Жанр: Драма
Странники
...авства! Не потерплю! Это не педагогично, - бешено тряс
престарелый юноша бородой и кулаками.
Инженер Вошкин сидел на полу; он закрыл лицо руками и тихо плакал. Возле него,
припав на корточки, истерически повизгивая, рыдала Марколавна.
Инженер Вошкин слег. Ночью температура резко поднялась. Бредил.
На следующий день прибыла особая комиссия. Заведующий был немедленно уволен,
Мария Николаевна получила замечание. Детям предложено избрать поклассно старост
и образовать свой комитет. Явился новый, только что окончивший курс
педагогического института, заведующий домом, Иван Петрович Петров. Порядок
водворен. Дети подтянулись.
Но Инженер Вошкин умирал. Доктор небрежно, бегло осмотрел его, разузнал причину
болезни; велел класть на голову больного пузырь со льдом; уходя, холодно сказал:
- Нервная горячка. Не вынесет. Одним меньше.
Больной четверо суток метался в жару без памяти. На него со всех сторон ползли
змеи, жабы, плескалось море; по морю, как корабль, кит плыл, на ките - Майский
Цветок сидит: в одной руке у нее арбуз, в другой - письмо от Дизинтёра.
- Амелька! Филька! Дизинтёр! - вскакивает он и, не открывая сонных глаз, со всех
сил колотит в стену кулаками.
Марколавна с Емельяном Кузьмичом просиживали возле него дни и ночи. Емельян
Кузьмич с горя, что мальчонка умирает, попивать стал.
Как-то Инженер Вошкин открыл провалившиеся глаза, спросил учителя:
- Ты - Амелька?
- Да, Амелька, - хмельным голосом ответил тот. - Хотя, вернее, я Емельян
Кузьмич. Ну, как? Легче, что ли? Эх ты, беспризорничек бывший... А я теперешний...
Плохо мне, братишка, плохо, Кругом бегом... Дело мое - бамбук.
- Ничего, уедем, Рыба-кит... - шепчет болящий, и глаза его смежаются.
А Марколавна, когда сидела возле него одна, не могла оторвать от его лица
взгляда, жарко шептала ему, сонному:
- Милый, хороший мой... Сынишка мой... Володечка.
Воспоминания юности наседают на нее и при мерцании луны представляются ей
выпукло и ясно. Ушедшие сроки приблизились вплотную: она смотрела в прошлое, как
в настоящий день. Вот жениха ее забирают на японскую войну; она бросает
родительский богатый дом, едет с милым, становится его женой. Он убит. Она, едва
добравшись до сибирского села, родит сына, остается в селе учительствовать. И
вот на десятом году жизни ее сын Владимир умирает.
Марколавна всхлипывает. Инженер Вошкин открывает безумные глаза, хрипит:
"Пить", - и вновь теряет сознание.
На шестые сутки, перед утром, когда прощальная луна одевала голубым сияньем
морозные узоры на окне, болящий сбросил с головы ледяной мешок, приподнялся на
кровати, сказал Емельяну Кузьмичу:
- Кажись, помираю... Изобрел, - лег и тихо вытянулся.
12. ЗАБАВА. ВПРАВО-ВЛЕВО
Этап ушел. Амельку с Ванькой Графом и прочими старожилами опять перевели в
прежнюю камеру, уплотнив ее новичками. Было тесновато. Пятеро спали на столе.
Сегодня день отдыха. Назначены перевыборы культкомиссии на шестимесячный срок.
Общее собрание прошло вяло. Из всей массы заключенных явились восемьдесят два.
Интеллигенция отсутствовала. Вывешено постановление об организации курсов
профессионального обучения, скорейшем переизбрании кружка камерных
корреспондентов, выписке для камер газет, пополнении библиотеки современной
беллетристикой, об организации товарищеского суда и спортивного кружка с
занятиями на открытом воздухе.
Амелькина камера переизбрала в культурники Дениса. В благодарность за доверие он
обещал сегодня же после ужина устроить вечер самодеятельности.
Действительно, не успели еще убрать посуду, в камеру вошел высокий, с
монгольским желтым лицом, Денис:
- Товарищи, по местам! Спустите койки! Садитесь на койки! Вечер самодеятельного
искусства объявляется открытым. Таланты, выходи!
Все переглядывались, с напускной застенчивостью пофыркивали в горсть. Никто не
шел.
