Жанр: Драма
Странники
...равдой. Была у ней тайная надежда и Амельку встретить, А впрочем... Его с борзыми
кобелями не найти. Разве что бог обиженному сердцу матери заблудшую тропу
укажет. Только вряд ли, нет уж, чего там толковать.
Ах, если б знала Настасья Куприяновна, что ее Амелька - вот он, тут...
Амелька с Филькой меж тем поджидали курьерский поезд, чтобы тотчас же ехать в
Крым. До поезда еще долго - два часа. Станция вся в электрических огнях, вокзал
залит светом. Приятели греются в третьем классе. Наскучило сидеть. Вышли,
прильнули глазами к окну в буфет.
Вдруг на плечо Амельки Легла чья-то тяжелая рука. Амелька оглянулся и чуть не
Закричал.- На твоей шее триста пятьдесят долгу по разверстке, - звучно прошептал
Иван He-спи. - Да старый долг...
- Ты?! Откуда? - только и мог сказать Амелька.
- Пойдем.
Они остановились за углом вокзала. Иван He-спи в мужичьем старом армяке, в
мужичьей шапке, в лаптях. Черные глаза горели, рыжая накладная борода
топорщилась.
- С кооперативом - помнишь? - лопнуло. Часть убытка - на тебе.
- Откуда ж мне? Нас разогнали.
- Твое дело.
- Я в Крым собрался, в боржомщики. Сейчас еду... Иван He-спи достал из-за пазухи
кинжал, молча постучал о сталь ногтем и сказал:
- Видишь? Деньги будешь уплачивать Ваньке Турку - буфетчику в пристанской
чайной. Я пошел. - И он скрылся.
В душе Амельки померкли все огни; мрак охватил его и оторопь. Как тряпичная
кукла, не чувствуя себя, он приблизился к Фильке, все еще стоявшему у
вокзального окна.
- Все равно, поеду... Пусть убивает... Поеду! - выкрикнул самому себе Амелька.
За окнами, в буфете, пальмы на столе, цветы. А за столиком, как раз возле окна,
где стояли оборванцы, сидел человек в порыжелой кожаной тужурке, в теплых
сапогах, на голове - шапка, поверх шапки - шаль, концы ее крест-накрест сзади в
узел. Видимо, у человека зубы разболелись. Так и есть: снял человек шаль, щека
подвязана платком. Человеку подали котлеты с макаронами. У Фильки потекла слюна.
Человеку принесли полбутылки коньяку, человек потребовал самых лучших папирос и
кофе. Принесли и это. Потом парней прогнали от окна.
- Богатый, дьявол... Спекулянт, по-нашему - барыга, - сказал широкоплечий,
приземистый Амелька, устало шагая больными простуженными ногами. Он все еще был
в сильном волнении, в голове вспыхивали планы: что делать, как спасти себя от
смерти, от бандита? И какой черт наврал ему, что бандит схвачен и сидит в
тюрьме?
Вскоре подкатил товарно-пассажирский поезд. Тысяча народу высыпала из вагонов на
платформу.
Амелька с Филькой сызнова приникли к тому же окну. Человек суетливо
расплачивался с официантом. Бумажник человека туго набит деньгами.
- Глянь, тысячи, - прошептал Амелька. Он дрожал, не попадая зубом на зуб, и
обозленные глаза его горели хищно. - Барыга, сволочь, спекулянт.
Человек обмотал голову по-бабьи шалью, вскинул за плечи торбу, сытно рыгнул,
взял мешок под мышку, выкатился на платформу и стал пробираться к поезду. Но
поезд брали с бою. Поезд торопился уходить в направлении к Москве, чтоб очистить
путь ожидавшемуся курьерскому, который вот-вот примчится, постоит немного,
свистнет и укатит в Крым.
Амелька цепкими глазами неотступно следил за похожим на бабу человеком. Вот
голова в шали пропестрела в стороне, вот мотнулась влево и исчезла.
Ударили два звонка.
- Филька! Дожидай меня в городе, в чайнухе "Отдых"... Завтра утром... вернусь!.. -
вскричал на бегу Амелька. Он быстро обогнул хвост поезда и вскочил с другой
стороны его на тормозную площадку.
Амелька зорко заприметил, что человек в кожаной тужурке, в бабьей шали, сидит на
ступеньках площадки пятого с краю товарного вагона.
