Жанр: Драма
Странники
....
Возле вывески шнурок с надписью:
ЗВОНИТЬ ТРИ РАЗА,
а в пятницу - ЧЕТЫРЕ
Мальчонка важно покрутил усы и трижды дернул за шнурок. Где-то возле земли
задребезжало.
- Свои, откройте, - сказал Инженер Вошкин, и хотя открывать было нечего - логово
со всех сторон открыто, мальчонка потянул за невидимую скобку воображаемую дверь
и сказал Фильке: - Прошу.
Затем он вытащил из-под изголовья порядочный, сколоченный из досок ящичек. На
крышке написано:
ВОРОВ ПРОШУ НЕ БЕСПОКОИТЬСЯ
В ЯЩИКЕ ДВЕ ЖИВЫХ ГАДЮКИ,
А КРОМЕ ТОГО - ПРИПАЯНО
Филька спросил:
- Сам писал?
- Нет, бабушка-покойница, - с презрительным превосходством ответил Инженер
Вошкин и открыл ящик.
Гадюк там не оказалось, зато были: чучело белки, набитый паклей еж и панцирь
черепахи. Изобретатель поковырял гвоздем в брюшке черепахи: она зафырчала и
стала двигаться, описывая круг.
- Достижение науки, - сказал Инженер Вошкин.
На дне ящика - банки, склянки, телеграфные изоляторы, провода, проволока,
винтики, болтики и всякая всячина.
- Это инвентарь, - сказал Вошкин. - Только не весь. Главный склад зарыт.
Фильку заинтересовало большое круглое стекло.
- Это от лупы. Иксприировал у старьевщика на барахолке. Вот по этим книжкам
изобретаю телескоп для вострономии. - Тут он вытащил сверток рваных
иллюстрированных журнальчиков, две-три брошюрки. - Надо еще другое стекло,
поменьше, и еще фокус какой-то с осью. Ось я нашел: из проволоки можно; трубку
тоже нашел, - вон в углу стоит, от дома оторвал, ну, насчет фокуса не могу
понять. Должно быть, опечатка. А это вот любовные письма называются. - И
мальчонка достал с самого дна пачку перевязанных розовой ленточкой записок. -
Это мы с Майским Цветком переписываемся. Хочешь, прочту?
Инженер Вошкин снял со свечи нагар, надел пенсне без стекол, покрутил усы и
начал:
"Ангел мой, Майский Цветок, Маруся. Вы появились в наших местах, и чрез то самое
мое сердце изглодано любовью. Ах, ваши глазки гораздо темнее ночи, и, ах, ваши
губки, как у моей голубки. Вы влюбились в меня, а я, конешно, в вас. Вот и
хорошо. Мой автомобиль форд о четырех колесах сейчас же подкатит к вам. Мы сядем
и поедем тихо-смирно куда надо, во все стороны. А можно и в Париж. Спустя время
улетим по ветерку на изобретенном ципелине, то есть в облака.
Остаюсь вздыхающий об вас вечно, заслуженный изобретатель Инженер Вошкин
девятнадцати лет трех месяцев. Мой правильный фамиль Моклыгин, а это блатная
кличка. В ожидании письма еще раз жду скорого ответа".
Мальчонка читал свое письмо сиплым голосом, сплевывая и привычным жестом
покручивая усы.
- Теперь слушай ответ номер семнадцатый от Майского Цветка. Письмо шибко
жалостное, заметь.
"Миленок мой, антиресный Павлик (меня Павлом звать, - пояснил Инженер Вошкин)...
Миленок мой, антиресный Павлик. Я, как будучи круглая сирота совсем и как нет у
меня ни отца, ни мамоньки, то мне некуда податься ни вперед и ни назад, ох как
трудно одинокой быть на всей земле и в стужу и в дождь холодный без
родительского крова и обхождения... Ох, какая горе-горькая тоска..."
Инженер Вошкин читал это письмо выразительно, тонким, вызывающим сочувствие
голосом, потом вдруг прервал чтение, сбросил пенсне, отвернулся от огня и стал
торопливо шарить сзади, пряча лицо свое от Фильки. У Фильки слегка дрогнул
подбородок. "Ну, до чего жалостно пишет девчонка", - подумал он и, пыхтя,
спросил:
- Больше ничего в письме нету?
- Есть, слушай конец, - часто мигая, с волнением проговорил Инженер Вошкин и
вновь склонился к огарку. - Слушай.
