Жанр: Драма
Наставники
...не сделать небольшое вступление. Я хочу подарить нашему
колледжу - нашей великолепной библиотеке - экземпляр моей последней книги.
Надеюсь, я не ошибусь, предположив, что члены Совета уже успели ее купить?
Надеюсь, вы купили ее, Браун? Надеюсь, вы купили ее, Кроуфорд?
Он неловко поднялся с кресла и положил книгу перед Деспардом-Смитом.
- Пока нет, - сказал Кроуфорд, - но я видел одну или две рецензии.
- Да-да, рецензии, - немного растерянно проговорил Гей. - Но в этих
первых рецензиях не чувствуется, знаете ли, истинной заинтересованности...
Его растерянный тон отвлек мои мысли от Винслоу, и я подумал, что
старик по-настоящему волнуется - несмотря на всегдашнюю самоуверенность,
он до сих пор не мог без волнения думать о том, как примут его очередную
работу. И от возраста это чувство не притупилось - наоборот, стало даже
как будто острей.
Через несколько минут началось собрание. Нам надо было обсудить два
вопроса, касающихся церковного прихода, и несколько финансовых. Когда дело
дошло до финансов, Деспард-Смит сказал, что хотел бы выслушать мнение
казначея.
- Не вижу в этом необходимости, - пробормотал Винслоу. Он даже не
поднял головы, не глянул на нас. Зато все члены Совета смотрели на него с
нескрываемым любопытством.
Джего как старший наставник сделал подробный доклад о результатах
экзаменов. Он переходил от предмета к предмету, строго следуя кембриджской
традиции - математика, классическая филология, естественные науки... Члены
Совета знали лишь по десять-пятнадцать студенческих фамилий, но Джего с
таким увлечением говорил о каждом выпускнике, что увлек все собрание.
История. В профессорской стало удивительно тихо.
- ...Хочу обратить внимание коллег на замечательный и вполне
заслуженный успех одного из наших студентов, - гортанно басил Джего. - Мы
знаем, какие серьезные трудности ему пришлось преодолеть, чтобы поступить
в университет. И я уверен, господин председатель, со временем мы будем
гордиться тем, что этот юноша воспитывался в нашем колледже. - Потом, с
усмешкой упомянув о героических усилиях Брауна, который подготовил
Тимберлейка к экзамену, Джего заглянул в свои записи, на мгновение
запнулся и быстрой скороговоркой закончил: - Ну вот, про историков мне
сказать больше нечего. - После этого он сразу же перешел к другому
предмету.
Джего проявил благородство, а может быть, даже милосердие, по я не
понял, как к этому отнесся Винслоу. Он сидел не шевелясь, по-прежнему
опустив голову вниз. Возможно, он просто не слышал, о чем говорилось на
собрании. Сам он упорно молчал, и, когда мы оценивали годовую работу
колледжа, ему пришлось напомнить, что он обязан принять участие в
официальном голосовании.
В час дня, когда мы сделали перерыв, нам подали холодный ленч; но почти
все члены Совета очень проголодались и ели с большим аппетитом. Винслоу
закусывал стоя, повернувшись лицом к окну. Я заметил, что Рой смотрит на
него с горестным сочувствием. За последние две недели он помрачнел еще
сильнее и старательно уклонялся от разговоров с коллегами. Увидев, что он
пристально наблюдает за Винслоу, я почувствовал тревогу; но когда кто-то
предложил ему распить бутылку вина и он отказался, тревога отпустила меня:
я решил, что он в состоянии сдерживаться.
После ленча Джего сделал доклад о предварительных экзаменах. Ему задали
пару вопросов, высказали несколько высокопарных критических замечаний, а
потом поздравили с успехом.
- Разумеется, те молодые люди, чьи работы признаны всего лишь
посредственными, не делают чести нашему колледжу, - подводя итог, сказал
Деспард-Смит. - Однако в общем и целом мы можем считать, что наши питомцы
успешно закончили курс. Я правильно уловил вашу мысль, старший наставник?