- Неужели у вас нет самобытных талантов? Странно! - ухмыльнулся Денис калмыцкими
глазами.
- Как нет талантов? Таланты завсегда есть! Дай срок лапти обуть, - послышался из
темного угла смешливый, располагающий к веселью голос. - Частушки можно ежели?
- Вали, вали!.. Просим!.. - закричала, захлопала в ладоши камера.
Вдруг на середину выскочил с балалайкой узкоплечий, с бульдожьей рожей, веселый
лишенец Петька Маз. Он ударил по лаптям ладонями; крутнулся вприсядку и,
затренькав на трех струнах, загнусавил:
Трынцы-брынцы - балалайка,
Трынцы-брынцы - поиграй-ка.
Трынцы-брынцы - не хочу!
Трынцы-брынцы - заплачу!
Говорят, что в исправдоме
Стены затрещали
Оттого, что заключенных
Множество нагнали!..
Камера дружно, злобно засмеялась. Польщенный певец вновь пустился в пляс, ударяя
себя по лаптям:
В исправдоме женщины
Начинают драться!
Ежли их не поцелуешь,
Будут обижаться!
При слове женщины - у всех, даже у стариков, блеснул огонь в глазах. Амелька
защурился, крикнул: "Ух ты, бабы!" - и потянулся, словно кот.
Следующие номера программы: мастерская игра на гармошке, старинные разбойничьи
песни на три голоса, чтение своих стихов.
Потом сам Денис, перестав быть Денисом, вдруг превратился в заправского китайца
и неподражаемо закричал на китайском жаргоне:
- А вот, тувариши, покус... Шибака шанко... Вот, тувариши, тудой-сюдой сыматли...
Денга, шанго денга есть?.. Сыматли!.. Тудой-сюдой, нету денга!..
Он проделал несколько ловких фокусов с деньгами, с шариками, с мышью. Он бросил
три шарика в воздух, они исчезли: один оказался в кармане у толстяка, другой -
за шиворотом у Ваньки Графа, третий - в руке удивленного Амельки, Затем шли
опыты гипноза. Их проделывал медицинский фельдшер, спровадивший на тот свет двух
женщин через грязно сделанный аборт. Затем, под громкий смех аудитории, толстякактер
искусно прочел на память юмористический рассказ Зощенко "Аристократка". И
вечер самодеятельности закрылся.
Под шумок, в уголке, при свете сального огарка, бородатый старик в холщовых
казенных штанах и рубахе, сгорбившись на ящике, клеил из газет игральные карты
"стирки". Звали его: Сережа Стирошник. Он склеил их, настриг и высушил еще
вчера, а вот теперь через трафаретку изображает черной краской цифры. Туз - 1,
король - 2, дама - 3, валет - 4 и т. д. Стирки имеют огромный сбыт. Сережа
Стирошник зарабатывает прилично: он сыт и пьян.
Вскоре прошла по камерам проверка. А через четверть часа пудовый колокол тремя
резкими ударами возвестил всему исправдому, что проверка сошлась, побегов нет,
время ложиться на покой.
Денис улегся и, кажется, успел уснуть. Завалились на койки и остальные.
Но таланты не желают спать:
- Братва! Садись заводи игру. Ванька Граф! Чечетка, Маз!
Человек семь усаживаются в укромное местечко, на выступ уборной, чтоб не видала
стража, зажигают огарок и начинают метать карты вправо-влево, в стосс, в "буру".
Среди картежников - Панька Чечетка. Шея у него длинная, хрящеватая, с бегающим
вверх-вниз кадыком. Голова от ушей сплюснута, словно ее прихлопнули в воротах;
белесые глаза расставлены широко, загнаны, как у зайца, под виски. Он без устали
все время, даже и во сне, выбивает ногами чечетку. Всем страшно надоел. Вот и
теперь, сдает карты, выбрякивает каблуками и носками дробь. И кажется со
стороны, что вся его воля, мысли, думы, вся духовная жизнь не в голове, а в
пятках.
- Рой, братва!..
- Сыпь!.. Восемь!..
- Эх, портки заложил, рубаху в гору!..
Возле играющих трутся с несчастными лицами два тюремных нищих - Левка Шкет и
Ястребок. Они до сих пор еще не могут выбиться из карточного долга Ваньке Графу.
Надоедая, унизительно вянькают скучными, как скрип телеги, голосами:
- Примите, братцы... Ваня Граф, прими!
