Жанр: Драма
Странники
...вали Гришей - в честь отца. За нее сватались
теперь сразу пять женихов, мастер Афонский, два парня, вдовец-сапожник и Миша
Воля Четверым женихам Катерина отказала без всякого раздумья, над предложением
Миши Воли ее разум было споткнулся, но сердце отказало и ему.
Весной же двадцать девять коммунаров праздновали свою полную свободу сроки
высидки окончились. Трое из них остались в коммуне в качестве инструкторов,
прочие уехали в город, на заводы, фабрики.
У каждого туго набитые чемоданы и корзины; у каждого глаза блестят внутренней
силой, победой над самим собой.
До станции провожали их всей коммуной Играл тот же самый духовой оркестр,
который проводил и прах Дизинтёра до могилы. Но тогда были снег и скорбь, теперь
же медные трубы оглашали зазеленевшие поля радостными, торжественными маршами:
теперь - весна, час испытания кончен; впереди - вольная воля, свободный труд.
На смену ушедшим вскоре явилось сюда больше сотни новичков. Коммуна ширилась и
крепла.
В хлопотах, в усиленных занятиях быстро прошло лето с осенью, помаленьку
влачилась пуховая зима.
Емельян Схимников был освобожден перед Новым годом. С ним кончили сроки еще
пятеро из столярного цеха. Парасковья Воробьева, по особому вниманию
администрации к ее работе, тоже получила досрочное освобождение.
Выдавая официальные бумаги, товарищ Краев сказал им:
- Вот что, ребятки. Вы не обижайтесь. Я показал в документах вашу квалификацию
ниже той, которую вы по праву заслужили. Вы уж сами там приналягте,
постарайтесь. Вас там живо оценят. Это я сделал из соображений осторожности. А
то мы покажем наивысшую, а там вдруг вы... понимаете, в чем дело?
У товарища Краева был прощальный чай. Снялись на карточки общей группой.
Расстались дружески.
Вскоре все были приняты на мебельную фабрику. Здесь же дали место и Парасковье
Воробьевой.
Емельян Схимников вошел в рабочую семью, как в родную. Он слился с нею всей
душой своей. И все горести, все невзгоды, какие были в прошлом, потонули, как в
пучине, в море дружеского единения с рабочим классом.
Первые месяцы работы он находился в каком-то опьяненном состоянии. Он не видел
неполадок на фабрике, обычных, зачастую неизбежных, неурядиц, - все это текло
над его сознанием, ему некогда было осмотреться, направить зоркие глаза не
только в сторону хорошего, но и в темные углы плохого.
Огромные размеры предприятия, трехтысячная масса трудящихся, стройный,
безостановочный ход дела поразили его воображение, приподняли его над землей,
навек прикрепили его к себе. То, чего он жадно искал с момента смерти своей
матери, то, чем наполнены были его мысли в стенах холодного домзака, в
содружеской коммуне и всюду, всюду, - он, наконец, нашел, и сердце его было
радо. Так пусть же эта живая коллективная машина будет его колыбелью, где он
родился вновь, и пусть она же будет гробом, где он, в труде со всеми, готов
сложить свои кости!
Примерно так думал теперь обретший свое место в жизни бывший беспризорник
Амелька, когда-то стоявший на краю погибели.
Он постепенно завязывал знакомство с молодежью и старыми рабочими. Парасковья
Воробьева с крестьянской домовитостью сумела создать своему мужу уют и внести в
жизнь облагораживающую ласковость. Он чувствовал себя прекрасно. Через два
месяца его заслуженно перевели в высший разряд оплаты. Передовая молодежь
внимательно присматривалась к нему. На заседании ячейки комсомола поднимался
вопрос о привлечении его в свою организацию.
Словом, все шло, как по маслу.
Но вот беда! Земля пронеслась вокруг солнца еще два месяца пути, подходил
светлый, зеленый май: Емельян Схимников ждал этой радостной весны всю жизнь и,
наконец, дождался. "Крым, Крым", - неуемно застучало его сердце. Парень - как с
ума сошел.
С большим смущением, мямля и сбиваясь, он поведал об атом кой-кому из товарищей.
- Отпуск навряд ли дадут тебе: недавно служишь.