Поезд до отказа набит пассажирами. Амелька с искусством акробата перебирается по
крышам с вагона на вагон. На пятой площадке - что за чудо! - человека нет,
вместо него двое мальчишек стоят в обнимку, напевают развеселую. Ах, черт!
Неужто Амелька просчитался? Он быстро - на шестой вагон. Спустился. И сердце его
остановилось. Здесь!
Он с размаху ударил ногой в спину сидевшего на приступках человека. И в
жестокости, разинув страшный рот, поймал звериными глазами, как спекулянт в
клетчатой шали, в кожаной тужурке кувырнулся под откос.
Когда поезд, пофыркивая, поплевывая и скрежеща железом, пополз в гору, Амелька
соскочил. Вместе с ним соскочил и Филька. Он не хотел бросать приятеля и тоже
там, на станции, ловко впрыгнул в поезд. Он не умел лазить по крышам - где же
ему угнаться за Амелькой? Погруженный в думы, он стоял на площадке, посматривая
на белевшие снега. Вдруг... Кто это? Амелька...
Амелька бежал возле путей к человеку; у человека - деньги... Наконец-то Амелька
разочтется с этим проклятым Иваном He-спи, получит вольную и, может быть, поедет
в Крым по-пански, в спальном.
Вот зачернело на снегу. Это сброшенный спекулянт-барыга лежал недвижно...
От быстрого бега Амелька задыхался; его оставляли силы, звенело в висках; уши
оглохли, рот пересох. Он подбежал к распростертому, со сломанной шеей, трупу, С
жадным криком, с подлой удачливой улыбкой он припал на корточки и пыхтя рванул
на мертвеце тужурку, чтоб скорей завладеть деньгами. Вдруг проворные пальцы
Амельки остановились, будто пораженные параличом: вглядевшись в лицо мертвеца,
он с воем опрокинулся на спину и пополз по снегу прочь.
- Амелька, Амелька, что ты! - вскричал подоспевший Филька,
Амелька, рыча, поднялся, с размаху ударил Фильку в грудь ножом и бросился к
железнодорожному мосту, задыхаясь и хрипя.
- Стой! Куда? Стрелять буду! - пригрозил постовой красноармеец.
- Стреляй! - И безумный Амелька схватился за перила, чтоб спрыгнуть в черную,
окаймленную молодым льдом полынью.
Однако красноармеец вовремя поймал его.
Раненого Фильку тоже пощадила смерть.
Остался невредим и спекулянт: он сразу же втискался в вагон и теперь храпит на
верхней полке.
Поплатилась жизнью лишь мать Амельки, Настасья Куприяновна. Сгубили ее шаль,
тужурка мужа и судьба
А вернее всего - исключительный, непоправимый случай.
Август - декабрь 1928 г.
ЧАСТЬ 2. МРАК ДРОГНУЛ
А и в некую пору
Будет каждому вору
На Руси жить отменно негоже.
Л. Н. Трефолев.
... Выйдет парень рабочий
И до воли охочий
Л. Н. Трефолев.
1. ДВЕРЬ ЗАХЛОПНУЛАСЬ НАДОЛГО
Пути Фильки и Амельки сплелись теперь довольно крепко.
Приятелей привезли в тот же самый родной им город. Амельку пришлось связать: он
ополоумел и кусался. Связанный, он плакал или с хохотом выкрикивал: "Мамка!
мамка!"
Филька тоже плакал - не о своей участи, а глядя на Амельку.
Вот и вокзал, милый, такой знакомый бан. Амелька пришел в себя. Они оба с
Филькой заплаканными, обозленными глазами взглянули на то несчастное окно, за
которым сидел вчера ненавистный спекулянт - барыга. Будь он, окаянный, трижды
проклят.
С вокзала парней отправили под конвоем в городскую милицию. Был солнечный день,
праздник. Свисавшие с крыш ледяные сосульки таяли, снег прел, разводя по дорогам
кашу.
Их вели вдоль улицы, примыкающей к торговой площади. Проезжавшие на базар
крестьяне злорадно перемигивались друг с другом, перебрасывались словами:
- Влопались, дьяволы!.. Достукались!
- Вы-ы-пустят...