- Сначала гони долг на бочку, - рычит октавой Граф.
В большой игре - успевший обжиться новичок Андрей Андреич Мохов. Он взят в
домзак месяц тому назад. Мужчина лет сорока пяти, с брюшком. Весь бритый, только
черная борода стамесочкой. Вообще такая англизированная физиономия. Он бывший
коммерсант, валютчик. В его живых глазах то грустная покорность року, то наглая
уверенность: дескать - "ерунда, не пропадем". Передачи ему всегда богатые. Но он
заядлый картежник, он все спускает: проиграл енотовую шубу, костюм, две пары
штиблет, часы, четыре перстня. Теперь одет в казенный бушлат и продувает в карты
приносимые с воли передачи.
Кроме этого валютчика, преет за картами магазинный вор Сенька Зуек, шулер.
Дунька-Петр, плешивый низенький брюханчик, поджав по-турецки ноги, сидит на
полу, раскачивается взад-вперед. Он - банкир. Огарок, оплывая, мотает хвостатым
огоньком; на темных лицах игроков трепещут тени.
Ванька Граф сегодня играет по-честному - и без того карта валом валит. Он
вспотел, слоновьи ноги некуда девать: то сядет, плотно вопьется толстым задом в
пол, то утвердится на коленях, Говорят все шепотом;
- Мечи карту.
- Дана.
- Очком выше.
- Бита!
- На все... Наши дома...
- Ваших нет. Бита!
- Дана карта!
- Вправо-влево...
- Что ставишь-то? Деньги на кон. Ну!
- Тасуй... Мечи... Деньги будут, - ершится проигравшийся Чечетка.
- Да ты ставь сейчас, - шипит банкир Дунька-Петр. - Становь на бобочку.
Чечетка, подрыгивая пятками, срывает с себя бумазейную грязную рубаху, с азартом
швыряет на кон,
- Э, грубая бобочка, - пощупал кто-то. - Даешь кон?
Рубаху забрал Ванька Граф. Руки по пояс голого Паньки Чечетки задрожали, глаза
слезами налились.
- Долой с кону! - шипят ему. - Вылазь...
- Дозволь, братва, отыграться.
- На что?
- На гавканье, на кукареку, - растерянно молит Чечетка.
Ванька Граф нагнулся к его уху и прошептал так, чтоб все слышали:
- Ливеруй в угол: там фрайер спит, тащи с вешалки одежонку, авось там деньги...
Панька Чечетка, не раздумывая, прыгнул в угол к спящему новичку-чужому, мельком
взглянул на висевшее старое пальто, запустил руку в карман спящего и ловко
выудил бумажник.
Партнеры поощрительно зашумели:
- Играй. Ставь на всю кожу ...
- Идет, Две карты!
- Биты!
Бумажник с сорока семью рублями уплыл.
Чечетка проиграл паек за неделю, "гавканье", "кукареку", правый карман спящего
старика, левый карман Дениса и тихо, по-мальчишески, заплакал.
Фартовая карта пошла Андрею Андреичу, валютчику, У него сегодня шесть серебряных
полтинников и четыре золотых червонца (каким-то темным случаем получил в
последней передаче, в колбасе и пирожках).
Он строго следит за шулерами, обобрал их всех. Они бесятся, отходят как
ошпаренные прочь, вытаскивают из потайных мест деньги, золотые вещи, со
скрежетом зубов вновь проигрывают. Обезьяньи глаза Ваньки Графа мечут искры.
Магазинный вор Сенька Зуек незаметно стянул у Андрея Андреича два золотых и тоже
проиграл.
- Ставлю пальто, новое, на вате, воротник - каракуль! - в запальчивости, с
отчаянным жестом, говорит Зуек.
- Чье?
- Вон того фрея, новичка.
Пальто быстро проиграно. Двое игроков, вместе с Сенькой Зуйком, подходят к
спящему скромному человеку в очках, фельдшеру, будят его.
- Гражданин, снимай!
- Как снимать? - подымается тот, ничего не понимает, хлопает глазами,
- Снимай: проиграно.
Фельдшер начинает фордыбачить. Ему дают раза три по затылку, и - пальто в их
руках. Грозят:
- Ты не вздумай нам "накапать", по начальству донести. Ежели накапаешь, такую
вздрючку сотворим, - век на карачках будешь ползать.
