Жанр: Драма
Странники
...уру бы с него с
живого снять, псам стравить!
- Полегче ты, - сказал Дизинтёр. - В жизни всякий спотыкается. А он ненароком.
Ему этот грех камнем на сердце будет.
Хозяйка милостиво улыбнулась, тряхнула толстыми боками и, водя взором от
Катерины к Дизинтёру, распевно, по-старинному проговорила:
- Ну, чисто наш начетчик, парень, ты. Кабы десятка два годков тебе прикинуть,
прямой путь в начетчики. Ах, сатана! Ах, соблазнитель! Ты, Катерина, не слушай
его... Он все врет. - И двойной подбородок ее затрясся в непонятном для Фильки
смехе.
Дизинтёр заюлил глазами, Катерина отвернулась, смешливо фыркнула в ладонь Хозяин
дул на блюдце с горячим чаем, молча прел
- Кто без попов, без священников живет, тот в ад идет. - И Дизинтёр, кольнув
хозяина словами, положил на блюдечко медку.
- Кто в ад, а кто и на работу. - Хозяин перекувырнул вверх дном пустую чашку,
сказал Дизинтёру: Поторапливайся. У тебя от святости того и гляди рожа лопнет.
Идем!
- Куда это? Опять хлеб перепрятывать? Смотри, допрячешься. Самого как бы не
запрятали.
- Не стращай... Парнишка, и ты, может быть, подсобишь?
- С полным нашим удовольствием, - рыгнув, ответил Филька.
Мужчины ушли. Женщины засуетились по хозяйству. Наташа с Катей, как ткацкие
челны, сновали взад-вперед во двор и в хату, таскали пойло скоту, кормили уток,
кур. Хозяйка всю вкусную снедь со стола схоронила в потайной кладовке: мед,
сметану, пшеничные рассыпчатые хлебы. А на стол, прикрыв сверху полотенцем,
положила початую ковригу отвратительного хлеба, с отрубями, с картофельными,
перемолотыми в муку, отбросами. Этот хлеб шел лишь в корм свиньям Но хитрая
хозяйка клала его на самое видное место; ежели придут с досмотром, пусть
подивуются, что жрут-едят даже крепкие крестьяне.
- ...Ох, господи!.. Когда же антихристовы времена-то переменятся?
7. ЧАЙ ПЬЮТ СВОЕОБРАЗНО
Так вот каков он, этот знаменитый Ванька Граф.
Присмотревшись к своему заступнику, Амелька проникся к нему особым уважением.
По недостаточной своей житейской опытности Амелька видел в бандите лишь одни
показные общечеловеческие стороны, которыми, г большой пользой для себя, гак
любил щеголять убийца. Амелька еще не знал, что этот прельстивший его громила
весь обрызган кровью своих жертв и что задушить любого человека в угоду своей
черной страсти - для него пустяк
Ванька Граф - саженного роста, широкоплеч, сутул: полуплешивая голова его то
втягивается в плечи, то выныривает, как у черепахи. Лицо - скуластое, багровокрасное,
будто обварено кипятком, переносица приплюснута, нижняя выдвинутая
челюсть покрыта рыжей редкой шерстью. Ноги - толстые, без перехвата, как столбы.
Под покровительством этого слона, слово которого для камеры закон, Амелька
чувствовал себя в сфере безопасности.
Однажды, после переклички перед утренним чаем, Амелька заметил в углу о чем-то
совещавшуюся группу мохнорылых шакалов. У них, как и у большинства заключенных,
какие-то малокровные, ленивые движения и хмурые, голодные глаза. Шакалы
шептались, перемигиваясь со шпаной, кивали в сторону одиноко сидевшего на
скамейке коротконогого толстяка-растратчика в помятой синей визитке, У него
отвислые нажеванные щеки - на жаргоне шпаны "брыле"; круглая гладко выбритая
голова, на мизинце перстень. Он здесь всего три дня.
К нему подходит враскачку белобрысый, щетинистый, как дикобраз, субъект в рваной
рубахе. Тупоумно двигая бровями и сопя, он кладет тяжелую, в веснушках, руку на
плечо брыластого толстенького человечка: - Ну, фрайер , сегодня гони шамовку:
надоело мне ждать, - говорит он сиплым, как у сифилитика, голосом.
Толстяк брезгливо сбросил его руку:
- Что вам надо?