- А нет, так сами удерут. Их в реку надо, вот куда!
Амелька старался притвориться бодрым, вызывающе глядел на сидевших в телегах
мужиков, на встречных пеших, но болезнь брала свое, - голова моталась как чужая.
Филька же стыдился посторонних; он надвинул шапку на нос и месил грязь словно не
своими, одеревеневшими, ногами.
Вдруг к Амельке подбежал одноглазый Карась и сунул в руку сверток:
- На чем засыпался?
Амелька тупо взглянул в лицо Карася и не ответил.
- Пшел, стервеныш! - прогнал конвоир мальчишку и отобрал у Амельки передачу: -
Рассмотрят в участке, вернут.
В милиции они ждали очереди целый час. Амелька сидел, вдвое перегнувшись, потом
прилег на грязный, заплеванный пол. Вся комната прокурена, арестованных - пьяных
и трезвых мужчин, женщин и подростков - десятка два. Из милиции" при бумаге,
направили приятелей в уголовный розыск. Теперь вели их двое милицейских. Опять
пришлось долго дожидаться, Амелька развалился на лавке, стонал; лицо его
раскраснелось, зацвело бурыми пятнами. Амелька заболел. Его увезли в тюремный
лазарет, Фильку же до выяснения дела заперли в так называемую внутреннюю тюрьму
при уголовном розыске. Впрочем, ему тоже сделали перевязку в лазарете, но за
опасно больного не признали: видимо, рука Амельки в ту ночь дрожала, и нож
ударил вскользь. Регистрация и предварительное дознание были отложены до
выздоровления Амельки.
Недели через две Амельку выписали из лазарета и привезли в уголовный розыск, в
комнату регистратуры. Его в лазарете наголо обрили; он похудел, отмылся; все
лицо его стало светиться только что пережитым большим страданием.
- На рояле играл? - спросил его низенький жидковолосый человек в высоких
сапогах, следователь.
Амелька знал, что "играть на рояле" - значит снимать отпечатки с пальцев рук, и
не без дерзости ответил:
- На гармошке игрывал, на рояле нет. А что это означает?
- Врешь, мокрушник, знаешь. Не верти вола... Фамилия?.. Имя?.. Возраст?..
Амелька ответил.
- Судимость? Приводы?
- Нет, не было.
- Ну, ладно. Не было, так будет. Заполняй анкету... Грамотный? Садись, пиши...
Товарищ Кузнецов, приготовь дактил!
Безусый молодой человек в тужурке достал все нужное для производства
дактилоскопического обследования.
Амелька меж тем писал на анкетном бланке. Фамилия: Схимников. Имя-отчество:
Емельян Иваныч. Прежняя судимость: не было. Приводы: не было. И т. д. Затем
мягкие оконечности Амелькиных пальцев смазали темной типографской краской.
Следователь подсунул ему дактилоскопическую карточку для правой и левой руки:
- Играй.
Товарищ Кузнецов каждый Амелькин палец начал по очереди тщательно прикладывать к
соответствующим графам карточки. Получились тонкие отпечатки круговых и Дуговых
узоров складок кожи. Следователь через сильную лупу стал со вниманием
рассматривать эти отпечатки. Он часто заглядывал в книжку с таблицами, вновь
всматривался в рисунок, делал вычисления. Амелька, едва дыша, следил за его
лицом. Следователь вывел сложную дактилоскопическую формулу по методу Гальтона и
Рошера, проверил вычисления и подошел к ряду высоких закрытых шкафов. Он открыл
шкаф со множеством ящичков. На каждом ящичке наклеены билетики с номерами групп,
подгрупп и соответствующей формулой. Он залез на стул и тщательно рассматривал
формулы, сравнивал их со своей. Амелька неослабно продолжал следить за ним.
Первый шкаф благополучно закрылся, второй открылся и закрылся, третий,
последний, - тоже. "Ага, ага... - Амелька свободно передохнул: - проехало". Но вот
следователь отдернул синюю занавеску в нишу: там притаился четвертый шкаф.
Открывшаяся дверка шкафа издевательски скрипнула Амельке: "Здравствуй... а я
здесь". Нервными пальцами следователь выхватил из ящичка серую папку, буркнул в
усы: "Мерзавец", - и резко сел за стол. Амелька съежился, перевел плечами; в
глазах густо замелькали рои черных мошек.