Вскоре от Андрея Андреича фортуна отвернулась. В какие-нибудь полчаса он снова
гол. Вытаращенные глаза его горят, как у безумного. Пухлые кисти рук скачут,
дергаются. Золото и вещи уплывают шулерам.
- Играю под собственный золотой зуб, - мрачно говорит он, разевает рот и
показывает игрокам шесть золотых зубов.
Все зубы, один за другим, быстро проиграны. У несчастного валютчика текут по
сдобным щекам слезы, морщины отчаяния покрывают вспотевший лоб. Черная борода
стамесочкой жалобно трясется.
- Будьте добры, Андрей Андреич, ненадолго прилечь. Будьте столь великодушны
открыть свой рот. Ширше... Еще ширше! Открывай на полный ход.
Спец живо выковыривает гвоздем золотые зубы. Камера смеется. Андрей Андреич со
стоном бросается на койку, лицом вниз. Его спина подрыгивает. Игра продолжается
с прежним пылом.
Вдруг Граф уследил, как банкир Дунька-Петр, не глядя на карты, быстро срезал
верхнюю и подложил под низ колоды.
- Шалишь!.. - крикнул Граф и сгреб Дуньку-Петра за глотку. Банкир замотал
руками, захрипел, На Графа сразу навалилось пятеро. Чечетка в суматохе быстро
напяливал свою проигранную рубаху. Граф развернулся, все пятеро слетели с него,
как с медведя собачонки. Он схватил Дуньку-Петра одной горстью за шиворот,
другой - за портки и с такой силой хватил его о переборку в уборную, что доски
треснули, как стекло, и голова банкира завязла в пробитой дыре.
- Караул! Грабят!!! - заорал Дунька-Петр. Орали и те пятеро, яростно грозя
кулаками Графу. Громче всех мстительно кричали нищие: Левка Шкет и Ястребок;
- Бей Ваньку! Убивай обидчика!.. Режь горло!.. Спящие, до одного, вскочили с
коек:
- В чем дело?! Что? Кого?!
Ванька Граф засунул в рот золотые монеты, кинулся на свою койку и притворно
захрапел. В камеру ворвались два стража внутренней охраны и дежурный
надзиратель:
- Смирно!! Ложись все!
Тишина - муха пролетит. Раненого Дуньку-Петра увели к фельдшеру. Он стонал. На
вопрос: "Кто тебя?" - он ответил:
- Не знаю.
На полу валялись разорванная колода карт, кем-то проигранные казенные сапоги с
подштанниками и еще пустой бумажник. Все же деньги достались в свалке Ваньке
Графу.
13. ВЕСНА ИДЕТ
Время подходило к весне. С юга, с запада дул насыщенный солнцем и влагой ветер.
Он приносил с собой зачатки новой жизни; скованная морозом земля воскресала.
Ветер мел небо, угонял снежные тучи в пустыню вечных льдов; ветер расчищал путь
плодоносному солнцу. Еще немного - вспенятся ручьи, забурлят овраги и в потоках
ветра гонимые им примчатся с юга крикливые полчища грачей.
И, как бы предчувствуя этот весенний праздник, организм погибающего малыша не
захотел сдаваться смерти; Инженер Вошкин, увидав сквозь двойные рамы голубое
небо, солнце и предвесеннюю капель, круто отвернулся от могилы.
- На фиг, - сказал он и стал быстро поправляться.
Так брошенная в подвал картошка, лишь только нюхнет весеннего тепла и света,
неудержимо начинает давать ростки.
В исправительном доме, где бедовал Амелька, были неважные подвалы, и с
приближением весны картошка тоже стала прорастать. Приказ: картошки не жалеть"
расходовать вовсю, жарить, запекать, варить. В общественной кухне картошку
чистили исключительно молодые и средних лет женщины (лишенок-старух почти что не
бывает). В обычное время, в холода, ну, чистили и чистили, а шелуху относили
свиньям и коровам. Но теперь приближалась полная греховных снов весна.
Женолюб Амелька обеими ноздрями нюхал этот весенний мутящий сердце дух. Он, как
и многие в их камере, по ночам метался и стонал. Опытные, прожженные товарищи
поучали истомленного Амельку:
- Норови пробиться в дежурные по кухне. А там - хватай.
