кофеином, массажем тела. Он далеко не сразу мог вспомнить — откуда он
взялся, что было накануне. На целый месяц он стал негоден даже для допросов.
(Мы смеем предположить, что эта ниша и капающее устройство было сделано не
для одного ж Чеботарёва. В 1949-м мой днепропетровец сидел в похожем, правда
без капанья. Между Хабаровском и Днепропетровском да за 16 лет допустим и
другие точки?)
26. [Голод] уже упоминался при описании комбинированного воздействия. Это
не такой редкий способ: признание из заключённого выголодить. Собственно,
элемент голода, также как и использование ночи, вошел во всеобщую систему
воздействия. Скудный тюремный паёк, в 1933 невоенном году — 300 грамм, в
1945 на Лубянке — 450, игра на разрешении и запрете передач или ларька --
это применяется сплошь ко всем, это универсально. Но бывает применение
голода обостренное: вот так, как продержали Чульпенёва месяц на ста граммах
— и потом перед ним, приведённым из ямы, следователь Сокол ставил котелок
наваристого борща, клал полбуханки белого хлеба, срезанного наискосок
(кажется, какое значение имеет, как срезанного? — но Чульпенёв и сегодня
настаивает: уж очень заманчиво было срезано) — однако, не накормил ни разу.
И как же это все старо, феодально, пещерно! Только та и новинка, что
применено в социалистическом обществе! — о подобных приемах рассказывают и
другие, это часто. Но мы опять передадим случаи с Чеботарёвым, потому что он
комбинированный очень. Посадили его на 72 часа в следовательском кабинете и
единственное, что разрешали — вывод в уборную. В остальном не давали: ни
есть, ни пить (рядом вода в графине), ни спать. В кабинете находилось всё
время три следователя. Они работали в три смены. Один постоянно (и молча,
ничуть не тревожа подследственного!) что-то писал, второй спал на диване,
третий ходил по комнате и как только Чеботарёв засыпал, тут же бил его.
Затем они менялись обязанностями. (Может их самих за неуправность перевели
на казарменное положение?) И вдруг принесли Чеботарёву обед: жирный
украинский борщ, отбивную с жареной картошкой и в хрустальном графине
красное вино. Но всю жизнь имея отвращение к алкоголю, Чеботарёв не стал
пить вина, как ни заставлял его следователь (а слишком заставлять не мог,
это уже портило игру). После обеда ему сказали: "А теперь подписывай, что'
ты [показал при двух свидетелях]"! — т.е., что молча было сочинено при
одном спавшем и одном бодрствующем следователе. С пер страницы Чеботарёв
увидел, что со всеми видными японскими генералами он был запросто и ото всех
получил шпионское задание. И он стал перечеркивать страницы. Его избили и
выгнали. А взятый вместе с ним другой КВЖД-инец Благинин всё то же пройдя,
выпил вино, в приятном опьянении подписал — и был расстрелян. (Три дня
голодному что' такое единая рюмка! а тут графин).
27. [Битьё], не оставляющее следов. Бьют и резиной, бьют и колотушками и
мешками с песком. Очень больно, когда бьют по костям, например,
следовательским сапогом по голени, где кость почти на поверхности. Комбрига
Карпунича-Бравена били 21 день подряд. (Сейчас говорит: "и через 30 лет все
кости болят и голова"). Вспоминая своё и по рассказам он насчитывает 52
приема пытки. Или вот еще как: зажимают руки в специальном устройстве --
так, чтобы ладони подследственного лежали плашмя на столе — и тогда бьют
ребром линейки по суставам — можно взвопить! Выделять ли из битья особо --
выбивание зубов? (Карпуничу выбили восемь). *(18) — Как всякий знает, удар
кулаком в солнечное сплетение перехватывая дыхание, не оставляет ни малейших
следов. Лефортовский полковник Сидоров же после войны применял вольный удар
галошей по свисающим мужским придаткам (футболисты, получившие мячом в пах,
могут этот удар оценить). С этой болью нет сравнения, и обычно теряется
сознание. *(19)
28. В Новоросиийском НКВД изобрели машинки для зажимания ногтей. У многих
новороссийских потом на пересылках видели слезшие ногти.