Рассматривая через лупу хранившиеся в папке отпечатки чьих-то пальцев,
следователь с язвительной улыбочкой сказал:
- Слушай, ты, мальчик-с-пальчик... Как тебя? Схимников? Не ты ли в прошлом году
Емельяном Кувшиновым был, кличка Ванька Мордастый?
- Нет, - слабым голосом проговорил Амелька, - Истинный бог, нет... Вот
провалиться, нет... Вот..
- Врешь, орясина, врешь, наглец... У тебя два привода и судимость - условно на
полгода.
- Нет, что вы! Товарищ следователь!.. Это не я... Чем хотите, побожусь. Я первый
год, как...
- Сознавайся, покуда я тебя в переплет не взял. - Следователь затопал ногами и
грозно застучал браунингом о стол.
- Ваше дело, можете расстрелять, - втянул Амелька голову в плечи. - Неужто я не
сознался бы, ежели...
- А это чья морда? - И следователь сунул в глаза Амельке наклеенные рядышком две
карточки: анфас и в профиль - Узнал?
- Я это... - прошептал Амелька. - Только когда же это? Меня не снимали.
- Мы знаем, когда... Разувай левую ногу... Товарищ Кузнецов, дактил!
Амелька вяло разулся. Сделали отпечатки с его двух пяток, сняли двойную
фотографию, стали производить поверхностный предварительный допрос. Амелька
старался держаться бодро, но душевные силы оставляли его: он стиснул руками
виски, замотал головой и разразился громким плачем.
- Заткнись, хулиган, мокрушник! - свирепел нервный следователь. - Раньше нужно
было плакать, не теперь... Двадцатый год парню...
Когда уводили Амельку, он, давясь слезами и всхлипывая, говорил:
- Вы не подумайте, что я... плачу... потому, что влип... Плюю я на это... Мне себя не
жаль... Мне ее жаль... Эх! Черт... Да разве вам понять!
Следом за Амелькой был допрошен и другой случайный соучастник преступления -
Филька.
Составленный так называемый "протокол задержания" был тотчас же направлен на
заключение прокурора. Амелька же сел во внутреннюю тюрьму при уголовном розыске,
в ту самую камеру, где Филька уже успел просидеть целых две недели.
- Вот и опять вместе, - сказал Филька, пробуя улыбнуться. Он не сразу узнал
своего обритого, похудевшего приятеля. - Ну, как? Что ж нам теперь будет? -
подавленно спросил он Амельку.
Тот отвернулся от него, молчал.
- Не знаю, дали веру моим словам или нет, - опять заговорил Филька. - Я отперся.
Я сказал, что я в этом деле ни при чем. Говори, чего ж ты...
- Уйди, Филька, пожалуйста, уйди. Не до тебя мне... - Амелька резко встал, отошел
от Фильки и с каким-то болезненным озлоблением крикнул, не оборачиваясь:
- Жаль, что я тогда тебя не дорезал, чертова сына!
Филька сразу после этих обидных слов замкнулся сам в себя и надолго выбросил из
своей души Амельку.
Так шли дни. Заключенных выводили на пятнадцатиминутную прогулку. Внутренний
дворик не широк, не длинен. Со всех сторон и снизу - камень, вверху - зимнее
небо в облаках. Ходили по кругу друг за другом в расстоянии трех-четырех шагов.
Филька на прогулке предпочитал сидеть возле стены, где виднелась блеклая,
хваченная морозом травка. Он упорно смотрел в землю. Ему хотелось эту землю
целовать.
Через две недели органами дознания была получена от прокурора ответная бумага о
дальнейшей судьбе Фильки и Амельки. На другой же день Амельку, как убийцу,
увезли в следственный изолятор. Отвозили его в закрытом автомобиле. Филька же
лишь подозревался в соучастии в убийстве; поэтому его препроводили в
исправительный труддом.
Охладевшие друг к другу и разъединенные физически, Филька и Амелька все-таки
изредка встречались в камере следователя, ведущего их дело. Фильку сопровождал
милиционер, Амельку же всегда конвоировал красноармеец.
Перед отправкой в поход подсудимый подвергался обыску. Махорка и нюхательный
табак отбирались. Это давало конвоиру уверенность, что он дорогой не ослепнет от
пригоршни брошенной в глаза махорки и подсудимый не сбежит.