Сметливый Амелька все сразу понял. Амельке пофартило, - вскоре же попал на
кухню. Обычно в продолжение круглого года туда ежедневно направлялись десять
мужчин, по одному от камеры. Однако, занятый в столярной мастерской, Амелька
этим интересовался мало.
А теперь - весна. Кухня не особенно просторная, но народу в ней с избытком.
- Здорово, бабья соль! - поприветствовал он кухню.
- А ты солил? - заиграли глазами женщины.
- Я до баб, как овца до соли... Страсть охоч!
- Погоди, не роди, а по бабушку сходи, - притворно злились женщины, оскабливая
картошку.
Мужчины принялись за дело: таскали ушаты с помоями, носили дрова, шуровали печи,
помогали поварам и поварятам мыть крупу, картофель, резать хлеб. Амелька все еще
раскачивался, переминался с ноги на ногу, скалил зубы:
- Эх, господи помилуй, чтобы девушки любили!
- Здесь девушков нет, все женщины, - крикнула сквозь шум красивая, черноглазая,
лет тридцати, бабенка. Потряхивая круглыми плечами, она крутила картошку в
огромной мясорубке. - Девки замуж вышли!..
- Девкой меньше, бабой больше, - облизнулся на нее Амелька, и курносое лицо его
расплылось в широкую, как решето, улыбку. - Вас близко видать, да далеко
добывать!
- Ишь ты, говорок! - крикнула от окна белобрысая, в кудерышках, и перемигнулась
с черной. - А ты женатый?
- Была жена, да корова сожрала.
- Кабы не стог сена, и тебя бы съела... - повела улыбчивой бровью веселая
черноглазая бабенка. Сердце Амельки вскачь пошло.
- Ах ты, птаха-канарейка, малина-ягода, - тоненьким голосочком прогнусил он и,
захохотав, схватил бабенку за бока.
- Стой, холостой! - бросив связку дров, дернул его за шиворот "стирошник" из
девятой камеры, Ромка Кворум. - Не лезь: моя маруха!..
- А я и не лезу,
- Эй, вы! Смирно!.. - оборвал их вбежавший седоусый хромой надзиратель. -
Схимников! За дело, марш!..
- Шуруй печку! - крикнул старший брюхатый повар, похожий на дикого кабана.
Амелька поспешно бросился к печи, стал подбрасывать дрова, мешать кочергой,
выгребать в корчагу угли. Когда надзиратель и Ромка Кворум ушли, чернобровая
бабенка, скаля крепкие зубы, сказала Амельке:
- На чужемужнюю жену не зарься. Вот.
Амелька, стоя на коленях возле хайла печки, повернул к ней раскрасневшееся от
полымя лицо, бросил дразнящим говорком:
- Жена мужа любила, в тюрьме место купила... Так, что ли, сватья-куропаточка?
Чернобровая маруха Ромки Кворума, повиливая крутыми бедрами, подплыла к Амельке,
сунула в печку лучинку, чтоб добыть для закурки огонька, и милостиво протянула
парню папироску:
- Хочешь гарочку?
- С нашим полным удовольствием, - сладко затянулся Амелька и наскоро шлепнул
чернобровую
- Шуруй, шуруй! - крикнул брюхатый повар.
- Шурую! - огрызнулся Амелька. - Ты ослеп, папаша, что ли?
Среди женщин были гоголевские городничиха и ее дочка. Возле них увивался с
закрученными в колечко усиками краснорожий Митька-хлеборез. Время подходило к
обеду; в кухне стоял угарный чад, пахло луком, подгорелым салом, свежеиспеченным
хлебом. Верезжали вентиляторы, брякала посуда, булькала, плескалась через край
вода в котлах, кухня постепенно наполнялась паром. Три электрических лампочки на
густо облепленных дохлыми мухами шнурах едва мерцали. Проголодавшиеся руки
заключенных хватали под шумок что попало и тащили в рот. Говор, перебранка,
крики. Повара и поварята плавали в пару, как в облаках.
- Время спускать! - гаркнул старший повар и постучал клюкой по плите.
- Есть спускать!.. - яростно откликнулись обрадованные заключенцы.
Крышки пяти огромных котлов проворно подняты. Густой пар шибанул под потолок.
Заключенцы прыгнули в стороны, отворотили лица.
- Чего боишься?.. Подноси!.. - опять гаркнул старший повар Он стоял на широкой
табуретке, как живой монумент Тарасу Бульбе, выставив брюхо в облака и упираясь
белым колпаком в потолочную твердь неба.