- Недавно, верно. Только ведь я не совсем здоров еще, - опуская глаза в землю,
ответил он.
- Попробуй, потолкуй с директором. Он - парень добрый, он только прикидывается
злым.
И вот он у директора. Час поздний, кабинет пуст, до потолка набит табачным
дымом. Директор собирался уходить.
- Что надо? - с напускной грубостью встретил вошедшего директор, латыш, рабочий;
при этом он смахнул на затылок кожаный картуз и устрашающе задвигал старыми
морщинами на лбу.
- Да вот... я... товарищ директор... - сел на кончик стула и вновь вскочил
растерявшийся Схимников.
- Не тяни волынку. Ну? Четко!
Схимников, заикаясь, выразил робкое желание хоть на неделю, на две побывать в
Крыму.
- Я ведь, товарищ директор, отработаю. Если б вы знали мою судьбу...
- Фамилия?
- Схимников, из коммуны.
- Схимников? А, знаю. Точка. Горел и сгореть не мог? Знаю, Краев говорил. Точка.
Путаясь в дыму собственной сигары, директор нервно стал шагать по мягкому ковру.
- Отпуск нельзя! - круто обернулся он и, засунув руки в карманы, а сигару в рот,
остановился. - Что?
- Я ведь ненадолго... Ну, ежели нельзя...
- Стоп, стоп! Точка. - Он закорючил ногу, загасил о подметку нескладного сапога
окурок и швырнул его под стол. - А вот... С завкомом говорил? Нет? Поговори.
Отпуск нельзя, а командировку. Вроде командировки... Ну, и отдохнешь. Стоп, стоп!
Точка! - крикнул он на обрадованного Емельяна, разинувшего было рот, чтоб
поблагодарить директора. - Бук - знаешь что такое? Ну, бук, бук, дерево, в Крыму
растет. Целые леса.
- Знаю, знаю!.. Ведь я технологию немножечко учил. - Не в силах сдержать улыбки,
Емельян распустил по всему лицу свои толстые губы.
- Улыбку спрячь. С тобой серьезно, - насупился директор, схватился за пустой
графин, взболтнул его. - Ах, сукины дети, - и позвонил: - Воды!
Емельян вытянул по швам руки, глядел в бритый сухой рот директора
- Ну, вот, там присмотришься. Там, там, там, в Крыму! Кой с кем переговоришь.
Бук нам дозарезу - для мебели. Вернешься, доложишь. Инструкция завтра вечером.
Ступай.
В спину ему неслось по коридору:
- Воды! Чтоб вас черт побрал. Никогда нет воды...
Этим автор заканчивает свою затянувшуюся повесть. Впрочем, для любопытствующего
читателя автор согласен несколько раздвинуть рамки своего повествования и
написать последнюю главу.
21. СВИДАНИЕ ДРУЗЕЙ
Поезд мчится все дальше, дальше, к югу, в Крым. В вагоне: возмужавший Филька -
он рабочий крупного совхоза, с ним - комсомолка Наташа: у нее сейчас Каникулы,
рабфак закрыт; еще Емельян схимников и бывший культурник Денис, давно получивший
по праву заслуженное им досрочное освобождение.
Все они говорливы, задорно веселы; в особенности - жизнерадостная, восторженная
Наташа. За эти два года город совершенно переделал ее: начитанна, остра,
зубаста.
Филька немножко дичится ее, говорит подумавши, с оглядкой, а ежели ляпнет
корявое, невпопад, словцо, Наташа живо подымает парня на смех, но тут же
успокоит:
- Ничего, Филя. Раньше и я такая же дурочка была. А, впрочем, ты чрезвычайно
милый
Емельян Схимников ведет себя солидно, сдержанно. Он все-таки человек семейный;
его жена Паша Воробьева, осталась на фабрике,
Денис выскакивает на каждой станции, вслушивается, всматривается, пишет в
памятную книжку. Между делом и веселостью выдумывает себе псевдоним для будущей
литературной работы. Кажется, он решил остановиться на псевдониме "Иосиф
Культурный" - звучно и связано корнями с прошлым.
Наташа хохочет, издевается над ним;
- При чем тут - Иосиф, раз вы Денис? - дразнит его своим взглядом. - Лучше: Петр
Неженатый.