- Не совсем, господин председатель. По-моему, мы можем гордиться их
успехами.
- Вы согласны с этим, наставник? - спросил Деспард-Смит Брауна.
- Совершенно согласен, - ответил Браун. - И хочу обратить внимание
коллег на замечательную организационную работу декана.
Меня неожиданно поразило слово "питомцы", и до самого конца собрания,
которое, впрочем, кончилось довольно быстро, я размышлял об изменениях в
нашем языке. Деспард-Смит пользовался лексикой девяностых годов - нынешние
преподаватели сказали бы не "молодые люди", не "питомцы", а "дипломники"
или "выпускники", в то время как сами студенты называли себя в конце
тридцатых годов "парнями" или "ребятами". В нашей профессорской забавно
перемешивались языковые стили разных эпох. Старик Гей, например, говорил
"наверно", когда мы сказали бы "обязательно" или "наверняка" - "так вы
_наверно_ придете завтра в колледж?" - это слово сохранилось вето
лексиконе с семидесятых годов прошлого столетия. Пилброу, стараясь не
отставать от века, пользовался по большей части новейшими речениями, а вот
Деспард-Смит до сих пор сохранял верность стилю девятнадцатого века: он
постоянно повторял "ей же богу", "милейший молодой человек", "сударь мой",
"питомцы". Кроуфорд очень любил выражение "ученые занятия" - так говорили
при Эдуарде VII. Короче, слушая речи членов нашего Совета, можно было
реконструировать при желании лексику самых разных эпох.
Между тем собрание кончилось. Я хотел дождаться Роя и поэтому не
торопился уходить из профессорской. Винслоу неподвижно сидел за столом,
как будто у него не было сил, чтобы встать. Через несколько минут мы
остались в профессорской втроем - Рой, Винслоу и я. Рой не сказал мне ни
слова, даже не посмотрел на меня - он подошел к Винслоу и сел с ним рядом.
- Я всей душой сочувствую Дику, - проговорил он.
- Вы очень добры.
- И вам тоже - потому что вам пришлось сидеть на этом дурацком
собрании. Уж я-то знаю, как это невыносимо в несчастье - быть у всех на
глазах, да еще и слушать о себе людские пересуды.
В голосе Роя звучало неподдельное страдание, и Винслоу удивленно
посмотрел на него.
- Их пересуды гроша ломаного не стоят, но человеку-то хочется, чтобы
его оставили в покое, - с надрывом продолжал Рой. - Так нет же, у нас не
хватает на это благородства! Да я и вообще-то не верю в человеческое
благородство. А вы? Вы верите, Винслоу? Вы знаете, что они все сейчас
думают, знаете? "Ну, теперь-то у него поубавится спеси", - вот что они все
сейчас думают. Они прекрасно помнят, как вы умели их осадить. А теперь
толкуют друг другу, что вы, мол, просто заносчивый грубиян, и ничего
больше. Да только не заслуживают они никакого внимания. Никто из нас не
заслуживает.
Его звонкий голос срывался от лихорадочного возбуждения. Винслоу молча
смотрел на него. Потом сказал:
- Слова людей всегда заслуживают внимания, молодой человек.
- Ну, разумеется! В словах людей всегда есть доля правды - про кого бы
они ни говорили! - Рой расхохотался.
Я уже шел к нему вокруг стола, чтобы хоть как-нибудь, хотя бы силой,
остановить его. Он заговорил о сплетнях про него и Джоан. Я схватил его за
плечо, но он оттолкнул меня. Он сказал, что в трепотне Найтингейла тоже
есть доля правды.
- Хотите знать _всю_ правду? - вскричал Рой. - Мы оба страдаем. Может
быть, вам станет немного легче...
- Успокойтесь, Калверт! - решительно перебил его Винслоу. - Не хочу я
ничего о вас знать.