"Павлик, Павлик, - начал он виляющим голосом, - умчи меня, миленький мой Павлик,
в Париж али еще подальше куда-нито, в другую губернию. Подхвати ты меня в свои
белы ручки, чтобы вот все летела и летела я с тобой куда глаза глядят И чтобы на
тот свет лететь и чтоб мамыньку-покойницу свою увидеть. Прощай, милый Павлик,
пишу сие письмо слезми горючими, не поминай лихом, а пиши..."
Инженер Вошкин взглянул на сопевшего Фильку и уронил письмо. Губы его сложились
обиженным сковородничком, как у капризных грудных детей; наведенные жженой
пробкой усы и бороденка отсырели, стали жалки и смешны.
Так они, двое парнишек, постарше и помладше, глядели друг другу в затосковавшие
глаза и не знали, как выйти из положения.
- Я мамыньку вспомнил, покойницу, - прошептал Филька.
- Я тоже, - прошептал и Инженер Вошкин.
- Ну и складно пишет письма Майский Цветок, - сказал Филька.
- Это не она.
- А кто же?
- Я-а-а-а, - потеряв самообладание, как маленький слюнтяй, заревел Инженер
Вошкин. - Это я сам себе пишу-у-у... Другой раз очень скушна-а-а...
Филька, опустив голову, подергивал плечами и ковырял землю.
Вдруг Инженер Вошкин быстро надел пенсне, вскочил и, перекосив рот, завизжал:
- Убирайся! Вон!
Филька изумленно поднял брови. Инженер Вошкин сгреб железную трубу для
"вострономии" и замахнулся. Филька убежал.
У костра за баржей Амелька таскал за волосы и колотил Дуньку Таракана:
- Я тебя научу, как за ребенком ходить... Я тебя научу ванну делать... Ты, должно
быть, в кормилицах еще не бывала, черт?!
Дунька вырвалась, запустила в Амельку головешкой и бросилась в кусты, крича:
- Не стану я за вашим змеенышем ходить!.. Приставь другую, которая поглупей
меня. Легавый!
- Приде-о-о-ш, вонючка, - сердито тянул Амелька; он поднял с земли желтую
Дунькину ленту из прически, скомкал ее и кинул в костер.
По уличным обычаям шпаны, Амелька не имел ни малейшего права самолично
расправляться с провинившимся товарищем. Но Дунька Таракан давным-давно всем
опаскудела: шатия не прочь была с нею развязаться.
Меж тем Филька, перешагивая через валявшихся отрепышей, робко вошел в убогую
палатку Майского Цветка. Горели два огарка и керосиновая, дешевенькая,
украденная в мелочной лавчонке лампа. Пахло водкой, копотью, пеленками.
Несколько подростков-девочек, одетых в цветистое рубище и тлен, столпившись,
нянчили завернутого в тряпье ребенка. Он переходил с рук на руки и, сморщив
красное личико свое, заливался надрывным, но слабым пискливым плачем. Доброхотыняньки,
сами похожие на беспомощных детей, на все лады гулькали над ним,
шувыкали его вверх-вниз" всячески стараясь успокоить орущего младенца. Майский
Цветок, заткнув уши, раскачиваясь, сидела на кровати раздраженная, несчастная в
своем положении и злая. У нее вид отчаявшегося человека: вот-вот сорвется с
места, убежит от этого содома прочь.
Отпахнулась пола брезента, просунулось деревянное корыто, вошел белобрысый
Дизинтёр, в левой руке у него ведро с горячей водой.
Филька помогал парню устроить младенцу ванну. Сбегал за холодной водой, где-то
добыл сена, разбросал его по дну корыта, в головы подбросил побольше, Парень
налил горячей воды, пощупал рукой, разбавил холодной, оголился до пояса,
раскутал ревущего ребенка, положил аккуратно в воду. Ребенок задрыгал ножками и
перестал кричать. Дизинтёр поплескивал на него водой, улыбался, говорил:
- Что, сукин сын, приятно? То-то же и есть. А ты орешь.
Подошла мать и с удивлением стала разглядывать сына заблестевшими любопытством
глазами. Крохотный красный недоносок, с большим синеватым пупком, с кукольными
руками и ногами, был лыс и дряхл лицом.