- Ситный, говорю, гони. Папирос гони: ты вчера передачу получил.
- Никакого ситного я вам давать не обязан,
- А, стервец! Проиграл и платить не хочешь?.. - заскрипел зубами белобрысый
дикобраз. - А ты знаешь, фрайер, что в тюрьме за неплатеж убивают?
Толстенький взволновался, схватил лежавший рядом с ним саквояж и закричал:
- Врешь! Нахально врешь! Когда я тебе проиграл ситный? Я сроду в карты не играл...
Шпана окружила их, со всех сторон сыпались советы:
- Дайте ему, дураку, двугривенный... Откупитесь от него, папаша.
- Охота связываться со шпаной...
- Изобьет еще...
Дикобраз сложил на груди руки, стал в позу и наморщил обезьяний лоб.
- Вот, братишки, заявляю: он не платит проигрыш... И мое право в доску измочалить
его.
Толстячок-растратчик оскорбленно надул губы и, брызгая слюной, стал отгрызаться:
- Мне двугривенного не жалко... Но я из принципа!.. Понимаете?
Тут он, наскоро защурившись, мешком кувырнулся со скамейки: дикобраз ловко
ошарашил его по шее. И только занес руку, чтобы вновь ударить, как сам был
схвачен Ванькой Графом.
- Нельзя так делать, - спокойно сказал Граф, - нельзя... В таких случаях можно
брать только "на бас".
- А если "на бас" он не идет?.. - раздражался белобрысый дикобраз, вправляя в
штаны выбившуюся рубаху.
- Все равно, все равно, - так же спокойно поучал сю Ванька Граф. - В другом
месте тебе за это кости поломают.
Побитый толстячок-растратчик, оглаживая шею, сытым боровком подкатился к Ваньке
Графу, поймал его правую руку, признательно тряс ее и с отменной любезностью,
расшаркиваясь и кланяясь, благодарно лепетал:
- Спасибо, дорогой товарищ, что вы... изволили...
- Молчи, гад... Не скули, - с презрением вырвал свою руку Ванька Граф.
Подали чай. Толстячок открыл свой саквояж. Не оказалось двух булок, сахару и
папирос. Отвислые щеки его обидно задрожали.
Чай пьют своеобразно - в сущности, не чай, а кипяток. Несколько больших медных
чайников, с длинными журавлиными шеями, стоят на асфальтовом полу. Возле них -
жаждущая очередь с кружками, консервными коробками, котелками,
Ванька Граф, огромной своей фигурой занимая весь узкий край стола, пил из
собственного граненого стакана крепкий, внакладку, чай. Возле него деревянный
желтый чемоданчик, набитый снедью. Тут и баранки, и лимон, булки, сыр, колбаса.
Он богат, силен, знатен, как и подобает "графу". Его вещи всегда лежат открыто,
без запора. Всякий знает, что за воровство от Ваньки Графа - смерть.
Вдруг в уборной зашуршало. Из-за перегородки, не доходящей до пола на десять
вершков, выставились в обмотках ноги. Это - незнакомый с правилами лишенцев
новичок.
- Ша, ша, ша, - раздается со всех сторон предупреждающий шепот. Все за столом
притихли, повернули улыбавшиеся озорные лица в сторону уборной. С крутым
кипятком в кружке крадется к уборной, как лисица к журавлю, какой-то остроносый
прыщавый карапузик. Вся камера готова к взрыву жестокого издевательского хохота.
Рука вихрастого звереныша занесена. Вот он сейчас плеснет кипятком в сидящего за
перегородкой новичка. Ошпаренный завертится, заверезжит, как крыса в мышеловке.
- Ша, ша, ша...
И на всю камеру повелительный голос Ваньки Графа:
- Оставь, щенок! Что делаешь? Нельзя.
Из уборной высунулось лицо спасенного от пытки парня. Он вправлял в штаны
рубаху, недоуменно глядел на всех.
- Эй, шкет! - позвал его Ванька Граф. - Выходи... Дурак! Который тебе год? Ни
черта не знаешь...
И, как бы обращаясь ко всем, Ванька Граф, втягивая плешивую голову в плечи и
вновь выбрасывая ее, стал читать шпане нравоучения;
- Зря кипятком обливать нельзя, раз не предупреждали. Так хулиганы только
делают. А жулик - не хулиган... Жулик - человек с понятием, человек приличный,
сами знаете... - Это к его устах прозвучало самоуверенно и гордо.