- Вот поэтому-то я вам все и расскажу! - На столе перед Винслоу лежал
листок чистой бумаги. Рой придвинул его к себе и начал быстро писать. Я
попытался помешать ему. Он выругался и крикнул:
- Отстань, Льюис! Мне надо написать признание! - Он был как в
лихорадке. - Только для Винслоу. - Он написал что-то еще, расписался и с
кривой усмешкой протянул листок казначею.
- У вас был кошмарный день! - воскликнул он. - Храните этот листок, он
всегда подтвердит вам, что люди не стоят никакого внимания!
Рой торопливо попрощался и ушел.
- Н-да, мучительная сцена, - сказал Винслоу.
- Через несколько минут он придет в себя.
- Вот уж никогда не подумал бы, что Калверт способен устроить такое
позорное представление. И это что же - не в первый раз?
Передо мной стояло две задачи - во-первых, по возможности оправдать Роя
и, во-вторых, не навредить Джего. Я открыл Винслоу только часть правды, а
кое-что счел за благо скрыть. Я сказал, что никогда не видел Роя в таком
состоянии. Сказал, что его вспышка просто ошеломила меня. И вместе с тем
объяснил, что Роя измучили страдания ректора - из-за этого-то он,
по-видимому, и сорвался.
- Его считают серьезным ученым, - проговорил Винслоу. - И мне всегда
казалось, что он очень приятный молодой человек - хотя одно время меня,
признаться, несколько смущало его поведение.
- Я уверен, что в его поведении не было ничего недостойного.
- Вы знаете его лучше, чем я, - сказал Винслоу. - Надеюсь, вы правы. И
мне кажется, что вам надо убедить его как следует отдохнуть этим летом.
Винслоу прочитал записку Роя. Потом спросил:
- Так, значит, эти слухи имеют некоторые основания?
- Я ведь не читал его записку, - ответил я. - Но нисколько не
сомневаюсь, что слухи сильно преувеличены. Нельзя забывать, что их
распространяют люди, которых гложет зависть.
- Возможно, - сказал Винслоу. - Вполне возможно. Однако если они
получат это свидетельство, то член Совета Рой Калверт едва ли удержится в
нашем колледже. Его наверняка отсюда выживут.
- И вам этого хочется?
- Я не утверждаю, что мне этого хочется. С ним иногда приятно
поговорить, и многие считают его серьезным ученым - чего никак не скажешь
про некоторых наших коллег. Нет, я не утверждаю, что мне этого хочется. Но
мне, знаете ли, не хочется, чтобы ваш кандидат стал ректором.
- Вы имеете в виду, что если вы обнародуете эту записку, то партия
Джего уменьшится?
- Совершенно верно.
- Я уверен, что вы этого не сделаете, - сказал я.
- Почему же?
- Да потому, что вы знаете, из-за чего Калверту было сегодня так тяжко.
Уже одного этого достаточно...
- А если конкретней?
- Могу и конкретней. Мы оба знаем, что Калверт был сегодня не в себе.
Его истерзало сострадание - он видел, что вы мучаетесь, а другие этому
радуются. Кто, кроме него, отнесся к вам с сочувствием?
- Меня не интересует, сочувствуют мне люди или нет, - отрезал Винслоу.
Тогда я сказал:
- Кто, кроме него, посочувствовал горю вашего сына? Вы прекрасно
знаете, что Калверта очень расстроила его неудача. А кто еще отнесся с
сочувствием к вашему сыну?
Я решил извлечь пользу из его несчастья. Он казался совсем
обессиленным. Он опустил голову и долго молчал. Потом измученно
пробормотал:
- Так что мне с этим делать? - Кивком головы он указал на записку.
- Это уж вы решайте сами, - сказал я.
- Наверно, лучше всего отдать ее вам, - проговорил Винслоу.
Он даже не повернул головы, чтобы посмотреть, как я бросил записку в
камин.
24. СПОР В ЛЕТНИХ СУМЕРКАХ
Распрощавшись с Винслоу, я пошел к Рою. Он лежал у себя в кабинете на
кушетке, умиротворенный и успокоившийся.