- Вот чувствуй, как ребят обихаживать, - поучал мать вспотевший парень. - Я хоть
мужик, а знаю. Моя родительница тринадцать ребенков притащила за свою жизнь.
Насмотрелся этого добра. А тебя, девчонка, в три кнута надо бы пороть: не
допускай пакости со всяким. Ты сучонка или человек? Подумай-ка. Только в
собачьих свадьбах кобели так поступают, как с тобой поступила рвань-то наша,
шатия... Подлецы только этак-то живут, пропащие люди.
- Верно, верно, - подтвердил и Филька. - Может, я подряд две ночи слезы глотал,
как впервой узнал про жизнь-то вашу.
- А пошто ж пришел к нам? - стараясь пленить новичка, с кокетливой ужимкой
спросила его девчонка-мать.
- Судьба привела. Уйду, - не по летам мрачно ответил Филька и вздохнул.
- Принюхались к дерьму, вот вам и вкусно, и не воняет, - корил девчонку
Дизинтёр. - А ежели со стороны взглянуть на паскудство ваше, сблюешь. Ты,
девчонка, хоть бы раз подумала по-умному: кто ты есть, что из тебя будет?.. Эх
ты, утка шилохвостая.
- А ты, коли так, пошто от нас не уходишь?
- "Пошто, пошто"!.. Может, вас жалеючи. Вот пошто. Черти вы, прости бог,
полосатые, - с искренней жалостью в глазах и голосе проговорил широкоплечий
Дизинтёр.
Он вынул обмылок из кармана холщовых, запачканных дегтем штанов и старательно
стал мыть дряхлого младенца.
- Какой он хорошенький, - улыбнулась Майский Цветок; она сейчас была натуральна,
не ломалась и походила на скромного подростка.
В этот миг вихрем ворвалась в палатку растрепанная, дикая Дунька Таракан. Она с
ожесточением дважды огрела жердью по голой спине нагнувшегося над корытом
Дизинтёра. Майский Цветок, спасаясь, с визгом бросилась к выходу, но Дунькина
жердь настигла ее и оглушительно ударила по голове. Майский Цветок упала. А
Дунька, плюнув в лицо не сразу пришедшему в себя неповоротливому парню, завыла и
выбежала вон. Не любившего скандалов Дизинтёра била лихорадка.
Филька стоял столбом, с широко открытыми глазами. Младенец ревел как под
кипятком. Дизинтёр растерялся.
Вошедший взволнованный Амелька скомандовал хриплым, упавшим голосом:
- Дизинтёр!.. Покойника выносить... Спирька Полторы-ноги глаза закрыл.
Дизинтёр истово три раза перекрестился и разинул рот.
Обхватив голову сухими детскими руками, ползла по песку к кровати, истерически
ойкала Майский Цветок.
- Это что? - подхватил ее Амелька.
- Дунька Таракан, - вздрагивая всем телом, ответил оробевший от дикой сцены
Дизинтёр.
Он задержался с ребенком; поэтому покойника вытаскивала из-под баржи не любившая
мертвецов шпана. Спирьку волокли за ноги, как иструхшее бревно, как падаль,
сплевывая и ругаясь. Все барахло его, скомкав, кинули в костер.
Филька, смятенный, стоял в сторонке и шептал:
- Поди тоже мать была... Кто-то с маху ударил его по шее.
8. МАЛЕНЬКИЙ МЕРТВЕЦ. БАНДИТ ИВАН НЕ-СПИ
Вечер выдался самый неспокойный. Беспризорники не на шутку встревожились
кончиной Спирьки.
Еще так недавно хромоногий Спирька култыхал среди них на костыле; весь какой-то
исковерканный, несчастный, он всем старался услужить, а за обиду, как бы ни была
она горька, всегда платил добром.
Пришел вожак Амелька.
- Где покойник? Куда дели? - вскинул он голову и, засопев, стал набивать
трубку. - Ну?
Густо сидевшие возле костра в своих лохмотьях беспризорники, похожие на выводок
встрепанных большущих птиц, растерянно молчали.
- Ну?! - повторил Амелька. - Несите его сюда!
Тогда, словно по команде, поднялись трое: маленький горбатый Пашка Верблюд,
Степка Стукни-в-лоб и Филька Поводырь. Они быстро скрылись в темноте.
Широкоплечий сухой Амелька был, как всегда, в рваном, без спины, с одними
фалдами и рукавами архалуке, на голове монашеская скуфейка. Болезненное отечное
лицо его угрюмо, взбудоражено; маленькие, исподлобья, недружелюбные глазки
сегодня строги по-особому.
