Жанр: Драма
Странники
...я говорю?
Амелька молчал. Уши его горели, сердце стучало быстро, с перебоями. Конечно же,
он во многом согласен с этим "чистоплюем". Но завладевший им дух упорного
противоречия, все крепче разрастаясь, удерживал его прямо признаться юноше: "Да,
ты, товарищ, прав".
Неустойчивое настроение вожака сразу передалось отрепышам: сидели теперь
нахохлившись, пыхтели.
Комсомолец оживился и уверенным тоном учителя сказал:
- Вы ничуть не заботитесь о будущем, товарищи. Да, да.
- О каком будущем? - посвистывая, прищурился Амелька. Однако дымящаяся трубка
дрожала в его руке.
- О вашем будущем. Да, да, о вашем! Ну, что вы будете, скажем, через пять лет
делать? Станете взрослыми, борода полезет, захотите вступить на трудовую дорогу,
а ни черта не знаете. Понятно я говорю? В будущем, товарищи, - все. Уж это
верно. Да.
- Ха! Будущее, будущее, - вновь загорелся, сошел с мертвой точки Амелька,
скривив в презрительную улыбку свое отечное лицо. - Какое, к чертовой бабушке,
будущее!. Вот у тебя есть будущее?
- Конечно, есть! - вскинул на него быстрый свой взгляд комсомолец.
- Врешь! Ерунда! - И Амелька пристукнул кулаком по голому колену. - Будущего
нет. Ни у одного человека не может быть будущего, раз у него башка варит. Ты
пойми, ты только не серчай; я по-простому... Вот ты размусоливаешь о будущем,
загадываешь про свою жизнь, может, на десять годов вперед... А ты уверен, что
будешь завтра живой?
- То есть как?
- Вот, может, пойдешь в город, а тебе в башку карниз грохнет с шестого этажа. А
может, мы вот вскочим гурьбой, да и задушим тебя?.. А? Во те и будущее твое. -
Жилы на шее Амельки раздувались, на углах губ забелели пупырышки слюны.
- Запомни: будущего нет!
Вся детвора с гордостью посмотрела на мудрого Амельку; верно, так и есть:
будущего не существует, есть только "сегодня" и "вчера".
Комсомолец с чувством неоправданной надежды вздохнул и проговорил укорчиво:
- С таким взглядом существовать невозможно, товарищи. Кто в будущее не смотрит,
а живет только настоящим, тот подобен бессмысленному животному.
18. ПОБЕДА
Вся фигура юноши казалась несправедливо обиженной, подавленной. Его ужасало
сознание, что он не сумел исполнить того, что поручила ему ячейка.
- Ты, парень, еще мало каши ел, - с нахальцем сказал Амелька Схимник и
сплюнул. - Дурак ты, даром что комсомолец. Брехун.
От этих в упор брошенных грубых слов юношу сразу прошиб пот. Он вскочил и в
смущении стал взад-вперед ходить по луговине. Да. Он ясно понимал теперь, что
вел разговор с этой бесшабашной братией глупо, неубедительно, туманно, как
торговка на базаре. Он видел, что перед ним не фабричные ребята, не городские
школьники: перед ним насквозь прожженные жизнью дикие звереныши, влачащие
жестокое существование, И все они до зубов вооружены, как шулера фальшивыми
картами, какой-то своеобразной логикой, вытекающей из условий их страшного быта.
- Ребята! Слушайте! Я с вами теперь попросту, - поборов в себе обиду и
растерянность, начал комсомолец искренним, располагающим к вниманию голосом.
Бездомники - их человек двадцать - навострили глаза и уши. Комсомолец окинул
собрание возбужденным взглядом и поднял голос на высокий тон:
- Ребята, кто вы есть? Вы главным образом дети рабочих и крестьян. Как вы попали
сюда, в этот омут? Да очень просто. У одного отца-кормильца убили на войне, у
другого мать с голодухи умерла, у третьего вымерло все семейство. Шла война,
ребята, за войной шла революция, а с революцией бои, голод, мор. Теперь наше
государство строится, в гору идет. Мы подымаем запущенные земли, мы пускаем в
ход разрушенные фабрики. Вы, может быть, видели, в каком состоянии осталась
после гражданской войны наша лесопилка, или, скажем, мебельная фабрика?
- Видали, - неласково прошумели бездомники.