- Сильно я всем навредил? - спросил он.
Он был _счастлив_. Меня это, впрочем, ничуть не удивило - я превосходно
изучил все стадии его недуга: они чередовались в неизменной
последовательности. Первая стадия - тоскливая подавленность - продолжалась
обыкновенно несколько недель или даже месяцев; потом ее сменяла вторая,
при которой подавленность перемежалась иногда вспышками лихорадочного
возбуждения, - их-то мы с Роем больше всего и боялись. Возбуждение длилось
недолго и всегда завершалось каким-нибудь неистовым поступком, вроде
сегодняшнего. После этого болезнь отступала, и Рой успокаивался.
Он знал, что следующий приступ начнется только через несколько месяцев.
В первые годы нашей дружбы - ему тогда было чуть больше двадцати -
депрессия мучила его гораздо чаще, чем сейчас. По постепенно промежутки
между приступами удлинялись, и ровное, веселое настроение не покидало его
многие месяцы. Вот и сейчас он понимал, что приступ повторится теперь
очень не скоро.
Я чувствовал себя усталым и угнетенным. Порой мне казалось, что я несу
слишком тяжкое бремя, - да и за какие грехи? Я сказал Рою, что не могу
вечно следить за ним и улаживать его отношения с людьми.
Его терзали угрызения совести. Немного помолчав, он спросил:
- Я здорово навредил Джего?
- Не думаю.
- Как же тебе удалось исправить то, что я натворил? Ты все-таки
удивительно искусный политик.
Я покачал головой.
- Это было нетрудно. Винслоу считает, что на него никто не может
повлиять, но он ошибается.
- Именно.
- Мне, правда, пришлось применить запрещенный прием, а это не
слишком-то приятно. Он ненавидит Джего. Но у него сейчас нет духовных сил
на ненависть: он думает только о сыне.
- Именно, - повторил Рой. - Можно сказать, что мне повезло.
- Я тоже так считаю.
- Я не простил бы себе, если бы помешал Джего пройти в ректоры, -
сказал Рой. - Мне очень хочется загладить свою вину, старина. И уж во
всяком случае, теперь я не доставлю вам всем никаких хлопот.
Вечером Рой заказал бутылку вина, чтобы мы выпили за здоровье Джего.
Льюк спросил его, какое событие он хочет отметить: ему надо было внести
Роев заказ в "Винную книгу". Рой усмехнулся и ответил:
- Я хочу выпить за его здоровье, потому что чуть было не оказал ему
медвежью услугу.
- Вот уж никогда не поверю, что вы способны оказать мне медвежью
услугу! - воскликнул Джего. - Я ведь прекрасно вижу - вы очень по-доброму
ко мне относитесь, хотя и не знаю за что. Может быть, за то, что я не
обижаюсь на вас, когда вы меня передразниваете?
Рой передразнивал Джего не только на вечеринках. Даже в его последней
реплике послышались сентенциозно многозначительные интонации старшего
наставника - их уловили все сидящие за столом, и Деспард-Смит невольно
усмехнулся.
Выходя из профессорской, Артур Браун раздумчиво спросил меня:
- Как вы думаете, что Калверт имел в виду, когда сказал про медвежью
услугу? Последнее время я отношусь к его словам вполне серьезно, или,
говоря иначе, не ищу в них подвоха. А ведь еще два-три года назад почти во
всех его высказываниях таилась какая-то не слишком уместная ирония. Но
теперь я за него не тревожусь. Он стал гораздо уравновешенней. И по-моему,
скоро окончательно остепенится.
Я решил не переубеждать Брауна. Пусть благожелательно и спокойно
размышляет, предвосхищая догадки будущих наставников нашего колледжа, что
же именно означает сегодняшняя запись в "Винной книге", подумалось мне.