- Как хоронить его: по-православному или по-граждански? - спросил Амелька
Схимник.
- По-граждански, по-граждански! - ответила сотня голосов.
Амелька такой ответ предвидел: он прекрасно знал безбожное настроение ребят. Но
чтоб не прослыть насильником над волей подчинившихся ему товарищей, он всегда
считался с их свободным мнением.
- Значит, по-граждански, что ли? - дипломатично переспросил он. - Кто против,
подними лапу!
Гражданская форма похорон была принята единогласно. Так начался митинг.
Под конец с большими спорами и бранью разбирался скандальный поступок Дуньки
Таракана.
Ее силой приволокли на митинг. Были настойчивые предложения - навсегда изгнать
ее.
- Дрянь ты, паршивая ты, - выговаривал ей Амелька. - Ежели не будешь нам
товарищем, катись отсель колбаской... За что ты избила Майский Цветок?
Призывающий к тишине, прозвенел звонок. Сразу все смолкло. Говорили шепотом,
ходили на цыпочках, стараясь особо подчеркнуть свое отношение к обиженной
сегодня матери - Майскому Цветку - с ее ребенком, а также отдать братский долг
покойному Спирьке Полторы-ноги.
Маленький мертвец лежал возле приподнятого борта баржи, на лугу. Дизинтёр,
Филька, Пашка Верблюд и Степка Стукни-в-лоб соорудили из досок невысокий стол и
накрыли покойника черной хламидой. Девчонки украсили ложе бумажными цветами,
увядшей травой и венками из поблекших веток ивы.
В головах мертвеца воткнут в песок его собственный костыль; к ручке костыля
прикреплен зажженный небольшой фонарик.
Спирька Полторы-ноги безмолвен. Он непробудно спал последним надземным сном.
Свет фонаря мутно красил его заострившееся костяное лицо в желто-грязный с
блеском цвет. Темные тонкие брови высоко приподняты, волосы стараниями Дизинтёра
смазаны маслом и гладко причесаны, детский невинный рот полуоткрыт, словно
мертвец еще раз силится крикнуть: "К мамыньке хочу - веди домой!" Но теперь
никто не отведет его домой: возле - пусто, все разбрелись спать. Лишь Шарик,
свернувшийся на сене в ногах его, вздыхает и безразлично посматривает на
умирающий костер.
Все тихо. Кое-кто успел заснуть. Утром надо подняться рано, чтоб копать могилу.
Инженер Вошкин, как всегда, сидел с фонариком на крыше возле мачты, слушал
передачу. Он снял форменный картуз, запустил руку под тряпку, что-то вытащил из
грязных волос и тщательно стал рассматривать у фонаря.
- Что? Вошь? - простодушно спросил залезший на крышу Филька.
Изобретатель свысока взглянул на него и ответил:
- Нет, две.
Амелька привычной походкой пробрался через кусты к берегу. Реку и все просторы
за ней прикрывала ночь. Невидимая гладь воды чуть поплескивала в прибрежных
зарослях осоки. Где-то хлюпали весла, и едва слышно было, как ржали кони за
рекой, в ночном. Вместе с легким ветерком тянул из-за реки слабый привкус дыма.
Амелька прищурился и водил по тому берегу зорким взглядом. Там, как свечи,
близко друг от друга, горели три небольших костра. Прочитав этот сигнал огней,
Амелька опрокинул стоявший на песке челнок, спустил его в воду и неслышно поплыл
на глазастые костры. Сквозь густую тьму Амельке казалось, что он с челном стоит
на месте, а костры, все увеличиваясь, все ярче разгораясь, плывут к нему.
Работать веслами довелось долго: река здесь широка. Вот мало-помалу приблизился
к пловцу весь берег. Возле самого уреза воды, впереди костров, стоял черным
силуэтом огромный человек.
- Свой?
- Свой, - ответил из тьмы Амелька,
- Обзовись!
- "Огонь да палка"! Чего обзываться-то? Нешто не признал? - И челн Амельки
врезался носом в куст.
- Э, штоб тебя... Все удочки наши посшибал... Мы рыбу ловим, - сказал огромный
человек.