- Ха-ха! А когда женюсь?
- Тогда будете подписываться: Денис Наташин.
И под лязг колес оба гремят смехом. Филька начинает дуться: ему хочется лягнуть
Дениса ногой, а Наташу как можно больнее ущипнуть.
- Я непрочь бы так подписываться, - говорит Денис, охорашивая свои длинные
волосы, - но я быть "Наташиным" не собираюсь.
Тогда лицо девушки вытягивается, а помрачневший было Филька молча торжествует.
Миновав несколько туннелей, поезд, наконец, подкатывает к Севастополю. Четверо
спутников выходят на шумливый многолюдный перрон.
- Не разевайте рты! Держитесь вместе! - хлопотливо командует Денис.
Из-под колес их вагона выскакивает беспризорник и, встряхивая клочьями длинных
рукавов, бежит за Емельяном.
- Дядя, дай копейку! Дядя, дай копейку! Дядя, дай копейку! - непрерывно
надоедает он, как шмель.
Емельян, бросив чемодан, хватает его за плечо и в изумлении кричит:
- Ты? Клоп-Циклоп?!
- А ты кто?
- Не узнал?
- Амелька, ты? Ба! Филька... В Крым винтите.
- В Крым, в Крым... - захлебывается Филька.
Одноглазый Клоп-Циклоп растерян, поражен опрятным видом бывших оборванцев. Он
такой же, маленький, щуплый, как и два года тому назад. Худое бесщекое лицо
неимоверно грязно, темно, как сама земля, волосы дыбом - как щетина. На острых
плечах лохмотья грязной кофты.
- Дурак! Невежа! - отечески кричит на него Емельян. - Зачем ты, чертов хвост, из
детского-то дома упорол?
- А ты зачем? - нелепо вопрошает Клоп-Циклоп. - Слышь, дай гарочку.
Емельян сует ему в зубы папироску, говорит:
- Ну, последний раз... Хочешь человеком быть, как мы?
- Хочу.
Емельян посоветовался с Денисом, с Филькой и сказал Циклопу:
- Шагай за мной. Довольно гопничать... На толкучем рынке он купил для отрепыша
сапоги, штаны, картуз, рубаху, куртку,
- Вот тебе кусок мыла. Иди сейчас же в баню или к морю, вымойся, как не надо
лучше, и приходи через два часа, где автомобили Крым-курсо. Там получишь одежу.
Месяц будешь жить с нами, кататься, осматривать. Через месяц - в город, пристрою
тебя на завод. Согласен?
Клоп-Циклоп зжружился от радости волчком и благодарно упал Емельяну в ноги.
Опять все четверо вместе: наскоро попили чайку в кофейной, наскоро осмотрели
город и в назначенное расписанием время были в Крым-курсо. Чисто вымывшийся
Клоп-Циклоп припрыжку подбежал к Емельяну и сказал:
- Вот видишь, какие ноги стали, три раза мыл, башку четыре. Ну давай...
Емельян передал ему сверток вещей. Клоп-Циклоп зашел за уголок, живо переоделся.
Преобразившийся, он был неузнаваем. Все четверо, глядя на него, любовно
улыбались.
Когда все уселись в автобусе, Емельян сказал Циклопу:
- Ну, артист, залазь. Садись рядом с товарищем шофером. Ну!
Шофер задудил в рожок:
- Готово?
- Нет, нет!..
В этот миг Клоп-Циклоп вихрем бросился бежать в проулок.
Первые пять верст уныло молчали. Емельян, злясь, кусал ногти. Домовитый Филька в
уме прикидывал зряшный Амелькин расход на оборванца: "Эх, жаль..."
Да и местность была неинтересная: скучные, серо-зеленые холмы, унылые степи,
пропыленные поселочки. Но быстрая езда вскоре вывела друзей из мрачных
размышлений. Мчались кипарисы, стада овец, минуты, версты.
Кто-то сказал:
- Сейчас Байдарские ворота.
И вдруг из надоевшей волнистой мути автомобиль взлетел на гору и внезапно
вырвался в бескрайный голубой простор. И все двадцать человек в един голос
ахнули:
- Ур-ра-а! Крым, море!