29. А [смирительная рубашка]?
30. А [перелом позвоночника]? (Всё то же хабаровское ГПУ, 1933 год).
31. А [взнуздание] ("[ласточка]")? Это — метод сухановский, но и
архангельская тюрьма знает его (следователь Ивков, 1940 г.). Длинное суровое
полотенце закладывается тебе через рот (взнуздание), а потом через спину
привязывается концами к пяткам. Вот так колесом на брюхе с хрустящей спиной
без воды и еды полежи суточек двое. *(20)
Надо ли перечислять дальше? Много ли еще перечислять? Чего не изобретут
праздные, сытые, бесчувственные?..
Брат мой! Не осуди тех, кто так попал, кто оказался слаб и подписал
лишнее... Не кинь в них камень.
Но вот что. Ни этих пыток, ни даже самых "легких" приемов не нужно, чтобы
получить показания из большинства, чтобы в железные зубы взять ягнят
неподготовленных и рвущихся к своему теплому очагу. Слишком неравно
соотношение сил и положений.
О, в каком новом виде, изобилующем опасностями, — подлинными
африканскими джунглями представляется нам из следовательского кабинета наша
прошлая прожитая жизнь! А мы считали её такой простой!
Вы, [А], и друг ваш [Б], годами друг друга зная и вполне друг другу
доверяя, при встречах смело говорили о политике малой и большой. И никого не
было при этом. И никто не мог вас подслушать. И вы не донесли друг на друга,
отнюдь.
Но вот вас, [А], почему-то наметили, выхватили из стада за ушки и
посадили. И почему-нибудь, ну может быть не без чьего-то доноса на вас, и не
без вашего перепуга за близких, и не без маленькой бессонницы, и не без
карцерочка, вы решили на себя махнуть рукой, но уж других не выдавать ни за
что! И в четырех протоколах вы признали и подписали, что вы, — заклятый
враг советской власти, потому что рассказывали анекдоты о вожде, желали
вторых кандидатов на выборах, и заходили в кабину, чтобы вычеркнуть
единственного, да не было чернил в чернильнице, а еще на вашем приемнике был
16-метровый диапазон и вы старались через глушение что-нибудь расслышать из
западных передач. Вам [десятка] обеспечена, однако рёбра целы, воспаления
легких пока нет, вы никого не продали и кажется умно выкрутились. Уже вы
высказываете в камере, что наверно следствие ваше подходите к концу.
Но чу! Неторопливо любуясь своим почерком, следователь начинает заполнять
протокол N 5. Вопрос: были ли вы дружны с [Б]? Да. Откровенны с ним в
политике? Нет, нет, я ему не доверял. Но вы часто встречались? Не очень. Ну,
как же не очень? По показаниям соседей он был у вас только за последний
месяц — такого-то, такого-то, и такого-то числа. Был? Ну, может быть. При
этом замечено, что, как всегда, вы не выпивали, не шумели, разговаривали
очень тихо, не слышно было в коридор. (Ах, выпивайте, друзья! бейте бутылки!
материтесь погромче! — это делает вас благонадежными!) — Ну, так что ж
такого? — И вы тоже у него были, вот вы по телефону сказали: мы тогда
провели с тобой такой содержательный вечер. Потом вас видели на перекрестке
— вы простояли с ним полчаса на холоде, и у вас были хмурые лица,
недовольные выражения, вот вы кстати даже сфотографированы во время этой
встречи. (Техника агентов, друзья мои, техника агентов!) Итак — [о чём] вы
разговаривали при этих встречах?