- Ну, вот. А теперь и завод и фабрика полным ходом дуют, полезные вещи
производят. И вообще, ребята... Теперь настало время, когда нашему государству до
зарезу нужна каждая пара рабочих рук. А ведь вас, ребята, во всей республике
много наберется. И что, если б вы все подучились да на работу стали? Вот чудесно
бы!
- Ты, я вижу, горазд имать-то нас, - крикнул рыжий отрепыш и сердито запыхтел. -
За хомут да в стойло? Мы тебе не клячи водовозные. Мы волю любим!
- Я, может, давно на фабрике служил, - задудил насмешливым баском зубоскал
Инженер Вошкин. - Я, может, на фабрике-то в макаронах дырки высверливал.
Бездомники засмеялись.
- Ша! - крикнул Амелька, и все смолкли.
- Шутки в сторону, ребята, - сказал комсомолец. - По-серьезному так посерьезному...
Вот я и говорю. Государство наше крепнет, обстраивается. А рядом и
во многих местах по телу государства рассыпаны нарывами вот такие гнойники, как
ваши скопища. Позор! И государство, стараясь оздоровить себя, стараясь изжить
эту чуму, эту заразную болезнь, борется с беспризорностью...
- Расстрелять нас всех - вот и не будет чумы!
- Зачем? Государство борется разумными мерами, ребята... Оно желает перевоспитать
вас...
- Как?
- Через детские дома. Например, дом Розы Люксембург.
- Я из "Розы Люксембург" утек в субботу, - просюсюкал курносый беглец-мальчонка.
- Ну что ж, утек, опять иди. А теперь, ребята, - и комсомолец сбил набекрень
свою кепку, - теперь защурьтесь на минуточку и вообразите себе...
- Не защуривайся, братцы, не защуривайся! Он нас обштопать хочет! -
предупреждающе вскочил Инженер Вошкин. - Он хочет наш инвентарь слямзить да
смыться в кусты. - Рожица у мальчонки серьезная и строгая; он поддернул штаны и
снова сел.
- Ничего подобного, - горько усмехнулся комсомолец, - ваш богатейший инвентарь
останется в целости. А вот, ребята, вы вдумайтесь со всей серьезностью в тот
путь, который мы предлагаем вам. Перво-наперво детдом. Дальше - рабфак или
фабзавуч. Отсюда - широкая дорога к станку, на фабрики, на хороший заработок.
Один из вас будет, скажем, первосортный столяр, другой - великолепный ткач,
третий, скажем, токарь по металлу...
- Я желаю быть токарем по хлебу! - не утерпел Инженер Вошкин. - А могу и по
пирогам. У меня зубы вострые, как у слона.
Все опять дружно хохотнули, но смех сразу лопнул, и напряженные взоры
беспризорников снова уперлись в комсомольца.
- А те из вас, - продолжал он, - которые в работе на фабрике хорошо
зарекомендуют себя, те будут выдвинуты коллективом рабочих и направлены на
казенный счет обучаться на механиков, врачей, инженеров.
Глаза и рты бездомников открывались все шире, шире. Многих из них стал
подогревать изнутри огонек надежды.
- Самое же главное, ребята, вот в чем. Когда вы сделаетесь заправскими рабочими,
вы сами будете, как полноправные хозяева, участвовать со всем коллективом
рабочих в устройстве справедливой жизни - такой жизни, при которой не останется
ни одного обиженного судьбой человека, а следовательно не будет и ни одного
беспризорника. Всем будет тогда место в жизни, всем будет и честный труд и
заслуженный отдых.
Комсомолец закурил папироску. Руки его дрожали. Он чувствовал, что одерживает
над парнишками победу. Теперь надо закрепить эту завоеванную позицию и нанести
последний удар звериной логике отрепышей.
- Итак, ребята, присмотритесь теперь к себе, вникните поглубже в свое положение.
Оборванные, босые, холодные, голодные и в большинстве хворые. Вы только
взгляните друг на друга, какие у вас болезненные, изможденные лица. Жуть! - Лицо
комсомольца стало строгим, взгляд твердым и пронзающим. - Да. Прямо вам говорю,
открыто говорю и не боюсь этого: вы паразиты, да, да, паразиты, хищники. Чем вы
живете? Воровством. У кого воруете? У пролетарского государства, у рабочих, у
того самого класса, который вас родил. Значит, вы у себя воруете.