- Какая красота!
Автобус остановился. Пассажиры высыпали поразмяться. Четверо друзей совершенно
растерялись. Они чувствовали себя слепорожденными, которые вдруг прозрели и
впервые увидали жизнь. Они стояли, взяв друг друга под руки, и, казалось,
перестали от волнения дышать,
Дул легковейный ветерок; блистало спускавшееся к горизонту солнце; шелковая
гладь голубого неба уходила в неведомую даль. Все небо, весь необозримый мир
были густо насыщены ярким светом. Свет, высь, простор неотразимо манили
подпрыгнуть, взмахнуть крыльями, лететь. А под ногами - вправо и влево - белела
змеистая дорога, извивно виляя меж кудрявыми купами садов, огибая щеголявшие
белизной дворцы. Внизу, в полугоре, на игрушечной площадке, вознесясь над
кручами серых скал, пестрела игрушечная церковь.
- Филька, вот Крым... - едва выдохнул Емельян.
- Да, Амелька, Крым...
У Фильки и Амельки кривились губы. Амелька вынул платок и посморкался.
- Плачешь? - спросил простодушно Филька.
- Ничего подобного - И Амелька круто отвернулся.
Призывный раздался гудок. Помчались дальше.. Кружилась голова. Восторги
сменялись восторгами. Глаза, ум, сердце, распаляясь, млели, уставали.
Четверо устроились в Судаке, в немецкой колонии. Первую неделю блаженно
переживали все виденное: Алупка, Ай-Петри, Ялта. Емельян отправил вот уже третье
письмо на имя Парасковьи Схимниковой, бывшей Воробьевой. Филька целый день
пыхтел, сверяя записи расхода с оставшейся наличностью... "Фу, черт. Двугривенного
не хватает, просчитался". Наташа окорачивала юбку, пришивала к купальному
костюму бантик.
Для любознательного Дениса Судак был неистощимой книгой древности: Византия,
половцы, генуэзцы, турки, татары. Он со всех сторон зарисовал башни и стены
Генуэзской крепости и, когда подробно изучил ее, повел туда своих товарищей.
Филька с разинутым ртом слушал рассказ Дениса о прекрасной греческой царевне,
полюбившей простого пастуха и не пожелавшей выйти замуж за полководца при царе
Митридате - Диофанта.
- Отец запер ее в эту самую башню. Крестовый замок, и влюбленная в пастуха
царевна бросилась со скалы в море. С тех пор башня называется Кыз-Куле, то есть
- Девичья.
- Глупенькая, - рассудительно сказал Филька. - Хоть и жалко ее, а дура. Я б на
ее месте вышел за полководца.
- Да она ж пастуха любила! - воскликнули в один голос Наташа с Денисом и
переглянулись.
- А что ей мог дать пастух?! - задетый за живое, вскричал Филька. - Ни ударного
пайка у него, ничего. Да, наверно, и в профсоюз не вписан. Хуже кустаряодиночки.
Тогда дружно захохотали все трое. Денис сказал:
- Перепутал эпохи, товарищ.
Потом погладил ослика, пасшегося на откосе внутри крепостных стен, и кивнул в
сторону развалин:
- А вот полюбуйтесь... Эта работа доброго старого времени. Потемкин... ну, тот,
который при Катерине был, корсеты ей затягивал, сиятельный дурак... он умудрился
разобрать часть драгоценнейших башен и выстроить из исторических камней казарму.
Вот их развалины. Варварство это или нет, спрошу вас всех в упор? - рисуясь
перед Наташей, он сбросил и опять надел пенсне.
- А что ж, вот и молодец, - запыхтев, сказал Филька и собрал лоб в морщины. - Да
будь эта крепость возле нашего совхоза, я б ее вею раскатал коровам на хлевы.
Только зря торчит. Ни жить в ней, ничего...
Денис демонстративно отвернулся и притоптал ногой окурок. Емельян дружески
нахлобучил Фильке кепку по самый нос.
- Эх, ты, голова два уха. Еще у тебя башка не с того боку затесана... Ведь это
история, а ты - совхоз! Кирпичи для совхоза можно сделать...