Я сказал ему, что на этой неделе попытаюсь разобраться в истории с
Льюком. Фрэнсис Гетлиф вернулся утром в Кембридж, чтобы принять участие в
заседании Совета, и Кэтрин, его жена, пригласила меня да обед - первый раз
после нашей январской размолвки. Я решил не упускать такой возможности: во
время дружеского обеда мне наверняка удастся спокойно рассказать Фрэнсису
об угрозе Найтингейла.
Гетлифы жили в собственном доме на улице Чосера; когда я пришел, они
встретили меня так же радушно, как в былые времена. Фрэнсис принялся
разливать по бокалам херес, и, внимательно посмотрев на него, я лишний раз
убедился, что дома он держится гораздо естественней и проще, чем в
колледже. Передавая жене бокал, он глянул на нее с искренней любовью; от
его чопорной, но нервически напряженной надменности, которую он напускал
на себя, разговаривая с коллегами, не осталось и следа: он показался мне
доброжелательным, спокойным, даже благодушным. А Кэтрин, та просто
лучилась приветливым счастьем.
Детей уже уложили спать. Кэтрин говорила о них с огромным удовольствием
- и в то же время старалась показать мне, что ей новее не хочется утомлять
меня этим разговором. Рассказывая о детях, Кэтрин сидела в кресле с видом
почтенной матроны - и как же сильно отличалась она от той порывистой,
всегда чем-то взволнованной девушки, с которой я встретился десять лет
назад в доме ее отца на Брайенстон-сквер! Меня привел к ним ее брат
Чарльз, мой самый близкий лондонский друг тех лет, и это был первый
великосветский дом, в который я попал.
Когда мы сели за стол, Кэтрин заговорила о своих родных. Давно ли я
видел ее брата? Потом, со спокойной грустью счастливой и уверенной в себе
женщины, она стала вспоминать свою юность и те годы, когда она жила в
поместье своего отца, а мы с Фрэнсисом часто гостили у них.
После обеда мы вышли в садик, расположенный позади их дома. Наползали
сумерки, золотисто-багровое небо постепенно темнело. Теплый воздух был
сладок и ласков. А неподвижно застывшие в безветренном сумраке кусты
цветущей сирени заливали садик пряным ароматом, кружа мне голову
воспоминаниями о начале других, давно канувших в прошлое летних каникул.
Слегка одурманенный ароматным воздухом, я несколько минут молчал, а
когда наконец собрался заговорить о Льюке, Кэтрин опередила меня:
- Льюис, я хочу задать тебе один вопрос - можно?
- Конечно.
- Ты ведь согласен с Фрэнсисом насчет выборов, правда? Это ведь так
естественно для нас - добиваться, чтобы ректором колледжа стал либерально
настроенный человек, я уверена, что ты не можешь думать иначе.
Так значит, они пригласили меня только для того, чтобы затеять эту
игру? Я вдруг страшно огорчился - словно потерял друга, который после
свадьбы стал мне совсем чужим. Когда-то Кэтрин жадно слушала мои разговоры
с ее братом, она была нашим другом, нашей ученицей и воспринимала мир в
точности так же, как мы. А теперь я окончательно убедился, что, став женой
Фрэнсиса, она смотрит на жизнь глазами мужа, не понимая людей, которые
думают иначе, чем он.
- По-моему, Фрэнсис неправ, Кэтрин.
- Если главой колледжа станет реакционер, - сказал Фрэнсис, - то
благодарить за это надо будет Льюиса.
- Разве все зависит только от меня?
- Не прикидывайся слепым, Льюис. Если ты, как мы надеялись, поддержишь
Кроуфорда - ректорство ему обеспечено. Потому что вместо с тобой в нашу
партию наверняка перейдет еще два или три человека.
- Я уверена в этом, - сказала Кэтрин. - И неужели ты не понимаешь, как
это важно, Льюис? Мы вправе надеяться, что ты нас поддержишь. Я не умею
притворяться, и твое отступничество кажется мне чудовищным.