- Мы у торговок воруем, а не у себя! - ввязался Инженер Вошкин.
- Молчи! - оборвал его Амелька.
- Позор вам всем! Вас презирают? Презирают. И поделом вам. Вас и надо презирать,
пока вы не образумитесь и не станете людьми. Вот, например, я... Я, по секрету вам
скажу... знаете кто?
- Знаем: бабушку убил, - прищурил левый глаз неуемный Инженер Вошкин.
- Нет, я бабушки, положим, не убивал. А только что я был вот таким же
беспризорником, как вы.
- О-о? - загудела детвора. - Врешь... Слепых на столбы наводишь.
- Я говорю вам правду. Я бывший беспризорник. Года три волынился с шатией, и по
тихой фене ходил, и на стреме был, и весь блатной разговор лучше вас знаю. А вот
я теперь слесарь. И работаю, и учусь, и вот с вами нахожу время беседовать. И
чувствую себя прекрасно. Так вы уж, ребята, пожалуйста, не убеждайте меня, что у
вас хорошо, у нас плохо.
Бездомники вцепились проверяющим взглядом в руки комсомольца: кисти рук были
грязноватые, сильные, действительно рабочие.
- Ну, мне говорить с вами больше не о чем. Перед вами, ребята, две дороги: один
путь - в тюрьму, в хворь, в могилу; другой путь - в честную трудовую жизнь. - Он
вынул записную книжку с карандашом. - Ну, кто из вас самый разумный, самый
честный, записывайся в детский дом. Кто первый, ну?
- Налетай! Подешевело... - по-озорному крикнул Инженер Вошкин и сразу смерк: на
его лицо набежали тени.
Все молчали, все вопросительно поглядывали на угрюмого Амельку. Оттопырив губы,
вожак нескладно сидел на опрокинутом ведре, мрачно смотрел в землю.
- Вы, черти партейные, на посуле, как на стуле. Горы насулил, - сказал он
глухим, враждебным голосом. - А впрочем, - покосился он на своих приспешников, и
голос его вдруг подобрел: - Как хотите, ребята... Теперь действительно вот-вот
зима.
Отрепыши облегченно передохнули: точно гора с плеч. Груди их задышали порывисто.
- Я жду, - насторожил комсомолец карандаш.
Смело поднялись пять рук, за ними робко, нерешительно еще с десяток. Рука
Инженера Вошкина тоже было потянулась вверх, но он испуганно схватил ее другой
рукой и резко осадил.
- Ну, а ты, малыш? Разве у тебя нет желания в детдом?
- Осадков нет, тенденций нет, - оттопырив губы, скорбно замигал мальчонка. -
Наверное не знаю, но, вероятно, навряд ли. А впрочем, нет.
- Жаль, жаль. А ты подумай-ка...
- Вопрос исперчен... На фиг! - вскочил Инженер Вошкин. Губы его подрагивали,
трепетал каждый мускул лица. Он круто повернулся спиной к комсомольцу, подхватил
спадавшие генеральские штаны и, ссутулясь, нырнул в свою берлогу. На его
ресницах нависли крупные слезы.
Берлога неуютна и пуста. Он забился в проплесневелый угол, уткнулся носом в
пригоршни и, тихонько повизгивая, заплакал.
Он весь был под обаянием слов комсомольца. Ему до смерти хотелось попасть в
детдом, но как же вот взять да и бросить Амельку? Ведь вожак примет его за
"легаша", за предателя, за последнюю паскуду. А главное дело - Крым. Попадешь в
детдом, навек прощайся тогда с Крымом. А все-таки до чего расчудесно было бы в
детдоме...
Бросаясь в думах от детдома к Крыму, от Амельки к комсомольцу и не в силах
выпутаться из противоречивых скудненьких своих мыслишек, мальчонка вдруг стал
ненавистен самому себе.
- Сейчас обштопаю свою морду - не надо лучше... Паршивый пацан ты, Вошкин.
Шибзик! - Он крепко сжал кулаки, заскрежетал зубами и с чувством злобной лютости
начал лупить себя по дрожащим щекам, обливаясь горькими слезами.
Меж тем сияющий комсомолец переписал ребят, застегнул тужурку, сделал гордый
жест рукой и, как власть имущий, крикнул:
- Хряй за мной, зарегистрированные! А кто схлюздил - до свиданья!