Впрочем, он был не так велик, как казалось это с лодки на фоне трепетных
костров. Он в коричневой бобриковой куртке, накинутой на белую рубаху, в широких
украинских штанах, заправленных в длинные сапоги, на голове широкополая шляпа с
медной пряжкой. Свет костра, елозя по его лицу, выделял горбатый кривой нос,
прямую, как бы обрубленную, нижнюю челюсть, свисавшие рыжие усы и выпяченные
скулы. Правый глаз его перевязан черной лентой, левый проницательно и смело
щупает Амельку. Этот человек весь какой-то мрачный, жуткий. Кличка его: Иван Heспи,
в городе же и по паспорту он известен под именем Федора Хрипушина. Он жил в
землянке вблизи паромной переправы через реку, был неплохой рыбак, умел плести
великолепные корзины из прутьев ивы, - он почти каждый базар появлялся в городе
с продажными корзинами и свежей рыбой. Обычная его одежда - это костюм бродяги
или беднейшего крестьянина. А вот сейчас он одет словно атаман-разбойник из
какой-то стародавней были. Амелька с вожделенным трепетом покосился на
брильянтовый перстень мрачного детины, на золотую цепь через грудь и радостно
подумал: "Ну, значит, патрону пофартило".
Взаимоотношения Ивана He-спи с Амелькой были отношениями патрона и клиента. Иван
He-спи давал Амельке работу, наводил его на след преступных дел, Амелька же со
всей шайкой исполнял эти темные дела и делился добычей с атаманом.
Началось с того времени, когда Иван He-спи был для Амельки еще Федором
Хрипушиным. Голодный Амелька как-то выпросил на базаре у Федора Хрипушин а в
долг две рыбины, потом у него же занял трешку, отдал. Потом занял червонец,
потом кокаин стал одолжать. Так незаметно и попал в лапы, в кабалу, и Федор
Хрипушин стал для Амельки Иван He-спи. Амелька никак не мог выбиться из долга, А
зажилить долг нельзя: неписанный закон шпаны карает за это смертью. И убежать
нельзя: куда бы должник ни скрылся, всюду его подкараулит смерть. Горе
"нефартовому", попавшемуся в лапы обольстителя: от вечной кабалы его избавит
только смерть. Но Амелька - человек счастливый. Амелька считал, что ему во всем
"фартит", и стал всячески "ловчиться", как бы выпутать себя из кабалы. А
ловчась, все больше, все глубже увязал в болоте жизни.
О, если б простоватый Филька-новичок знал всю подноготную, всю правду об
Амельке!
Однако... Костры потрескивают и блестят. В черной воде дробится отражение огней,
дым медленно плывет через реку.
Амелька выволок челн на сухое и взял с разбегу невысокий береговой откос,
- Смолка есть? - спросил он для начала разговора.
- Рой. - И мрачный человек подал Амельке свой кисет.
Амелька набил трубку, стал раскуривать, опять спросил:
- Марафета есть?
- Пять порошков - вошь. Желаешь?
- Дорого... Ну, рой десяток, - сказал Амелька, глотая слюни, и протянул мрачному
человеку кредитку в три червонца. - Вошь сдачи.
Тот рассчитался, спрятал деньги за голенище, достал из-за широкого кушака
беленький бумажный сверток, отсчитал десяток порошков. Амелька тут же с
жадностью стал нюхать.
- Кто? - спросил он, кивнув на двух сидевших у костра.
- Свои, - ответил мрачный. - Оба - мои клиенты. Недавно мы хорошее дело сделали:
двадцать две тыщи взяли. Мне, как патрону, пять...
- Богатый, сволочь... Поделись.
- Сначала дело сделай. Впрочем, на твою долю - двадцать вшей.
- Ого.
- По мокрой можешь?
- Нет, не выйдет. По тихой - можно.
- Жаль... А дело есть... С мокринкой.
- Давай сармак, долю... - твердо сказал Амелька.
- Пропито, - спокойно и чуть улыбнувшись, ответил мрачный.
- Как?! Двадцать вшей?! Может, тебе перышком в брюхо чкнуть, посмотреть, как
кишки на песок полезут? - запыхтел Амелька и зажал в руке черенок ножа.
- Ша! - прошипел мрачный и вынул наган. - Видишь? Ну и не бахти... В лоб пущу, в
затылок вылетит.