Многие жулики, злорадно улыбаясь, переглянулись. Толстяк с побитой шеей
несдержанно фыркнул, но тотчас же испугался, покраснел.
- Ты, щенок, смотри, - насупив рыжие брови, пригрозил Ванька Граф вышедшему из
уборной новичку, когда за столом шамают, в уборной сидеть не полагается. Понял?
А не то так ошпарят, - весь полиняешь, с башки до пяток,
"Эх, черт, сорвалось!" - шпана осталась очень недовольна. Сердито надулась на
блюстителя тюремных нравов, молча глотала теплую водичку, чай.
В камеру вошел "культурник". Звать его: Денис. Молодой, высокий, черный, с
монгольским скуластым лицом, он был уважаем всеми. Он - член культкомиссии,
выбранный от камеры, где сидел Амелька.
- Товарищ Денис!.. Сюда! Мне! Нам!..
- Не шуми! К порядку! - взывает культурник. - Степан Лукин, Живчик, Чечетка,
ваша очередь, получайте. - Он подает им три газеты, говорит: - Только, чур" не
рвать. Когда камерой будут прочитаны, вернете в культкомиссию. Не вернете, сниму
вас со списка.
- Письма есть?
- Есть... - Денис вынимает из кармана два распечатанных, прошедших обязательный
просмотр, письма, вручает адресатам. Толстячок весь просиял: от жены письмо.
- У кого есть корреспонденция? Сдавайте! - кричит Денис, вставая на скамейку.
Человек пять бросаются от чайного стола к своим вещишкам, суют Денису
незаклеенные письма и деньги на марки.
- Эй, гражданин культурник, - окликают его сразу в три голоса, - не слыхать ли
чего про амнистию? Февральская революция скоро... Как в газетах?
И сразу вся камера замирает, не дышит, превращается в жадное сплошное ухо.
- Нет, амнистии не будет, - отвечает Денис. Слышится многогрудный вздох; лица
меркнут, Кто-то уныло сокрушается:
- Эх, свобода, свобода... Где ты?
Мечты о сокращении сроков, о свободе - тяжкая, неизлечимая болезнь каждого из
заключенных,
- Кто на культработу? Айда за мной! Восемь человек торопливо собираются. Денис
идет к выходу. Его нагоняют Амелька и толстяк растратчик.
- Позвольте представиться, говорит толстяк. - Я - Петр Иваныч Ухов, я мог бы
быть полезен в драматической секции. Надеюсь, таковая есть?
- Есть, есть.
- Я мог бы режиссером или актером на амплуа комика.
- Ладно... Можно. Доложу начальству, - не глядя на него, небрежно бросает Денис. -
А тебе что?
Лицо Амельки расплывается в улыбку; он закидывает руки назад, по привычке
сплевывает и говорит просительно:
- Мне бы желательно тоже по части культурности...
- Чего ж ты желаешь? Рисовать или статьи писать, или, может быть, на сцену? Не
горазд ли ты лекции читать по новейшей литературе?
Голос Дениса звучит иронически. Улыбка у Амельки шире, он с ноги на ногу мнется,
говорит:
- Шибко плохо в грамоте маракую... Желательно...
- Тогда иди в ликбез... Читать умеешь?..
- Нет, - соврал Амелька. - Ни читать, ни писать...
- Ладно, можно, - записал Денис и пошел. Его остановил в коридоре шустрый
человек в темных очках, задушивший своего пасынка, пионера.
- Товарищ Денис, вот статейка и стишки...
- Куда? В журнал? В стенную?
- Хотелось бы в журнал.
- Ладно. Можно. Редакция рассмотрит.
По коридору, сопровождаемые "выводным" шумно шагали толпы заключенных,
переругивались, пересмеивались. Коридорные дежурные из лишенных свободы,
здоровенные, как быки, громовым голосом кричали на толпу:
- Не бузи!.. Хряй проворней!.. Ша!
Внизу, во внутреннем дворе, заключенные разбивались на группы, делалась
перекличка по спискам, проверка счетом, и группы, под руководством надзирателей,
уводились на так называемые внешние работы: кто на лесопилку, кто на очистку
дороги, кто на выгрузку. Большинство же разбредалось по мастерским дома
заключения.
8. ВОЛШЕБНЫЕ ЯИЧКИ
Однажды перед ужином ждали вновь прибывающего этапа, а две большие партии
здешних заключенных должны гулять отсюда в новое место заключения.