Наташа же, наморщив хорошенький носик, сказала нараспев:
- А все-таки ты, Филя, необычайно милый Освобождая из-под кепки глаза, Филька,
вздохнув, упрекнул Наташу:
- "Милый", "милый"... А сама ни туда, ни сюда Только дразнишь.
Очень много купались - юноши вместе, Наташа в сторонке. В купанье Филька побил
рекорд: в один из жарких дней бултыхался в море восемнадцать раз. Весь посинел,
и стало сбиваться сердце.
Хозяйственный Филька бродил по бахчам, виноградникам, садам, собирал семена
цветов, растений, решил взять с собой "в Русь" несколько виноградных лоз, чтоб
все это взрастить потом в своем совхозе. Разговаривал с садовниками, все
вынюхивал, записывал. А вот этот маленький кипарисик он обязательно выроет,
свезет в родную деревню и посадит на могиле своих родителей.
Емельян Схимников побывал в Никитском саду, в лесничестве. Там получил нужные
ему сведения о возможности эксплуатации буковых лесов. Деловую поездку в
административный центр Крыма, в Симферополь, он отложил на конец командировки.
Часто гуляли по окрестностям. Свели знакомство с рыбаками. Возле рыбацкой
избушки, притулившейся к серым скалам, жил молодой орленок-кондор. Рыбаки вынули
его из гнезда с неприступных скал и дали ему кличку: "Алешка".
- Вот видите скалу, она называется Сокол, - говорил молодой рыбак. - Обрыв
стеной прямо в море. В ней полверсты вышины. Снизу к гнезду никак не влезть. Наш
товарищ спускался на веревке сверху, двадцать сажен спускался, бывший матрос. А
двое стояли над обрывом с ружьями, отстреливались от орлов. Эти орлы могут
крыльями сшибить человека в пропасть. Вот они какие птички!
- Ведь он вырастет, улетит.
- Куда он может улететь? Полетает да опять к нам. Он не умеет добычу добывать, а
мы его мясом кормим.
Путешествовали в Голубую бухту, всех очаровавшую. Дорога шла то над морем, в
скалах, то по высокой равнине, поросшей горным сорняком. Четверо разделились на
две пары, Денис шел впереди с Наташей. Они теперь частенько уединялись. В
Наташе, незаметно для нее самой, нарастала потребность жить и чувствовать поновому,
- в ней зрела женщина. По ночам она испытывала особое, пугавшее девушку,
томление: кружилась голова и беспричинно ныло сердце. То она считала себя
несчастной, оторвавшейся от родной почвы, то ее всю охватывала горячечная дрожь;
она стыдливо смежала глаза, и одно было желание: увидеть во сне Дениса.
Но сам Денис, хотя и сдавался понемногу, однако все еще продолжал "витать в
заоблачных высотах". Вспоминая плененного орленка, прошлую свою жизнь и знакомые
ему приключения Фильки и Амельки, когда все четверо уселись у теплых морских
вод, Денис многодумно прищурил свои калмыцкие глаза, сказал:
- Знаете, ребята? У меня назрела великолепная идея. Кончено! Пишу роман из жизни
вот таких типов, как мы. А что! Пороху не хватит? Ого! Лоб расшибу, а напишу.
Вот возьму двадцать пять Филек и Амелек, а то и сто. Возьму преступный мир, - он
у меня вот где! - стукнул загоревшийся Денис по высокому лбу. - Да... Ведь кто мы
такие? Погибшие, окончательно потерянные для жизни... Факт? - Факт! Мы для
общества были как чирей на сиденье, извини, Наташа. А между тем - что ж, мы - не
люди теперь? Что ж, мы - хлам, отбросы, утиль-сырье? Нет, мы настоящие. Жизнь
втоптала нас в грязь, а мы взяли да, как трава, и вылезли... На-ка тебе фигу,
жизнь!
- Люди помогли, внушили, воспитали, - прервал Емельян, пересыпая из горсти в
горсть горячий песок.
- Верно, люди... Партия. Ну, а мы сами-то разве ничего не стоим? Разве огонь в нас
не горел? А бессонные ночи, а раздумья, от которых трещала голова?.. Мы валялись
в земле сырой рудой, а стали чугун и сталь... Снова родились... Рождение человека...