- А папироски можно? - спросил Амелька красноармейца.
- Можно, только дай мне одну,
У следователя Амелька рассказал о себе всю правду. Он всячески выгораживал
Фильку: убийство Совершил он, Амелька, Филька же ровно ни при чем, даже Амелька
крайне удивился, когда увидел его там, возле себя, у трупа. Да, да, уж пусть
следователь, пожалуйста, поверит, что Филька чист и нет на нем никакой вины. А
вот его, Амельку, пускай приговорят к расстрелу: что же, он готов.
Амелька был тверд духом. Филька же, почувствовав всю силу правды в словах
бывшего товарища, плаксиво скривил рот и едва удержался от рыданий. Он никак не
ожидал, что Амелька встанет на его защиту.
Следователь свое заключение препроводил прокурору Вскоре Амельке была вручена
повестка с копией обвинительного заключения. В повестке значилось: "Ваше дело
направлено в Окружной суд и назначено к слушанию тогда-то". Амелька прочел и
приятно подумал: "Очень даже вежливо, на вы".
Судом Филька был оправдан. Амельку же присудили к двум годам высидки без строгой
изоляции. Смягчающим вину обстоятельством послужило его чистосердечное раскаяние
и роковая, потрясшая его организм, случайность. Во все время судопроизводства
слово "мать" било Амельку обухом по голове. Из зала суда его вывели в
полуобморочном состоянии. Дверь вольных птиц захлопнулась за ним надолго.
2. ГОВОРЯЩИЕ СТЕНЫ
Амельку доставили в городскую старинную тюрьму. Вместе с другими осужденными он
был помещен в так называемую карантинную камеру.
Обширная, грязная камера эта густо набита осужденными, среди которых, конечно,
должны быть и больные. Чтоб уберечь здоровых от больных, все вновь прибывающие
выдерживают здесь врачебный карантин. Для каждого карантин два-три дня, затем
строгий медицинский осмотр. Больных направляют в лазарет, здоровых сортируют по
камерам.
Амелька провел здесь трое суток. Кого-кого он тут не повидал: выхоленные,
розовощекие, по-модному одетые молодчики, пожилые унылые бородачи, низкорослые
гнилозубые парни с орангутаньими мордами и коком из-под кепки; у них ухватки
хищников и страшные глаза. Вот елейный, благообразный старец с седой бородой, -
с него, пожалуй, можно бы писать икону, но он убил двух своих квартирантов, мужа
и жену. Вот с бравыми фельдфебельскими усами, в синей строгой паре, кассир
крупного совхоза; он проиграл в модном клубе тридцать тысяч казенных денег и
своевременно не догадался застрелиться. Вот хитроглазый, сухощекий мужичок с
котомкой за плечами; видом он пришиблен, несчастен, хмур, - он проломил голову
селькору и в своем поступке злостно запирался. И многое множество типов. Немало
и таких, как наш Амелька.
Он почти все время валялся на нарах. Он чувствовал себя несчастной мышью,
попавшейся в ловушку вместе с крысами, лисицами, волками. Ему ненавистны люди,
шум, смех. Его душа требовала одиночества, покоя, мрачной тишины.
Первую ночь он крепко спал, но трижды пробуждался весь в поту. Три раза снилась
ему мать. Всякий раз она весело подходила к нему, помахивая розовым платочком, а
чей-то голос говорил: "Вот видишь, она даже совсем не скучная". Тогда мать
бросалась в бесстыдный пляс. И от пляса того веяла на Амельку снеговая вьюга.
Амелька с криком вскакивал и, озираясь, не понимал, где он, что с ним. Под
потолком электрическая лампочка тускнела. Тишина. Амелька вздыхал и снова падал
к изголовью.
На следующее утро Амелька внимательно, зорко осмотрелся. Белые стены испещрены в
рост высокого человека всевозможными надписями, неприличными стихами и
рисунками, заплеваны, загажены. Стены представляли собой как бы регистрационные
списки прошедших через эту камеру преступников. Стены о многом говорили. Тысяча
фамилий, кличек, дат, глупых и мудрых афоризмов.
Все это было для Амельки ново. Эх, жаль, что у него нет карандаша: он тоже
приложил бы руку. Глазастый Амелька прищурился и стал читать.