Да, они считали меня неблагодарным отступником. Когда мне было тяжело и
я хотел найти спокойное убежище, Фрэнсис приложил много стараний, чтобы
меня приняли на работу в колледж. Все эти три года они относились ко мне с
дружеской деликатностью, частенько зазывали обедать, считали своим - чуть
ли не в буквальном смысле этого слова, - и вот при первой же серьезной
проверке я оказался предателем. Люди всегда надеются на признательность
тех, кому они помогли, и далеко не сразу понимают, что признательность -
очень редкое явление.
- Послушай, Кэтрин, - сказал я, - когда ты судишь о чем-нибудь
непредвзято, то ошибаешься так же редко, как Чарльз, а он на диво
проницателен. Ты немного знаешь и Джего и Кроуфорда. Скажи мне, кого из
них ты можешь назвать по-настоящему хорошим человеком?
Кэтрин ответила не сразу.
- Джего, - неохотно признала она. Однако сейчас же поправилась: - Но
ведь в ректоре важно вовсе не это.
- Правильно, - сказал Фрэнсис. - А Льюису просто нравятся человеческие
слабости.
- Ничего подобного, - возразил я. - Мне нравятся люди, наделенные
творческим воображением, и не нравятся самовлюбленные снобы.
- Иногда мне начинает казаться, - с холодной враждебностью сказал
Фрэнсис, - что ты потерял представление о коренных человеческих
достоинствах.
- Если уж на то пошло, - раздраженно воскликнул я, - то самодовольство
в миллион раз противней самоистязания.
Нас охватила взаимная ожесточенность. Мы давно знали друг друга и
понимали сейчас, что договориться не сумеем. Они почти не слушали моих
доводов в защиту Джего, а я все злее нападал на Кроуфорда.
- А уж _она_ совершенно невыносима, - исчерпав все аргументы, сказала
Кэтрин.
- Она несчастная и трогательная в своем несчастье женщина, - возразил
я. - И добрая.
- Она кошмарная кривляка, согласись.
- Если б ты видела, с какой нежной терпимостью относится к ней Джего,
то, возможно, поняла бы, почему я его поддерживаю.
- И она будет хозяйничать в Резиденции - об этом даже подумать страшно!
- Хозяйничать в Резиденции будет ректор, а не его жена.
- Если ректор женат, хозяйкой Резиденции неминуемо становится его жена,
- заметил Фрэнсис.
Спор зашел в тупик, и мы умолкли. Между тем, пока мы спорили, сумерки
сгустились, вечерняя заря погасла, и в темно-синем небе зажглись первые
звезды.
Вот тут-то я и заговорил о Льюке - не в дружеской беседе, как мне
хотелось бы, а просто чтобы прекратить наш бессмысленный спор.
- Некоторые выпады ваших союзников против жены Джего кажутся мне
возмутительными и недопустимыми, - начал я. - Но сейчас мне хочется
рассказать тебе о другом. У меня есть претензии посерьезней... надеюсь,
что только к одному из вас. Ты знаешь, что Найтингейл пытался запугать
Льюка?
- Каким образом?
Я объяснил.
- Это правда? Все именно так и было?
- Я передаю тебе то, что рассказал мне Льюк. Ты ему веришь?
- Верю, конечно. - Фрэнсис даже не пытался скрыть неприязнь ко мне -
ведь я своим рассказом поставил сто в очень неловкое положение. Но больше
всего он разозлился, конечно, на Найтингейла.
- Ну, а если ты ему веришь, значит, все именно так и было, - сказал я.
- Да, гнусный тип, - буркнул Фрэнсис. Темнота мешала мне разглядеть его
лицо, по я был уверен, что он покраснел от злости и на лбу у него
явственно обозначилась вена. - Н-да, очень мерзко. Просто позорно. Этого
ни в коем случае нельзя допускать, - немного успокоившись, сказал Фрэнсис.