Мужчины и женщины нервно подняли железные ушаты с вымытой сырой картошкой и
поднесли к котлам,
- Спускай! - громом неслось с небес.
- Есть спускай!.. - отвечала преисподняя, И холодная картошка полетела в крутой
бурлящий "кипяток. Вся кухня разом наполнилась густым, непроницаемым туманом.
Бросив ушаты, люди нырнули кто куда; надзиратель сиганул на улицу. Минуты три
ничего не было видно: пропало небо, погасли три звезды на нем, защурились
пылающие пасти адовых печей, исчез поглощенный облаками повар и всяк живой. Но
звуки крепли; с грохотом кувыркались табуреты, летели со столов тарелки, плошки,
неудержимой струей била в раковину вода, всюду шепот, шорох, писк мышей, лесной
медвежий кряк.
- Стой, холостой!.. - на весь погруженный в хаос мир взревел Ромка Кворум. -
Вылазь, варнак!.. Ага! Ты мою маруху обнимать?!
Вытащенный из-под стола за ногу Амелька вскочил и сжал кулаки:
- Не лезь! Мне морду паром обварило...
- Врешь!.. Обнимал...
- Честное жиганское слово - нет! - ударяя себя в грудь, клялся Амелька. -
Легавый буду - нет. Не обнимал! Не веришь - обыщи.
И В ответ на это "не веришь - обыщи" вся кухня треснула многоротым, как ржанье
стада жеребцов, громким хохотом, от которого сразу рассеялся туман. Все снова на
своих местах: в небе загорелись три звезды; печи дышали сине-желтым жаром;
женщины сидели на скамьях, скромно занимаясь своим делом; мужчины, осматривая
друг друга воровскими глазами, терлись возле печек, набивали махоркой трубки.
Монументальный старший повар спустился с небес на землю и выхватил из-за пояса
разбойничий свой нож.
Только Ромка Кворум и Амелька стояли бок о бок, вполоборота друг к другу, как на
дыбах два огромных - хвосты вверх - пса, готовые вцепиться один другому в
глотку.
- Попомни!! - хрипло пролаял, выставив оскал клыков, жилистый, черномазый, как
цыган, с наглыми глазами Ромка и покачал перед самым Амелькиным носом измазанным
в саже кулаком.
- Не стращай! Видали, - толкнул его Амелька.
Ромка Кворум, пхнув Амельку в грудь, рысью подскочил к чернобровой, томно
вздыхавшей своей марухе, схватил ее за руку и грохнул об пол:
- Умри!!
- Ша! ша! - встал между ними огромного роста выводной из старых каторжан. -
Заткнись!.. Не разоряйся!.. А то дам блямбу, зачихаешь.
За дверью была весна, блистало солнце, стайками порхали воробьи.
Весна дружно шла и по степям. Сугробы начали сдавать, дороги побурели. Сегодня
Филька в валенках последний раз - мокро. Завтра придется попросить у Тимофея
старые сапожонки, - -наверно, даст. Впрочем, у хозяина имелась немудрящая
лавчонка, можно бы новые сапоги приобрести, да только дорого, выжига, сдерет.
Нет, уж Филька походит и в обносках. А вот придет настоящая весна - гулянки,
фигли-мигли с девками, песни, плясы, ну, тогда уж... Эх, черт!.. Кажись, усишки
начинают вылезать.
Филька просит у тихой приветливой Наташи зеркальце, смотрится в него свежим,
обветренным, чуть грустным лицом, хвастливо говорит:
- Лезут.
- Что лезут?
- Не видишь? Вот-вот, гляди. - Он пригнулся к самым глазам сидевшей под окном
Наташи и, зажмурившись, чмокнул ее в губы.
- Откачнись! - игриво замахнулась на него Наташа, а за переборкой крякнула басом
ее мать.
- Ах, тетенька-то дома? - скромным голосом спросил Филька и растерянно заглянул
в окно: там, за березовыми рощами, утихала с прозеленью алая вечерняя заря.
Вошел в хату долгобородый Тимофей с кнутом, сказал:
- Наташка, лампу! Видишь - сумерки... Филя, стащи-ка, родимый, сапоги с меня. В
канаву провалился, вымок. Снег обманул... Весна... А Катька где?
- Коровам сено задает, - ответили обе враз, дочь с матерью.
- А Григорий где?