Чтения хватило бы ему на целую неделю.
Васька Безмен, я же Степан Буяльский, я же Ванька Копчик, я же Пашка Расстрига,
я же сукин сын, сидел в этом монастыре дли сильно верующих с 15 марта 192... года.
Марушко сидел здесь 1 год за кражу лошадей, Кто думает исправить тюрьмой
человека, Будь проклят отныне и довека.
Здесь сидел идейный растратчик Уренцов, секретарь групкома, проиграл 2 000
рублей в В... м клубе в шмен-де-фер.
В тюрьму одни приходят на зимовку: здесь тепло и кормят, другие изнывают в ней,
но все ее ругают - проклинают.
Тюрьма нас каменная душит, Замки, решетки давят грудь.
Гришка Жиган сидел 2 года по ст. 180. Чем крепче нервы, тем ближе срок.
Мы раздуем пожар мировой.
Церкви и тюрьмы сровняем с землей,
Но песня пропета,
Прошла как сон;
И строится другое
На новый фасон.
Человек в тюрьме выучивается, он выходит из нее мудрее, спокойнее и
гражданственнее.
Я выбрал кражу,
Из тюрьмы не вылажу.
Сколько бы в тюрьме я ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу в карманы руки
И хожу, пою без скуки,
Что же будешь делать, коли сел!
Гоп со смыком, гоп со смыком - это буду я.
Тюрьма - это пример возмутительной и оскорбительной траты времени.
Не унывай, дружище: все пройдет! Здесь сидел герой бульварных романов.
Слава сильным, гибель слабым!
Ура. ура. ура! Думал - приговорят к вышке1, - дали красненькую2. Да здравствует
Правосудие! Павлуша Болтиков uз Пензы.
Мертвый голос этих говорящих стен очень заинтересовал Амельку. Он пыхтел, лицо
его краснело. Он огляделся по сторонам, хотел попросить карандаш с бумагой, но
раздумал - "наплевать, после спишу" - и стал читать дальше:
Входящий, не унывай! Уходящий, не радуйся!
Это замечательное изречение заставило Амельку призадуматься. Оно вдохнуло в него
некоторую надежду, бодрость.
Архимед сказал: дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар. А я говорю:
дайте мне нож, и я перережу всех недорезанных буржуев. Но дальше наши идеалы с
коммунистической партией расходятся. Я много левее и сознательнее. Максим
Перцов, кончивший реальное училище.
Хрю-хрю-хрю!.. А кто я такой - не знаю. Ты человек, достойный жалости.
Эх, Лиза! Детка моя, прости, умоляю. Я заразил тебя сифилисом. Но видит небо, я
этого не хотел. Гнию, гнию, а тебя вспоминаю. Не кляни меня. Покорись участи.
Мне тяжко. Пишет несчастный человек, а кто - не скажу. 19 мая 192... г.
Матушка! Мамашенька! Старушка! Пойми, что я осужден невинно.
Твой сын несчастный Костя Племянников.
Эти последние слова сорвались с грузных стен, как гром. Амелька как бы оглох и
дрогнул телом. Амельку накрыла серая, душная пелена, и сердце его перевернулось.
В болезненной памяти воскресла его мать и прощающими глазами взглянула в душу
сына. Амелька встряхнулся; ему тоскливо стало, одиноко. Он поднял пламенную руку
и крепким ногтем большого пальца процарапал на штукатурке:
Мамка, милая, родненькая, дорогая моя мамка...
Он весь трясся, писал вслепую: ручьем слезы текли. И текла жизнь возле него
своим порядком, но он не замечал ее. Лег на нары. Ничего не пил, не ел; спал или
не спал - не знает, ночью бредил. Наутро услышал крик:
- Эй, братва, на осмотр!.. Становись в хвост к доктору... Расстегивайся. Шевели-ись!!
3. ДВУНОГОЕ СТАДО
После медицинского осмотра Амельку поместили в общую камеру дома заключения.
Преступная камера не мала размером: шагов сорок в длину, шагов двадцать в
ширину. Три стены - каменные, четвертая, отделяющая камеру от коридора, - сплошь
снизу доверху из железных, в палец толщиной, прутьев. Такие стены бывают в
клетках с хищными зверями.