Потом спросил: - Надеюсь, ты-то понимаешь, что позиция Льюка и
предвыборной борьбе не может повлиять на его будущность? К сожалению, мы
вряд ли сможем предоставить ему постоянную должность - по крайней мере
пока я работаю в колледже. Но к недостойным угрозам Найтингейла это не
имеет ни малейшего отношения. Льюк серьезный ученый. И его обязательно
надо удержать в Кембридже.
- Он очень милый мальчик, - сказала Кэтрин. Она была всего года на два
старше Льюка, но говорила о нем, как умудренная опытом женщина о ребенке.
- Могу добавить, - сказал я, - что Найтингейл ничего не добился. Льюка,
хоть он и молоденький, запугать не так-то легко. Но я решил, что ты
обязательно должен об этом знать. Мне не нравится, что его шантажируют.
- Я прекращу это, - с мрачным достоинством сказал Фрэнсис. - Да, я
прекращу это, - повторил он. Но со мной он разговаривал сейчас даже
враждебней, чем раньше. Все его принципы, его честность, прямота и чувство
справедливости требовали, чтобы он пообещал мне обуздать Найтингейла, и я
был уверен, решительно уверен, что он выполнит свое обещание. Однако ему
было очень неприятно, что я впутал его в эту историю. Я как бы заставил
его взять на себя ответственность за недостойную выходку Найтингейла;
разумеется, он рассердился бы на меня гораздо меньше, будь мы по-прежнему
союзниками и приятелями, но мы теперь были врагами. - Вы, между прочим,
тоже ведете себя не слишком-то щепетильно, - сказал он. - Да взять хотя бы
тебя самого. Разве ты не говорил Найтингейлу, что откажешься от должности
наставника, если он проголосует за Джего? А ведь ты прекрасно знаешь, что
не видать ему этой должности, как своих ушей.
Вскоре я поблагодарил их за обед и ушел. Мы распрощались очень холодно.
По пути домой, вдыхая пряные ароматы приветливой майской ночи, я вспомнил,
как пять лет назад, в такую же теплую и тихую майскую ночь, Фрэнсис с
Кэтрин и я с Шейлой танцевали на вечеринке по случаю окончания учебного
года; мы оба были влюблены, по даже любовь не могла охладить нашей
взаимной симпатии. И вот я только что распрощался с ними, словно мы были
совершенно чужими друг другу людьми. Неужели всему виной эти проклятые
выборы? Или разрыв был неизбежен, как неизбежно уходит в прошлое наша
юность? Память о человеке, которого мы любили, не меркнет с годами. И
память об истинном друге - тоже. Все чувства, кроме любви и дружбы,
ослабевают и забываются под воздействием всесильного времени,
обстоятельств жизни или личных неурядиц. Приятельство приходится оберегать
заботливее, чем глубокую дружбу, - оно сохраняется только при обоюдной
тактичности и душевной чуткости партнеров, и, если один из них, под
тяжестью личных невзгод теряет эти качества, приятели неминуемо
расходятся. Так не по своей ли собственной вине я так недружелюбно
расстался сегодня с Кэтрин и Фрэнсисом?
25. УСМЕШКА СТОРОННЕГО НАБЛЮДАТЕЛЯ
Настали летние каникулы, но почти никто из членов Совета не решился
уехать далеко от Кембриджа. Мы понимали, что, когда ректор умрет, нам надо
будет немедленно вернуться в колледж - для последних перед выборами
переговоров, секретных совещаний и агитационной борьбы. На материк уехали
только два человека - Рой Калверт и Пилброу. Рой должен был прочитать курс
лекций в Берлинском университете, его ждали там к концу июля; он уезжал в
превосходном настроении и пообещал мне, что вернется, как только я пошлю
ему телеграмму. Пилброу отправился на Балканы еще в середине июня, через
три недели после вечера у Брауна, и с тех пор не присылал в колледж
никаких вестей. Он сказал мне перед отъездом, что обязательно возвратится
к выборам, но я видел, что он думает о них только по обязанности.
Летом никто не изменил своих н
...Закладка в соц.сетях