Ого! Нет, нет, напишу... Кровь из зубов, а напишу!
Денис пыхтел и отдувался, как после добросовестной горячей драки.
- Вали, вали, - поддержал его Емельян Схимников, нехотя снимая рубаху. -
Материальчик есть. Эй, черт, жаль - ожоги мои нельзя солнцу показывать, - палит.
Наташа молча собирала разноцветные ракушки.
- Сидите, я уйду купаться, - сказала она вставая.
В это время вышли из зарослей кустарника трое: бритый гололобый мужчина в
сетчатом нательнике, дама в кудерышках; с ними черноголовый мальчик в матроске,
в руках - корзина, за плечами удочка. Они тоже расположились у воды, саженях в
полутораста от наших приятелей.
Мальчик быстро разделся, остался в черных трусиках и с разбегу кинулся в море.
- Это ж Павлик! - проговорил зоркий Емельян и торопливо стал надевать рубаху. -
Честное слово, он... Вошкин.
Филька вскочил на ноги.
- А вот глядите, как дельфины плавают, - долетел издали звонкий голос мальчишки,
и, показывая зад, маленький пловец стал колесом кувыркаться в море. -
Изобретение приема, во!..
- Он, он... Идем!..
Подбежав, Филька и Амелька поздоровались с Марколавной и Емельяном Кузьмичом,
кричали:
- Павлик! Здравствуй, Павлик! Это мы. Инженер Вошкин отфыркнулся, как морж, и,
не обращая внимания на подошедших, лег на спину:
- Глядите! Опыт с удельным весом. А почему бабы тонут? Потому что весят больше
вытесняемой воды... Факт... Возражения не принимаются.
Счастливая Марколавна, то и дело облизывая сухие губы, радостно и торопливо
рассказывала Амельке, что Павлик совершенно исправился и в городе старается
вести себя как взрослый, но проказник, каких мало. А они приехали сюда пять дней
тому назад, живут у караульного винных складов, перешедших в казну от князя
Голицына. Павлик заставляет караульного делать "утреннюю зарядку" А тому
семьдесят два года. Однако кряхтит и в угоду Павлику приседает, выбрасывает
руки-ноги... Вообще потеха Павлик говорил старику: "Через недельку я тебя,
дедушка, омоложу; я читал - зубы вырастут, волосы почернеют, борода отсохнет;
будешь молоденький и - вроде меня - весь бритый". Старик помирает со смеху...
Вообще очень, очень забавный мальчишонка...
- Павлик! - закричала она, приставив ладони ко рту - Плыви: тебя ждут. Это
неделикатно.
- Почему - меня ждут! Может быть, я их жду. Алле, алле!..
Однако он выскочил, весь, как арабчонок, черный, ноги в кровь исцарапаны, -
схватил рубаху, оделся и только тогда подошел к широко улыбавшимся приятелям
- Гутэнтах... Бонжур! Здесь босиком, а в городе у меня новые штиблеты и пальто
коричневое. Сзади - хлястик.
- Ого, да ты вырос! - похлопал Амелька его по плечу. - Совсем большой. - Ах, ты,
забавник, ах, ты, Вошкин Инженер. Ну, а помнишь про волшебный зуб морской
собаки? А помнишь, как про Крым рассказывал, как в пещере у Крым-Гирея был?
- Теперь врать строго воспрещается. Врать - время терять. Во всем утилизация. А
вы утреннюю зарядку делаете? - Мальчик держался неестественно напыщенно,
старался казаться умным, взрослым, но в черных живых глазах дрожали восторг
встречи и неостывшие воспоминания о прошлых днях. - Ну, как поживаете? - задал
он вопрос официальным тоном и чихнул - Как ваша установка на будущее?
Амелька хихикнул и спросил:
- Ну, а Крым-то нравится ли тебе?
- Не вполне оправдал мое доверие, - проговорил Инженер Вошкин. Он заложил руки
назад и задумчиво посматривал вдаль на голубую пелену ласкового моря.
- Почему ж так? - вновь спросил Амелька, едва сдерживая в себе рвавшийся наружу
смех.
- Да уж так... Я думал: Крым - что-нибудь особенное, а это - полуостров.
Тогда взорвался общий хохот.
Закладка в соц.сетях