Сознание Амельки от понюшки кокаина стало застилаться миролюбивым, одуряющим
туманом. Ну что ж такое, если бандит Иван He-спи прогулял его, Амелькины,
деньги? Почему Амелькины? Ведь Амелька их не заработал, ведь чужие взяли, им и
карты в руки, провинтили его двести целкачей - ну и наплевать.
- Наплевать! - сказал он мрачному. - Пропили - и наплевать! Сколько я остался
тебе?
- Сочтемся. Тридцать вшей, кажись, - проговорил Иван He-спи. - Хочешь, расскажу
про дело?
- Сыпь.
Мрачный крикнул к костру басом:
- Эй, хлопцы! Чай вскипит, свистни нам.
- Идет, - проквакала от костра серенькая кепка.
Мрачный дружески взял Амельку под руку, повел его вдоль берега и начал
рассказывать про ограбление коммерческого агента крупного треста.
Амелька слушал плохо. Голова его деревенела, сердце радовалось. Он всех
перецеловал бы, как милых друзей-приятелей: и лодку, что чернеет в камышах, и
быка, и Фильку...
- Какие твои виды? - низким басом спросил его Иван He-спи, подергивая свои
разбойничьи усищи.
- У меня пока без ветру, тихо, - спокойным голосом проговорил Амелька. -
Впрочем, старуха Пискарева продала за семь тысяч дом на улице Нахимсона, три. В
тот четверг барыга деньги принесет ей. Вчистую. У старухи дочь сумасшедшая.
Живут вдвоем. Вверху. При них - собачонка маленькая, кличка: Динка. Мы по
мокруше не желаем. Можете брать.
- За нами, - гукнул басом мрачный и переглянулся с подошедшими клиентами. -
Улица Нахимсона, три? Пискарева? В четверг?
Амелька подтвердил.
- Еще что?
- Будет. - И Амелька стал чавкать яблоко. - Теперь ты карту открывай. Козыри
есть?
- Есть, - сказал Иван He-спи, наживляя на удочку червя. - Кооператив надо
подмести. Угол Пролетарской и Красной знаешь? Кашу варить в субботу в ночь.
Караульщика мы уберем. У постового мента баба именинница. Хабару таскать на
лодки, к красному бакену, три лодки больших пригоним. У нас народу мало. Твои
пусть подмогут. Идет?
- Идет, - с душевной тяготой через силу ответил Амелька. Но тут же взял себя в
руки и притворился бодрым. - Значит, в субботу, в ночь? Амелька снова помрачнел,
сказал: - А я от тебя, Иван, уйду... и долг не отдам тебе. Обсчитываешь ты меня.
Вот возьму да и сбегу за тысячу верст... Ищи!
Бандит молча вынул наган и выразительно покачал им под носом Амельки.
С соборной колокольни долетели из заречной тьмы два тоскующих удара в колокол.
Амелька плыл сквозь мрак в обратную. Скверно было на душе и неспокойно. Амельку
все больше и больше угнетало сознание, что он так низко пал, что он перестает
быть человеком. Что ж, когда ж всему этому конец? Когда ж Амелька скажет сам
себе: "Довольно, цыть!"
- Эх, жизнь, - с надрывом выдохнул Амелька.
Но злой, издевающийся голос шепнул ему: "Чего бузишь? Дурак... нешто плохо тебе
жить?"
Амелька мотнул головой, ругнулся и с ожесточенным отчаяньем зарядил кокаином обе
ноздри. Потом бросил весла, лег на дно челна. Немного полежал, прищелкнул
пальцами и бесшабашно затянул:
В жизни живем мы только раз,
Когда монета есть у нас!
Думать не годится,
Завтра что случится;
В жизни живем мы только раз!!
Потом заулыбался и блаженно смежил глаза. Река текла широко и плавно, унося на
своей груди ладью.
9. КУПЕЧЕСКИЙ ГРАНИТ ПРДАВИЛ ГОЛЫША ПИРЬКУ
Могилу копали утром. На душе у Фильки было тревожно: он почти всю ночь не спал,
думал о покойнике, о себе самом, о слепом Нефеде. Когда он шел к реке умываться
(Филька всегда умывался с мылом), его внимание обратила группа беспризорников:
они то прятались в кустах, то сходились в кучи и, проделав какую-то игру, быстро
разбегались.
- Это что? - спросил он.
- Фабзауч, - ответили ему со смехом.
Филька стоял столбом и ничего не понимал. Потом догадался, что это своеобразные
курсы воровства. Какой-то незнакомый Фильке шкет сдавал экзамен на карманника.