Соответствующие списки еще накануне были вывешены по камерам и коридорам. Из
камеры, где сидел Амелька, уходили в другой город двенадцать человек.
Вечерний чай окончился. Полежать негде. На полу - строго воспрещается.
Заключенные слонялись из угла в угол, играли в шашки, портняжили, резались по
темным углам в карты.
Брезжили зимние сумерки. Свету еще не давали: должно быть, шалило электричество.
Человек пять молодежи сидели за столом с книжками, бумагой, карандашами и
нетерпеливо поглядывали на лампочку вверху - скоро ли загорится. Они работали по
"культурной части": один пишет пьесу, другой - очередную статью для стенной
газеты, третий заполняет свой альбом "блатными" стихами.
Амелька одиноко торчал, как сыч, в уголке у печки. Сидя на скамейке, он вдвое
перегнулся, обхватил руками колени и понурил голову. В камере холодно, и
отвратительный был запах. Амелька ежился, думал, тосковал. Вспоминалось многое,
грязное и светлое, голод и обжорство, собственная трусость, подлость и геройские
подвиги на защиту человека. Да, да, думалось о многом. Но когда нить
воспоминаний подводила его к последнему моменту жизни на свободе, Амелька
хватался за сердце, охал. Призрак матери неспешно проплывал мимо него и быстро
таял. Амелька вполголоса затягивал песню. Ничего не выходило. Бросал, сердито
сплевывал.
Наискосок, с угла на угол, давным-давно размеренно шагает Ванька Граф, Шаги его
грузны, взгляд растерянный. Губы что-то шепчут, как бы отсчитывая каждый шаг.
Он, наверно, прошел уже верст пять, а все еще ходит, ходит. Амелька угадывает,
что на душе Ваньки Графа тоже неблагополучно.
Как бы почувствовав следящий за ним Амелькин взгляд, Ванька Граф стал возле
парня и спросил:
- Хочешь яичко съесть?
- А какое, крутое или всмятку?
- Жидкое.
- Жидкое я не уважаю...
- Хряй за мной, - через силу ухмыльнулся Ванька Граф и подвел его к стоявшей в
углу, возле поднятой койки, большой своей корзине, Развязал, открыл, вынул яйцо.
- Принеси полстакана воды.
- Зачем?
- Не спорь.
Амелька принес. Ванька Граф осторожно расколупал булавкой скорлупу, все
содержимое яйца вылил в стакан, разболтал карандашом и подал Амельке:
- Пей половину.
Амелька выпил, замотал головой, прикрикнул и с удивлением сказал:
- Водка!
- Эту передачу со спиртом приносит мне Надька, последняя маруха моя. - Он
помолчал и спросил Амельку: - А ты за что влип? По какой статье? - Ванька Граф
хотел спросить об этом Амельку при первой встрече, Но нарочно оттянул вопрос:
парень показался ему в то время больным и жалким.
Амелька подумал, вздохнул и отвернулся.
- Я, понимаешь, вожаком был под баржей... Ну и...
- Так, так... По мокрушке, что ли? Амелька часто замигал, пофыркал носом и
потупился.
Дали свет. Ванька Граф пододвинул ногой скамью:
- Садись. Хочешь еще волшебное яичко съесть? Съели по другому. Спирт был крепок.
Амелька сморщился, забодал головой и вытер губы.
- Ну, цыплята в яичках ничего себе, подходящие, - сказал он.
- Маруха моя, Надька, десяток этой гари прислала, - уныло проговорил Ванька
Граф. - В них бутылка спирту. Газовать можно. Мне и писульки она присылает в
папиросах, в мундштуках, а бритву "жилет" - в соленом огурце... Вообще, моя алюрка
- жох! Например, вот в этой бумаге был завернут хлеб. - Ванька Граф порылся в
корзине и вытащил кусок синей толстой бумаги - На можешь прочесть?
Амелька, напрягая зрение, тщетно водил носом по бумаге:
- Нет, ни хрена не вижу.
- А глазом и не усмотришь Ты пощупай пальцем: булавкой наколы сделаны, буковки.
И пишет мне Надька, что приятель мой Иван He-спи третьего дня вышку получил... На
луну отправили...
Амелька вздрогнул, схватил Ваньку Графа за руку.
- Иван He-спи?! В расход выведен? Да ну?..