Сразу отмежевалась от остающихся товарищей дюжина ребят. Почесываясь,
поеживаясь, не глядя на Амельку, они поспешили за комсомольцем. Кто-то прогнусил
вслед им:
- Легаши! Собачки!..
- Ша! - строго оборвал Амелька.
В это время Инженер Вошкин выставил свою заплаканную рожицу в узкое окно подвала
и сквозь слезы покрикивал уходившим оборванцам:
- До свиданья! До свиданья! Не забудьте заземлить антенн...
Его глаза были большие и мокрые.
Амельке вдруг захотелось поговорить с комсомольцем по-серьезному. Ну и хороший
парень этот комсомолец. Эх, если б встретиться с таким же головастым года на три
раньше!
В душе беспризорного парня что-то затосковало, лопнуло; сердце его
перевернулось; он твердо теперь решил сделаться человеком, то есть он, в
сущности, думал точно так же, как и комсомолец.
Но как забрать силу над собой, как переломить жизнь свою, чтоб сразу - трах! - и
все по-новому? Разве посоветоваться с комсомольцем? Нет, поздно, стыдно: ведь
Амелька так самоуверенно отчеканил ему, что будущего для человека нет.
- Дурак, - вслух обругал он самого себя, угрюмо поглядывая в спину уходившего
быстрыми шагами юноши. Куда же он идет? Он отправится к своим, к людям, к
братьям, на трудовую повседневную работу, в свет.
А здесь, в склепе, тьма была, бесцельность жизни, прозябание и хлад.
Амелька удалился на берег и просидел там в окаменелой неподвижности до самой
ночи. Да, конечно, надо бросить эту путаную жизнь. А то что это такое? Нет,
довольно! Надо хоть маленько и людям пособить. А главное из главных - мать,
самоглавнейшая Настасья Куприяновна. Уж кто-кто, а он-то, Амелька-то, теперь
твердо положил дать ей взаправдашний покой. Вот ужо-ужо, перед отъездом в Крым,
он напишет ей покаянное письмо, вложит в то любезное письмо пятерку, а нет - и
"червячок". Лишь бы с этим проклятым Иваном Не-спи покончить по-хорошему. Хоть
бы он, бандитская морда, под расстрел попал.
Так упорно и тревожно Амелька думал о своем. Но сердце и голова его устали жить
и думать. Хотелось в отчаянье крикнуть, позвать на помощь.
- Матушка! - нервно стуча зубами, прохрипел Амелька. Он выхватил с груди
пузырек, где кокаин. Но пузырек был пуст.
С севера меж тем надвигалась седая туча; рваные, беспризорные облака неслись по
пустынным небесам, - в ночь разразится метель, ударит стужа. Горе бездомной
шатии!
Однако голодранцы делали вид, что им легко и весело. Забрались в свой склеп,
затопили печь. Неунывающая Катька Бомба, подмурлыкивая песни и пересмеиваясь с
ребятами, стала разводить тесто для лепешек.
Клоп-Циклоп, подмигнув единственным глазом Инженеру Вошкину, сказал:
- Разрисуй мою морду, чтоб страшнее некуда. Завтра утром на дело пойду. Посухому.
- Ладно, - с готовностью согласился Инженер Вошкин и глубокомысленно добавил: -
А ты до завтра доживешь? Будущего, гражданин, нет.
Ночью по всему простору выло и мело.
Утром Амелька едва открыл занесенную снегом дверь их склепа.
- Ну вот, Крым, - сказал он неопределенно и ушел в город.
За ночь снеговая туча пала на землю; перед утром трудолюбивый ветер неплохо
поработал: заголубело вверху, солнце смотрит в белизну снегов, все концы неба
прояснились и утихли.
Вслед за Амелькой убежал и Клоп-Циклоп. Искусный Инженер Вошкин превратил его
лицо в мерзкую, отталкивающую харю: немножко натёртого кирпича, немножко сажи,
чуть-чуть какой-то желтоватой дряни, чуть-чуть собственной слюны, - и краски
трех цветов готовы. Лицо одноглазого отрепыша стало маской пораженного проказой.
Утренний воздух свеж и вкусен. Сквозь голубоватое от снега, насыщенное светом
пространство гудел литым металлом колокол: было воскресенье.
Прельщенный этим звоном и собственной затеей, карапузик Клоп-Циклоп ушел в город
и больше не возвращался.