Его звали: Костя Шарик; он был толстенький, лет тринадцати, подросток, с
красивой, круглой, быстроглазой мордочкой и пухлыми губами; одет он в матросскую
рубашку и черные, в заплатах, брюки-клеш. Босой. Он ловко вырезывал у товарищей
карманы, проворно передавал краденое соседу, а тот - другому беспризорнику Костю
Шарика схватывали "мильтоны", но улик не было, и он выходил из воды сух, как
гусь. Подошедший к Фильке Степка Стукни-в-лоб давал ему, как спец, исчерпывающие
объяснения.
- Гляди, гляди, крутится. Это он в трамвае карманы режет. Видишь, барыню
обчистил? Видишь, часы у гражданина снял?.. Гляди, гляди, перетырку делает.
Видишь, двое с задней площадки винта дают?
Филька тут узнал, что внутренний карман называется "скуло", левый карман зовется
"левяк", "квартиры" - это карманы брюк, "сидор" - мешок с вещами, "скрипуха" -
скрипучая корзина с крышкой.
- Входи в круг, учись, чего стоишь?
- Я на это неспособный, - по-виноватому улыбнулся Филька и пошел к реке.
Степка Стукни-в-лоб злобно сплюнул и присвистнул ему вслед.
Филька умылся, захватил с собой ломтище хлеба и направился в город разыскивать
слепца Нефеда, чтоб привести его сюда. А после похорон Филька, пожалуй, бросит
беспризорников и уйдет с дедом в бродяжью жизнь. Да, да, он так и сделает. Так
лучше.
Беспризорники решили хоронить товарища ровно в двенадцать, "чтобы честь честью,
как у порядочных людей".
Возле могилы лежал на боку серый гранитный памятник с ангелом, держащим крест;
ангел завяз бронзовыми крыльями в песке. Памятник этот чем свет похитили с
соседнего кладбища человек пять рослых беспризорников. Они запихали его в бочку
из-под капусты и прикатили к могиле катом.
Дизинтёр, увидав украденный памятник, сначала ругался, потом одобрил грабителей,
сказав:
- Это камень богача давил. Пусть теперь покрасуется над легким Спирькой.
Потом он ушел в город и вернулся вместе с дряхлым священником, много лет
побиравшимся Христовым именем возле часовни на торговой площади.
- Хороните по-гражданскому али по-военному, мне наплевать, - сказал Дизинтёр
Амельке. - А я желаю по мальчонке панихиду отслужить... Он велел...
Филька привел Нефеда с новым, черненьким, похожим на суслика, поводырем.
Девчонка отбрякала в железный лист - двенадцать. Покойника подняли и понесли на
досках к могиле. Гроба не было. Да и не к чему: так труп скорей сгниет.
Моросил мелкий дождь, кругом уныло, хмуро. Река протекала в свинцовом холодном
блеске; за рекой, над блеклыми полями, с граем мчались птичьи табуны.
Впереди покойника шел "самодеятельный" оркестр из плохонькой гармошки, трех
балалаек, гитары, свистулек, рожков и барабана. Все инструменты, за исключением
барабана и берестяных рожков, краденые. Барабан - собственность Володьки
Красного, который почему-то считал себя юным пионером и, не будучи им, всегда
носил пионерский красный галстук.
Оркестр плел дикую отсебятину, кто во что горазд. Но это не столь уж важно:
музыканты все-таки играли воодушевленно, почти с молитвенным усердием.
Когда труп лег на дно ямы и вниз полетели комья земли, ребята запели "вечную
память". Пели дружно, страстно и любовно. Девчонки сразу же подчинились общему
настроению: они плакали в открытую, слезливо, громко, как бы соревнуясь на
первый приз печальной горести. Некоторые из мальчишек тоже подергивали носами и
смигивали слезы.
Могила была проста и трогательно одинока. Может быть, завтра все эти отрепыши
умчатся перелетным серым коршуньем в новые просторы и былой товарищ Спирька
будет здесь догнивать один, забытый всеми.
Вид могилы и зарываемого трупа вызывал в бесшабашных юных головах чувство
глубоко упрятанной тревоги. Каждый старался гнать эту тревогу прочь, забыть о
ней. перевести мысль на другое, веселое, охальное. Но вечная памя
...Закладка в соц.сетях