- А ты знавал его?
Знал. Задрыга, душегуб...
- Врешь, врешь... Иван He-спи - громила добрый
- Тьфу! - свирепо плюнул Амелька,
- Чем же он тебя?.. Ну-ка...
Амелька не ответил Он весь дрожал внутренним темным ликованьем: вот и хорошо,
пусть будет казнь бандита местью за смерть Амелькиной матери. Осиновый в душу
кол ему!
После ужина загустели шум, гвалт, перебранка. От темного угла, где дулись при
огарке в карты, кричали:
- Грахв, грахв!.. Эй, Ванька! Наматывай в "стирки" мылиться!
Но Ваньке Графу не до карт: взглянул туда, ни слова. Вино не развеселило его,
грустил,
- А знаешь, кто мне съестное, сладости, табак приносит?
- Кто? - безучастно спросил Амелька.
- Мать... Да, мать родная.
Слово "мать" Ванька Граф произнес с такой любовью, с таким благоговением, что
захмелевший Амелька, взглянув товарищу в глаза, удивленно откачнулся от него и
просиял весь.
- Прислуга, прачка... Вот кто моя мать, - тихо, отрывисто говорил Ванька Граф.
Багрово-красное, неприятное лицо его, обрамленное на подбородке редкой рыжей
шерстью, становилось скорбным, вдумчивым; низкий лоб бороздили морщины житейских
волнений; приплюснутый нос жалостливо пофыркивал, потел.
- Да, мать, старуха. Во всем свете одна она прощала мне все мои преступления.
Никогда не отворачивалась от меня, не корила... Только плакала, жалела меня...
предупреждала об опасности... кормила. Ванька Граф говорил медленно, с трудом, с
внутренней болью. - Из последних сил тянула меня к учению. Не пошло впрок. Раз
споткнулся. Снюхался с уркаганами. А как сбился с пути, заблудился. Не мог на
дорогу выйти, на прямую. Затянуло болото, приключения, ухарство. Без дела стало
тягостно, Хряешь по улицам, места не найдешь.
Голос Ваньки Графа сделался крепче, и сам он взбодрился чуть.
- Только при шухере оживаешь. На деле и после дела оживаешь. Жизнь расцветает. А
потом засыплешься, поймают. Так вот и идет. Свобода, дело, кича, снова свобода,
снова кича - тюрьма. Да, да. А мать... Эх, матка, матка!.. Страдает за меня, глаза
от слез не просыхают, слепнет. А я не могу отстать. Понимаешь? Душа гниет.
Варнак я, большой злодей...
Долго рассказывал про мать, про детство, про свои погромные дела. В его
повествовании не было теперь мрачной хвастливости, которую он всегда проявлял в
разговорах со своими, со шпаной. Теперь он говорил задушевно, просто, искренне,
как бы рассуждая сам с собой в минуты горестного покаяния. Наконец, тяжело
передохнув, спросил Амельку:
- А у тебя мать жива?
- Была жива. Недавно кончилась, - продрожал голосом Амелька.
С минуту помолчали, Амелька кряхтел.
- Ты мне люб. Хороший ты, - сказал Ванька Граф. - Сармаку хочешь?
- У меня маленько есть... Ну, дай. Граф подал ему бумажку в три червонца.
- На тебе три червячка. Я сармаком не дорожу. Амелька молча взял деньги, сунул в
"квартиру", в карман штанов, завязал карман бечевкой.
- А вот нет ли у тебя "марафеты" понюшки две? - спросил он Ваньку Графа.
Тот испытующе посмотрел на него потемневшими серыми глазами, сказал:
- Брось, браток. Не дело это. Брось.
- Скучно очень. Тоскливо. Места не найду... - отвернулся Амелька, опустил голову и
отер рукавом глаза.
По коридору зашагали люди; в камере шум и крик взыграли пуще:
- Этап, этап идет!!
Надзиратель в синей форме, - рыжие усы вразлет, у пояса наган, - входя в камеру,
скомандовал:
- Приготовься на этап! Москва, Ростов-Дон, Кавказ! Соловьев, Миколадзе, Петров,
Миронов, он же Копейкин, Морозов, Арбузиков, Мура-Хаджи-Оглы, Логинов, он же
Степанов, он же Чуднов!..