С ним случилось вот что.
В узком переулке он атаковал благочестивую старушку, принадлежавшую, судя по
старомодной лисьей шубе с куньим воротником, к бывшему купеческому кругу. Она,
осиянная благостью молитвы, безмятежно култыхала на больных ногах из церкви,
неся в руке узелок с просвиркой и кутьей. Как вдруг из-за угла - страшный,
обезображенный мальчишка:
- Ваш кошелек!!
Старуха впопыхах влезла в сугроб и закричала сиплым басом.
- Заткнись! Народу нет!.. - угрожающе загнусил мальчишка. - Я сифилитик... Видишь!
Укушу - и через два часа твой нос провалится. Даешь трешку?!
Когда Клоп-Циклоп оскалил пасть, чтоб куснуть бывшую купчиху, старуха от ужаса
лишилась языка, сунула мальчишке бумажный рубль и замычала. Парнишка вырвал у
нее узелок и пошел прочь, пожирая на ходу кутью.
- Почин есть, - бубнил он про себя.
Воодушевленный столь легко доставшимся ему успехом, он атаковал и другую жертву.
Эта жертва - тоже женщина и тоже из купеческого круга, но не бывшего, а
существующего ныне, попросту - базарная торговка.
- Ваш кошелек!
- Чего та-ко-е?
- Кусну - и через два часа стропила в вашем носу провалятся.
- А вот посмотрим, у кого скорей провалится, - И краснощекая тетка, бойко
изловчившись, сгребла налетчика за шиворот.
Клоп-Циклоп рванулся так, что затрещала на нем зеленая кацавейка, но тетка,
подкрепившаяся ради праздника винишком, видимо, имела порядочную силу. КлопЦиклоп
заорал "караул!" и бросил узелок с недоеденной кутьей. Потом стал
всячески божиться, что он парнишка хотя и одноглазый, но вполне здоровый, глаз
ему выклюнул журавль, а морду нечаянно разрисовал приятель-озорник. Тетка, пыхтя
и не говоря ни слова, волокла его. Тогда Клоп-Циклоп стал жадно плакать и молить
о пощаде, взывая к милосердию базарной торговки.
Но появился милиционер, тетка подозвала его, и Клоп-Циклоп был доставлен куда
надо.
19. ПИСЬМО К МАТЕРИ. ТЕНЬ ДУНЬКИ ТАРАКАНА
- Завтра, либо послезавтра - в Крым, - объявил вернувшийся из города Амелька.
- Завтра не существует, потому что... - опять опротестовал Инженер Вошкин. - Сам
же ты сказал.
Амелька не ответил. Он весь в нетерпеливом возбуждении: какой-то радостный порыв
светился в его утомленных, болезненно прищуренных глазах. Может быть, странное
предчувствие близкого свидания с матерью, а может, приятные вести с такой силой
взвинтили померкший Амелькин дух. Амелька слышал на базаре: Иван He-спи, варнак,
бандит, налетчик, накрепко засыпался, засел в тюрьму" откуда один выход для него
- расстрел. И, стало быть, Амелька навсегда получил полнейшую свободу.
Не позже завтрашнего дня он наведет точные справки, так ли это. Вот если б - да!
Он купил в городе два листа бумаги, марку и конверт. Сейчас станет сочинять
письмо ей, матке Настасье Куприяновне. Амелька сам удивился проснувшемуся в нем
чувству к матери; он не знал, где оно родилось, какими путями обошло, захватило
его сердце. Но это чувство долга и любви теперь пленило его всего, и плен тот
сладостен и тяжек.
Еще держались сумерки. На западе догорали оранжевые, золотистые, зеленоватые
тона, Посиневшие от холода, голодные ребята разводили костер. Инженер Вошкин
обучил Шарика верховой езде. Шарику надоело баловство; он обсобачил парнишку
предостерегающим лаем и, голодный, забился в угол мрачного, сырого склепа возле
ног Амельки.
Амелька стоял на коленках, облокотившись на перевернутый вверх дном ящик, и
сочинял письмо. Огарок поводит вправо-влево золотым своим хвостом. На ящике два
слизняка; им неприятен свет огарка и неприятен человек, пыхтящий возле них; они
невидимо вздрагивают, просят смерти. Амелька смахивает их на пол, топчет
сапогом.