- По воду ушел.
Меж тем Григорий, он же Дизинтёр, сидел с Катериной в сеновале: он прямо на
земле, девушка на связке веников. Ворота в сеновал настежь: ежели нагрянут
старшие, ну что ж, сидят - и больше ничего. Возле, у ног парня и девицы, набитая
сеном огуменная корзина и два ведра с водой. В воде дрожит серебряный осколок
показавшейся в небесах луны.
- Так-то, Катюша, так-то.
- Да, так-то, Гришенька, ничего не поделаешь. Григорий мечтательно, со вздохами,
сопит, щекочет в широкой своей ноздре сухим цветочком:
- Я - парень неплохой. Я - парень работящий.
- Знаю, чую, - шепчет девушка. - Люб ты мне вот как... А ничего не поделаешь...
Матушка-то, пожалуй, туда-сюда, А батьке намекала, отпор дает. Хочет, чтоб ты
свою веру бросил, беспоповцем стал. - В глазах и голосе Катерины дрожат слезы. -
Помешался старик на вере.
Григорий вздыхает пуще. Катерина долго смотрит на него, прижимается к нему
плечом и шепчет:
- Родименький!
Григорий притворяется, что не слышит ее шепота. Он говорит:
- Что ж, вера? Я не цыган, чтобы менять. Была бы любовь да согласие. - Он
выдернул из сена засохшую метелочку-травинку и смущенно провел ею по
улыбнувшимся губам Катерины. - Ну, а ежели, как говорится, взять да убежать?
Девушка смотрела на луну, молчала. Крутые, тонкие брови ее хмурились.
- Например, вот недалеко совхоз. Меня в батраки зовут. По контракту... Вот бы...
- Нет, - резко оборвала его Катерина. - В батрачки ежели, на то моего согласья
нет.
Григорий хмуро улыбнулся, перекусил травинку и сказал:
- Лучше батрачкой, чем дочкой кулака. Долго ли, коротко ли, твоему батьке так и
так крышка. Потому - кулак, торгаш.
Катерина поднялась, взяла корзину и пошла. Поплелся ей вслед и Григорий с
ведрами. Вечер был тихий, благостный; бледные звезды разгорались. Сердце парня
просило ответа, ласки. Они пересекли огород, подходили к своей хате.
- Катюша, слышь-ка...
Она поставила корзины; он поставил ведра. Он смотрел в ее голубые глаза,
старался понять в них правду. Она в растерянности молчала, думала. Трудный
какой-то этот парень, не скоро его раскусишь. Она не знала, о чем с ним
говорить. Вот провела взором по небу и, указав рукой на созвездие Большой
Медведицы, сказала:
- Мы эти семь звезд зовем Ковшом, а вот эти три возле Ковша - Девичьи Зори.
Григорий не пожелал глядеть на небо, он крикнул:
- Вот ты и есть заря! - и бросился перед нею на колени. - Голубушка,
Катеринушка... Ангел поднебесный, согласись.
К ним неслышно подходил Тимофей в подшитых кожей валенках, с пешней в руке.
Григорий его не заметил. Катерина же рванулась с места и - в хату.
- Чего ползаешь, Григорий? - спросил старик.
- Я-то? - по-дурацки раскорячившись, стал подыматься парень. - Да понимаешь,
дядя Тимофей... Гривенник обронил... Вот искал.
- Не трудись. Гривенник твой летом в рубль вырастет. Только, парень, где не
сеял, там не жни.
- Это так, - глуповато замигав, ответил Григорий и попятился к амбару, чтоб дать
хозяину дорогу.
- Весна идет, - сказал хозяин, направляясь в глубь двора. - Лажу во дворе
канавки проложить. Боюсь, вода не одолела бы. Может, пособишь?
- А что же? Пособлю.
- Берегись! - прыгнул в сторону хозяин.
- Пошто?
Вдруг с гуком, с шумом, как бы выговаривая: "Прочь, весна идет!.." - оборвался с
крутой крыши пласт подтаявшего снега и сразу накрыл парня. Парень кувырнулся.
Тимофей, схватившись за живот, изошел весь в хохоте, по-мальчишески повизгивал.
Григорий выползал из-под прикрывшего его сугроба, как большая черепаха. Он пособачьи
отряхнулся, выбил из шапки снег и в пояс поклонился оголенной крыше:
- Бла
...Закладка в соц.сетях