Амелька невесело подошел к этой странной клетке. Надзиратель, звякая связкой
ключей, отпер скрипучую железную дверь и втолкнул Амельку в звериное царство.
Здесь были львы, барсуки, лисицы, волки, росомахи и прочая, лишившая себя
свободы живность. Амелька осмотрелся, и ему сразу же вспомнилась легенда о
ковчеге Ноя, набитом чистой и нечистой тварью. Куда же этот их ковчег плывет?
- Новенький! Фрей! - кто-то крикнул сиплым басом.
И еще проблеял другой, тошнотворный какой-то, с подковыркой, голос.
- Ребята, нужно этого фрея разыграть!
Двуногое стадо, подняв хвосты, окружило Амельку:
- Откуда?
- За что?
- На сколько?
Амелька попятился от них:
- Я больной, - и сел на лавку.
- Так мы ж тебе баню устроим. Вылечим.
- Ребята, тащи редьки! Тащи веников!
- Сразу оздоровеет,
- Срывай с него портки!
И быть бы Амельке битым, но Ванька Граф, сильный, с медно-желтым лицом, с литыми
кулаками, все тем же сиплым басом прокричал:
- Ша! Засохни! Мы хулиганы, что ли? Видите - парень не в себе. Эй, как тебя?
- Амелька.
- Сиди спокойно. А нет - ложись... Вот твоя койка! - Ванька Граф сдернул за ногу
какого-то суслика и приказал Амельке: - Ложись.
Амелька лег. Тридцать три парусиновых, на железных подрамниках, койки были
приподняты и вплотную подтянуты к стене. Так делалось каждое утро. Тридцать
четвертая же койка была сломана, не подымалась.
От Амельки отступились. Он понял, что Ванька Граф всю камеру держит в ежовых
рукавицах; он - царь здесь, и слово его - закон.
Закинув руки за голову, Амелька лежа наблюдал.
Посреди камеры большущий, топорной работы, обеденный стол, вокруг - деревянные
табуреты и скамейки. Вот и вся мебель. Впрочем, возле короткой стены - большой,
в виде шкафа, ящик с отделениями для посуды. Возле ящика - отгороженное
невысокой, аршина в два, фанерой тесное место: здесь уборная. Рядом с ней -
раковина и кран для умыванья. Под самым потолком электрическая лампочка.
Амелька крепко под шум уснул.
В шесть часов утра по всем коридорам зазвенел общий звонок. Заключенные открыли
глаза, стали покашливать, зевать, потягиваться, чтоб размять утомленные
длительным сном мускулы. От койки к койке полетели слова, словечки и ласковые
обычные, в виде приветствий, матерки. Вставать лень - лежали. Старосты по
камерам (из своих же заключенных) стали считать людей. Через четверть часа
раздался второй сигнал - свисток и крик:
- Приготовьсь на проверку!
Камера сразу наполнилась торопливым движением. Все вскочили, оделись, поднялиподтянули
койки к стене.
Быстро вошел надзиратель.
- Здорово, заключенные!
- Здравствуйте, гражданин начальник! Тыкая в каждого пальцем и вслух считая, он
шустро прошелся по шеренге.
- Сколько?
- Тридцать три, гражданин начальник! - весело, с некоторым подобострастием
ответил староста.
- Верно, тридцать три. - И надзиратель стал пятиться спиной к выходу. Держа всю
шеренгу в цепком взоре, он допятился до калитки и, быстро выскочив из камеры,
крепко захлопнул дверь. Эта камера опасная. Его недавно проучили: в затылок с
маху ударила кринка. С тех пор он уходит задом наперед, как укротитель зверей из
львиной клетки.
Через четверть часа все десять надзирателей сверяли в канцелярии общую
наличность лишенных свободы. Все правильно, побега за ночь не было. Тогда дается
отбой - три гулких удара в пудовый колокол во внутреннем дворе. Заключенные во
всех камерах кричат. "Проверка сошлась, проверка сошлась!" - и подымают веселую
возню, прерываемую громогласным, строгим, с отборной бранью, приказом старосты:
- Идите оправляться! Ну, живо... Марш!
Перед раковиной для умывания и перед уборной - по хвосту.
Дается звонок к чаю. Дежурн
...Закладка в соц.сетях