"Бесценная матушка, Настасья Куприяновна. Это пишет тебе сын твой,
небезызвестный Амельян.
Бесценная матушка, вот уже почитай три года я убег из родимых краев и тебя
бросил, горемыку. А из-за чего - ты знаешь сама. Что же это они делали со мной,
особливо этот самый мироед Гаврила Колотушкин? А я потому озлобился, как сирота
я есть, потому что разные буржуи угробили моего родителя, а вашего супруга и вас
навек осиротили. Тяжко мне было, вот и озорство пошло Лучше бы меня убили, а не
тятьку. Бесценная матушка, Настасья Куприяновна, то есть гак я люблю тебя, не
нахожу слов. Одна подушка знает, сколько я проливаю горьких слез. А живу я шибко
худо, ноют мои руки, ноют мои ноги, и сердце ноет, и сам я весь больной,
изжеванный. Ежели не брошу бродяжить, чую, умру. Потому жизнь моя шибко тяжелая.
Ну, клянусь тебе богом, бесценная матушка, Настасья Куприяновна, вот только
съезжу в Крым, прогреюсь на солнышке для здоровья и вернусь, родимая, к тебе,
вернусь на всю жизнь нашу. Уж вот-то заживем! Не скучай, не плачь, дожидай меня,
пожалуйста, уж теперь скоро, совсем скоро свидимся с тобой. Уж ты прости меня
как-нибудь, не проклинай, не плачь, А я тебя, бесценная матушка, Настасья ты моя
Куприяновна, видел о прошлый год в городе нашем, только не смел подойти, потому
- больной я весь и лицо опухло, и одет скверно, ты бы испугалась, не признала бы
сына своего. А вот как хотелось подойти... Я, может быть, ходил след в след тебе и
слезы..."
- Амелька, шамать хочешь? - вбежала с улицы Катька Бомба.
- Подь к черту! Вонючка... - буркнул Амелька, погасил огарок и вытер рукавом
мокрые глаза.
Катька ушла. Амелька запер дверь, зажег огарок и стал доканчивать письмо.
Ему надо сейчас же снести письмо на почту, чтоб как можно скорей мчалось оно в
деревню к матери. Он шел через парк, плотно стиснув зубы. Вызванные письмом
переживания детства снова и снова вставали в возбужденном Амелькином мозгу. Его
душа была охвачена злобной жалостью к своей судьбе, к матери, к убитому
белогвардейцами отцу. Инстинкт жестокой мести овладел им вдруг. Ну, попадись ему
теперь буржуй или какой-нибудь белогвардеец, он сразу отвинтит ему башку,
вспорет брюхо, кишки намотает на березу. Схватил чугунный диван, с яростью
отломал узорчатую ручку, подволок к пруду и бросил в зазвеневший, провалившийся
ледок. Поднял камень и метким швырком разбил электрический фонарь. Попробовал
вырвать с корнем молодое деревцо, но сила не взяла, заскрежетал зубами. Пошел
вперед, надбавляя шагу и тяжело, с присвистом дыша. Опрокинул на ходу еще четыре
скамьи, выломал ворота, дал по шее нищенке-старухе. Потом пришел в себя и, весь
потный, огляделся. Все мутнело, вздрагивало перед глазами, и оголенное сердце
его стало остывать.
- Бабка! - крикнул он нищенке. - Прости меня, бабка.
Проехал пьяный извозчик, раскачиваясь во все стороны, будто у него измяк,
сломился позвоночник. По всему городу вспыхнули разом фонари. А вот и почта.
Поздно вечером, перед тем как укладываться спать, Инженер Вошкин объявил, что
ровно в полночь он будет необычайным волшебством вызывать душу мертвой Дуньки
Таракана.
Смотрели все. Уж, наверное, Инженер Вошкин выкиснет напоследок какое-нибудь
забавное коленце. Всем было радостно: вот лягут спать, вот проснутся, а там
придет курьерский поезд - и прощай, зима, здравствуй, здравствуй, долгожданный
светлый Крым!..
Был радостен, но как-то по-особому и Филька. Крым... Он верил и не верил. Мрачная
тень погибшего дедушки Нефеда охлаждала его чувство.
- Завтра, либо послезавтра - в Крым, - подтвердил Амелька,
- Завтра, завтра! - настойчиво закричала детвора.