И камера сразу - как разрытый муравейник. Приготовленья, сборы, проводы. Быстро,
в пять минут. Со всех сторон, как град, просьбы писать, порученья, пожеланья,
ругань:
- Желаем освободиться!
- Спасибо!
- Пишите!
- Копчику поклон!
-... узнай... вследствие приговора...
-... хабала...
- Дурак...
- Сволочи!..
Окрик, резкий свисток, и - шагом марш - але.
Оставшихся, в том числе и Ваньку Графа с Амелькой, временно переводят в другую,
менее просторную камеру, с нарами вместо коек и с "парашей", А сюда втискивают
свежую "блатную рать", пересылаемых этапным порядком новичков. Их много.
Теснота, негде разместиться. Человек десять из них вселяют в новую камеру
Амельки. Все с гиком, с зуботычинами спешат занять нары.
Вскоре команда - спать. Мало-помалу наступает шершавая, в бреде, в стонах
тишина.
Через окно голубоватым косяком падает на пол отблеск сильных электрических огней
внутреннего дворика, за окном - мороз и воля.
9. ВАНЬКА ГРАФ УЗНАН
Ночью, в новой камере, подвыпивший Амелька несколько раз просыпался. Откроет
глаза - спит или не спит - не знает. Возле него двое каких-то незнакомых
молодцов. Амелька замычит, сплюнется. Молодцы быстро исчезают. Должно быть, сон.
Под потолком мутнеет свет лампочки. Сумрак, похрапыванье, бред. Да, сон.
Сосед Амельки - неизвестный старикашка в трепаных штиблетах и с крестом на
оголенной груди, ворочается, скребет бока, во сне ловит под рубахой паразитов.
Амельке это противно, он чувствует укусы: то здесь, то там, по почесаться лень...
Уснуть бы, забыться бы от жизни... И вновь открывает усталые глаза. Те же два
парня, один - и клетчатой рубахе, другой - в синей старой блузе, оба беспоясые,
быстро плывут мимо него скользящей, как привидения, походкой. Амелька поглядел
им вслед и сразу же уснул.
Утром Амелька пробудился рано. Завязанный карман в штанах был вырезан,
клеенчатый бумажник с деньгами исчез, Ванька Граф спал от Амельки на четвертом
месте. Амелька не стал его будить, а подозвал старосту по камере - Федьку
Оплетая.
- У меня ночью помыли деньги...
- Кто помыл? - деловито и строго спросил Федька Оплетай. У него отвратительное
кривоглазое рябое лицо, заячья, надвое рассеченная, безусая губа. - Кто помыл?
- Вон те двое, - указал Амелька на лежавших у противоположной стены парней.
- А ты наверно знаешь, что они помыли? Понапрасну не сбреши. А то взбучку
получишь.
- Они! Я ж видел, - зашумел Амелька. Почти вся камера проснулась (хотя звонка
еще не давали), вслушивалась в разговор. - Они всю ночь матузились возле меня...
- А ты чего ж зевал? Что ж я поделаю? Твои деньги ведь не мечены.
- Слушай, - тихо позвал его Амелька, - подойди-ка... Я тебя как товарища прошу.
Поговори с ними по-хорошему... Меня скоро в чужой город повезут. А деньги у меня
последние. На воле никого нет у меня... Взять неоткуда... Поди поговори.
В это время кашлянул и потянулся на нарах Ванька Граф.
- Ну что ж, - сказал Федька Оплетай, мигая целым, напряженно вытаращенным
глазом. - Поговорить, конечно, можно...
И те двое парней, в клетчатой рубахе и синей блузе, лежали рядом, усмехались,
посматривая то на кривого старосту, то на ограбленного Амельку.
- Вот, ребята, - подошел к ним Федька Оплетай и заговорил громко, чтоб слушала
вся камера. - Вы оба новенькие. На вас заявленье есть, будто вы "кожу с сарой"
помыли вон у него...
Оба парня, как ваньки-встаньки, сразу приподнялись на нарах и угрожающе крикнули
Амельке:
- Мы?! - Голоса у них сиплые, головы встрепанные и какие-то бульдожьи,
пучеглазые, похожие одно на другое, лица. - А ты видел, что мы помыли?
- Да, видел, - приподнялся и Амелька на локте. - Вы возле меня все трепались...
Тогда оба парня враз, перебивая друг друга, загалдели:
- Э-э, браток. Что ж, пройти мимо тебя нельзя?
- Если б видел, не отдал бы... Дурак!