О чём?!.. Это сильный вопрос! Первая мысль — вы забыли, о чём вы
разговаривали. Разве вы обязаны помнить? Хорошо, забыли первый разговор. И
второй тоже? И третий тоже? И даже — содержательный вечер? И — на
перекрестке. И разговоры с [В].? И разговоры с [Г].? Нет, думаете вы,
"забыл" — это не выход, на этом не продержишься. И ваш сотрясенный арестом,
защемленный страхом, омутненный бессоницей и голодом мозг ищет: как бы
изловчиться поправдоподобней и перехитрить следователя.
О чём?!.. Хорошо, если вы разговаривали о хоккее (это во всех случаях
самое спокойное, друзья!), о бабах, даже и о науке — тогда можно повторить
(наука — недалека от хоккея, только в наше время в науке все засекречено, и
можно схватить по Указу о разглашении). А если на самом деле вы говорили о
новых арестах в городе? О колхозах? (и, конечно, плохо, ибо кто ж о них
говорит хорошо?). О снижении производственных расценок? Вот вы хмурились
полчаса на перекрестке — о чём вы там говорили?
Может быть, [Б] арестован (следователь уверяет вас, что — да, и уже дал
на вас показания, и сейчас его ведут на очную ставку). Может быть,
преспокойно сидит дома, но на допрос его выдернут и оттуда и сличат у него:
о чём вы тогда хмурились на перекрестке?
Сейчас-то, поздним умом, вы поняли: жизнь такая, что всякий раз,
расставаясь, вы должны были уговориться и четко запомнить: [о чём бишь мы
сегодня говорили]? Тогда при любых допросах ваши показания сойдутся. Но вы
не договорились? Вы всё-таки не представляли, какие это джунгли.
Сказать, что вы договаривались поехать на рыбалку? А Б скажет, что ни о
какой рыбалке речи не было, говорили о заочном обучении. Не облегчив
следствия, вы только туже закрутите узел: о чём? о чём? о чём?
У вас мелькает мысль — удачная? или губительная? — надо рассказать как
можно ближе к тому, что на самом деле было (разумеется, сглаживая всё острое
и опуская всё опасное) — ведь говорят же, что надо лгать всегда поближе к
правде. Авось, и [Б] так же догадается, расскажет что-нибудь около этого,
показания в чём-то совпадут, и от вас отвяжутся.
Через много лет вы поймете, что это была совсем неразумная идея, и что
гораздо правильней играть неправдоподобного круглейшего дурака: не помню ни
дня своей жизни, хоть убейте. Но вы не спали трое суток. Вы еле находите
силы следить за собственной мыслью и за невозмутимостью своего лица. И
времени вам на размышление — ни минуты. И сразу два следователя (они любят
друг к другу в гости ходить) упёрлись в вас: о чём? о чём? о чём?
И вы даёте показание: о колхозах говорили (что не всё еще налажено, но
скоро наладится). О понижении расценок говорили... Что именно говорили?
Радовались, что понижают? Но нормальные люди так не могут говорить, опять
неправдоподобно. Значит, чтобы быть вполне правдоподобным: немножко
жаловались, что немножко прижимают расценками.
А следователь пишет протокол сам, он переводит на [свой] язык: в эту нашу
встречу мы клеветали на политику партии и правительства в области заработной
платы.
И когда-нибудь [Б] упрекнет вас: эх, растяпа, а я сказал — мы о рыбалке
договаривались...
Но вы хотели быть хитрее и умнее вашего следователя! У вас быстрые
изощренные мысли! Вы интеллигенты! И вы перемудрили...
В "Преступлении и наказании" Порфирий Петрович делает Раскольникову
удивительно тонкое замечание, его мог изыскать только тот, кто сам через эти
кошки-мышки прошел — что, мол, с вами, интеллигентами, и версии своей мне
строить не надо, — вы сами её построите и мне готовую принесете. Да, это
так! Интеллигентный человек не может отвечать с прелестной бессвязностью
чеховского "злоумышленника". Он обязательно постарается всю историю, в
которой его обвиняют, построить как угодно лживо, но — связно.