От предвкушенья новых встреч и новой жизни у всех стало ныть в груди, где-то
там, у сердца. Какое-то беспокойное томленье и жгло и тормозило бродяжьи порывы
оборванцев. Так у иных захватывает дух, когда они смотрят с большой высоты в
бездну.
- Начинается, начинается, начинается! - торжественно возгласил Инженер Вошкин.
Он трижды обошел вокруг яркого костра и вынул из тряпицы моржовый зуб морской
собаки.
- Ежели ты устроишь взрыв, как на Спирькиных похоронах, живьем в костер брошу, -
пригрозил Амелька.
- Взрыв - что? Взрыв - ерунда с маслом, - прохрипел Инженер Вошкин, - я, может
быть, алтайский шаман. Увидишь - сразу с каблуков слетишь, остолбенеешь.
Каливостру читал, графа?
Кострище горел пожаром. Кругом - тьма, кругом - ничего не стало: были отрепыши,
пожар и тьма. Все сидели. Колдун стоял по ту сторону костра, и ребятам казалось
с земли, что он весь по грудь объят пламенем: горит, а не сгорает.
- Кара-дыра-курум! - пронзительно закричал колдун-шаман и резким свистом
продырявил мертвый темный воздух.
Катька боязливо прижалась к Амельке.
- Не бойся, - шепнул ей Амелька, - я мальчишке марафеты две понюшки дал.
- Смотрите, смотрите! - таинственно выкрикнул колдун. - Сюда идут покойники со
всех погостов... Куда вы? Ксы, ксы, ксы!.. Здравствуй, Спирька Полторы-ноги! А не
видал ли ты Дуньку Таракана?
И всем показалось, что к небу пошли от костра дым и смрад.
- Кара-дыра-курум! - стал скакать возле костра колдун и швырнул в огонь
волшебный зуб морской собаки.
Из огня выбросилось вверх зеленое пламя, как от пороха, в сторону стрельнули
угли и - покажись ребятам: встал над пламенем дымный, сизый, лохматый призрак.
Филька разинул рот и приготовился бежать; Катька тихонько вскрикнула, схватилась
за Амельку и защурилась; Карась весь насторожился и встопорщился; Пашка Верблюд
вскочил, в его руке сверкнул финский нож.
- Здравствуй, Дунька Таракан, - прошипел Инженер Вошкин. Красное, натертое
суриком лицо его перекосилось; оно казалось под пламенем костра страшным,
искаженным; один глаз его опять закрылся, и вся сила взвившейся в мальчишке
жизни сосредоточилась, сгустилась в другом вытаращенном глазу. И всем
почудилось, что это не глаз, а горящий черный уголь.
- Батюшки, с ума сошел! - не на шутку оробела шатия.
- Здравствуй, Дунька Таракан! - не своим голосом прокричал Инженер Вошкин. -
Смотри, смотри! Кругом все покойники... Здравствуйте, мертвые покойники! А не
видали ли вы душу Майского Цветка?
Вдруг из тьмы протянулась живая, настоящая рука покойника и сгребла за шиворот
заоравшего благим матом колдуна. Катька взвизгнула, все помчались врассыпную.
Чья-то рука настигла во тьме и Катьку. Девчонка обомлела. Филька и Амелька
скакали рядом, как запряженные взбесившиеся кони.
А там, у костра, свистки, крик, испуганный лай Шарика.
20. БОЛЬШАЯ СМЕРТЬ
Вот теперь-то у Фильки с Амелькой нет препятствий, чтоб ехать в Крым. Пожалуй,
очень хорошо, что их последнее гнездо рассыпалось: Пашки Верблюды с Карасями -
лишняя обуза. Ну, правда, Катьку жаль. А впрочем... Много найдется для Амельки
таких Катек. Вот и хорошо. Значит, так тому и быть: Крым, Кавказ - и возвращение
на родину, к любимой матери, к труду. Отлично.
Ах, если б Амелька знал, что его письмо придет в деревню и не застанет Настасьи
Куприяновны!
Амелькина мать вот уж третьи сутки живет в том городе, где сын: вышли у нее дома
какие-то неприятности с сельским обществом. Кажется, кусок кровной земли богатей
хотели вырвать у нее: сын в нетях, шаромыжничает где-то, ну, баба может и без
земли существовать. Вот и поехала Настасья Куприяновна к городским властям за
п
...Закладка в соц.сетях