- А теперь можно что хочешь петь... Возле них образовалась толпа шпаны.
Большинство новичков, прибывших вчера этапников.
- А вот за то, что перед всей камерой мараешь нас, - все еще лежа на нарах,
крикнул через толпу парень в синей блузе, - так знай, молодец, это тебе даром не
пройдет! Не-ет, браток, нет!..
В этот миг, медленно, слегка согнувшись, втянув голову в плечи и раздвигая, как
таран, толпу, подошел к ним Ванька Граф.
- А ну, ребята, отдавайте сару, - холодным, спокойным голосом предложил он им.
Те на него, оба враз, друг другу вперебой:
- А ты чего, плешивый дурак, впутываешься в чужое дело?! В переплете не был?
- Тебя не тронули, ну и засохни!..
- Отдайте сару, - крепче сказал Ванька Граф.
Толпа сдвинулась плотнее. Звериное любопытство, сладострастное ожидание
скандальчика засверкало у всех в мятых, не умытых еще, гноящихся глазах. Амелька
побледнел. Он испугался за нового своего друга А что, как эти чужаки всем стадом
кинутся на Графа и убьют его?
- Отдайте добром сару... Это говорю я, Ванька Граф...
Тогда те двое, видя поддержку в толпе своих, стали бить неожиданного заступника
обидными словцами:
- Граф... Эка невидаль - граф... А я вот - царь...
- А я - король!.. А может, и хуже...
И толпа угрожающе насмешливо взъярилась:
- Мы тоже валеты да князья. Много таких графов да баронов... Слон ты!.. Не твое
дело, и не суйся... А то пятки к затылку подведем!
Глаза великана налились кровью. Он по-львиному шагнул к нарам, схватил за ногу
сначала одного, потом другого парня и по очереди швырнул в угол. Он швырял их
без натуги, с легкостью, как щенков за хвост.
Толпа еще не успела опомниться, а Ванька Граф, пиная ногой в бока, в зад, в
морду валявшихся парней, хрипел:
- Убью!.. Гады... Отдайте деньги... Толпа с рычаньем бросилась к нему:
- Не трог наших!! Ребята, бери на шарап! Катай его!
Граф резко обернулся к толпе, встал перед ней скалой и разинул свою львиную,
страшную пасть:
- Ша!! Не подходи... Покалечу!.. - Он справа налево взмахнул кулаками, будто
стальной косой, и народ, как трава, пластом повалился на пол. Кипящее настроение
толпы сразу упало до нуля.
- Отдайте, отдайте деньги, - раздались торопливые выкрики шарахнувшейся кто куда
шпаны. - Это верно, он - Ванька Граф... Мы его по Москве знаем. По Питеру... Он
налетчик, он свой, "свой в доску".
Тогда парень в синей рубахе, с разбитым в кровь лицом, кинул Амелькин бумажник к
ногам Ваньки Графа:
- На, подавись! Сказал бы по-хорошему... А то - нет... На драку лезет. Мы же здесь
внове!..
Ванька Граф ушел.
Парень поднялся с полу, наскоро вытер рукавом окровавленное лицо, с ехидным
презреньем по адресу ушедшего сказал толпе:
- Ха-ха! Налётчик, сволочь. Это ж идиот! Псих! Все налетчики идиоты, сплошная
дурость. Стопорит человека: "Руки вверх!" - жизнью своей рискует, а ради чего?
Да он и сам, дурак, не знает. Да, может, у фрайера всего три копейки в кармане.
Тьфу! Идиот, вот кто ваш Ванька Граф.
Остывшая блатная шатия поддерживала пострадавшего вора таящимся смешком и
хохотком, однако с опасением оглядываясь в сторону ушедшего верзилы.
- Налетчик... - с язвинкой, чтоб не обидеть вора, говорила толпа. - Тоже
специальность. Всякий обормот может быть налетчиком. Ха! Трудное дело... Взял
шпалер в руки, вот тебе и налетчик.
Ванька Граф умывался в уголке. Его прохватывала нервная дрожь. Сплевывая, он
бубнил соседу:
- Только руки о сукина сына опоганил... Карманник... Тьфу! Разве это человек? Тоже,
подумаешь, занятие... У баб носовые платки таскать. Только дурак на это способен...
Это не люди, а мразь!.. Да ни один уважающий себя налетчик с
...Закладка в соц.сетях