А следователь-мясник не связности этой ловит, а только две-три фразочки.
Он-то знает, что почем. А мы — ни к чему не подготовлены!..
Нас просвещают и готовят с юности — к нашей специальности; к
обязанностям гражданина; к воинской службе; к уходу за своим телом; к
приличному поведению; даже и к пониманию изящного (ну, это не очень). Но ни
образование, ни воспитание, ни опыт ничуть не подводят нас к величайшему
испытанию жизни: к аресту ни за что и к следствию ни о чём. Романы, пьесы,
кинофильмы (самим бы их авторам испить чашу ГУЛага!) изображают нам тех, кто
может встретиться в кабинете следователя, рыцарями истины и человеколюбия,
отцами родными. — О чём только не читают нам лекций! и даже загоняют на
них! — но никто не прочтет лекции об истинном и расширительном смысле
уголовных кодексов, да и сами кодексы не выставлены в библиотеках, не
продаются в киосках, не попадаются в руки беспечной юности.
Почти кажется сказкой, что где-то, за тремя морями, подследственный может
воспользоваться помощью адвоката. Это значит, в самую тяжелую минуту борьбы
иметь подле себя светлый ум, владеющий всеми законами!
Принцип нашего следствия еще и в том, чтобы лишить подследственного даже
знания законов.
Предъявляется обвинительное заключение... (кстати: "Распишитесь на нём"
"Я с ним не согласен" "Распишитесь" "Но я ни в чём не виноват!")... вы
обвиняетесь по статьям 58-10 часть 2 и 58-11 уголовного кодекса РСФСР.
Распишитесь! — Но что гласят эти статьи? Дайте прочесть кодекс! У меня его
нет. — Так достаньте у начальника отдела! — У него его тоже нет.
Расписывайтесь! — Но я прошу его показать! — Вам не положено его
показывать, он пишется не для вас, а для нас. Да он вам и не нужен, я вам
так объясню: эти статьи — как раз всё то, в чём вы виноваты. Да ведь вы
сейчас распишитесь не в том, что вы согласны, а в том, что прочли, что
обвинение предъявлено вам.
В какой-то из бумажонок вдруг мелькает новое сочетание букв: УПК. Вы
настораживаетесь: чем отличается УПК от УК? Если вы попали в минуту доброго
расположения следователя, он объяснит вам: Уголовно-Процессуальный кодекс.
Как? Значит, даже не один, а целых два полных кодекса остаются вам
неизвестными в то самое время, когда по их правилам над вами началась
расправа?!
...С тех пор прошло десять лет, потом пятнадцать. Поросла густая трава на
могиле моей юности. Отбыт был и срок, и даже бессрочная ссылка. И нигде --
ни в "культурно-воспитательных" частях лагерей, ни в районных библиотеках,
ни даже в средних городах, — нигде я в глаза не видел, в руках не держал,
не мог купить, достать и даже СПРОСИТЬ кодекса советского права! *(21) И
сотни моих знакомых арестантов, прошедшие следствие, суд, да еще и не
единожды, отбывшие лагеря и ссылку — никто из них тоже кодекса не видел и в
руках не держал!
И только когда оба кодекса уже кончали последние дни своего
тридцатипятилетнего существования и должны были вот-вот замениться новыми,
— только тогда я увидел их, двух братишек беспереплетных: УК и УПК, на
прилавке в московском метро (решили спустить их за ненадобностью).
И теперь я с умилением читаю. Например, УПК:
статья 136 — Следователь не имеет права домогаться показания или
сознания обвиняемого путем насилия и угроз. (Как в воду смотрели!)
статья 111 — Следователь обязан выяснить обстоятельства, также и
оправдывающие обвиняемого, также и смягчающие его вину.
("Но я устанавливал советскую власть в Октябре!.. Я расстреливал
Колч
...Закладка в соц.сетях
