Жанр: Драма
Странники
...роду не унизится до
того, чтоб пойти на воровство. А он, мерзавец, у своего же хотел "отначку"
сделать.
Так кукушка и петух, утверждая обратный смысл басни Крылова, заглазно порочили
друг друга.
По коридорам затренькали звонки. Пришла утренняя проверка.
10. ДЕЛУ - ВРЕМЯ, ПОТЕХЕ - ЧАС
Сегодня погода скверная: мороз, метель. Лишенных свободы на внешнюю работу не
погнали.
Амельку, согласно его просьбе, потребовали в "ликбез". Он неплохо умел читатьписать,
но нарочно прикинулся безграмотным. Ну что ж... Поваляет дурака, потом,
глядишь, проберется в культкомиссию, в актеры, либо как... Ну, хоть сцену
подметать. А там - два дня высидки считают за три. Вот и хорошо.
Ликбез - светлая теплая комната. Она ничуть не напоминает места заключения. И
сидящие в ней чувствуют себя почти на воле. Парты учеников, стол и мягкое кресло
преподавателя. По стенам таблицы с крупными буквами, географические карты,
портреты вождей, соответствующие лозунги на красных, кумачовых полотнищах;
"Безграмотный подобен слепцу". "Мы - люди некультурные, мы - люди нищие, но это
ничего, была бы охота учиться". В углу черная доска с мелками.
Преподаватель довольно необычайного вида, в опрятном пиджаке, в чистой, при
галстуке, рубашке, штиблеты блестят. Русая остренькая бородка, бачки, волосы на
прямой пробор. Он напоминает учителя словесности пансиона благородных девиц.
Звать его: Степан Федорыч Игнатьев; вор-фармазонщик, рецидивист, с
университетским образованием.
- Эй, как вас, Схимников! К доске... Амелька, глуповато улыбаясь, идет вперевалку
к доске, берет мел.
- Изобразите букву "А"...
- Печатную или писанную?
- То и другое...
- С полным удовольствием.
Амелька пишет нечто вроде буквы "Ж" и ряд каких-то бессмысленных каракулей,
потом заявляет:
- Мы темные... Не можем.
- Сотрите, идите на место, - говорит преподаватель, пишет сам пять первых букв
алфавита, приказывает младшей группе списывать в тетрадки по тридцать раз каждую
букву и направляется к средней группе:
- Диктант! Приготовьтесь! Пишите: "Рабы не мы, мы не рабы. Рабы не мы, мы не
рабы..."
Повторяя нараспев театральным тенорком эту фразу, франт-преподаватель
расхаживает между партами, мечтает о предстоящем скором своем освобождении, о
черных очах Шурки-цыганки, о воровском рейсе в Москву, где непочатый край
всяческих возможностей.
- "Рабы не мы, мы не рабы..." Написали?
- Есть, гражданин преподаватель! - выбрасывает руку чья-то рыжая, облезлая
голова в очках.
Остальные, от шестидесятилетних стариков до голоусых юношей, потея, царапают
карандашами по бумаге.
Старшая группа с тяжким сопеньем, вздохами решает трудную задачу на сложение.
Клуб устроен в домовой церкви бывшего тюремного замка. Здесь кипит живая
культурная работа дома заключения, вмещающего в своих стенах не одну сотню
лишенных свободы. Средина церкви отведена под зрительный зал. На крыльях, хорах,
в закоулочках - ряд комнаток специального назначения. Самая обширная - кабинет
заведующего учебно-воспитательной частью. Ему непосредственно подчинены:
культкомиссия, редколлегия и совещание воспитателей. Далее идут библиотечный
совет с читальнями по отделениям и красными уголками, художественный совет с
театром, в театре - спектакли, лекции, концерты, киносеансы. Затем школьный
совет с тремя школами. При культкомиссии же - совещание камерных уполномоченных,
"культурников", по одному от камеры. А при совещании воспитателей - юридическое
бюро, обслуживается юристом из заключенных.
При посредстве такого сложного аппарата делаются самые серьезные попытки
переработать психику преступника, укрепить его волю, привить навыки полезной
трудовой жизни, словом - из вредного, социально опасного человека создать
полезного члена государственной семьи.
Театральный зал. Сейчас идет репетиция "Ревизора". Коротконогий толстяк,
которому недавно и совершенно зря наклали по шее, обрел свою стихию. Он
прекрасно играет Осипа. Участвующие покатываются со смеху. В перерыве, когда
режиссер стучит палочкой на отдых, толстяк рассказывает:
- Однажды в Смоленске, на торжественном спектакле, в присутствии господина
губернатора я вот так же играл Осипа. А накануне всю ночь провинтил в картишки.
И можете себе представить, ложусь я на кровать, руки за голову. Открывается
занавес, публика ждет от меня монолога, а я молчу. Можете себе представить -
уснул как зарезанный, даже захрапел. И кто-то половой щеткой из-за кулис мне в
рыло. Я вскочил, протер глаза. А в зале хохот. Его превосходительство встали и
ушли... - Глазки толстяка покрылись масленым налетом; отвислые щеки дрожали от
сдерживаемой улыбки.
- Ну-с, прошу! - крикнул режиссер. - По местам, по местам! Суфлер, подавай!..
Бобчинский и Добчинский, катитесь петушком... Сильней подчеркивайте классовое
расслоение... Городничий! Елико возможно, впадай в кулацкий уклон. Еще раз
напоминаю, что идеология Гоголя подмочена, имея в виду его переписку с друзьями.
Поэтому всячески старайтесь в каждом жесте выпрямлять идеологическую линию...
Итак... суфлер!
В зрительном зале в это время четверо парней малевали декорации. Засучив штаны и
рукава, они ходили с длинными кистями и клали смелые мазки на полотно. С хор
кричал главный их руководитель, маляр по профессии, вор-домушник Митька Клеш:
- Клади гуще! Печку, печку гуще оттеняй! Для рустика - тонкую кисть. Куда ты,
корова, макаешь в сурик?! Синькой надо! Протяни карниз белым. Тьфу, черт... Ударь
по душнику! Блик, блик положи! Постой, испортил... - И сломя голову он с хоров
несется вниз.
Одна из самых оживленных комнатенок - это помещение редколлегии, где фабрикуются
журнальчик "Возрождение" и стенная газета "Волчок". Она вся в криках, в шорохе
бумаги, в лязге работающих ножниц, в густой сизой завесе махорочного дыма: дым
ест до слез глаза, мешает дышать, но литераторы-лишенцы этого не замечают. Самый
молодой из них - редактор. Ему едва минуло двадцать лет. У него мужественное
бледное лицо, длинные волосы. Голос у него громок, жесты широки, он похож на
провинциального поэта. Звать его: товарищ Ровный. Совершенно одинокий, не
знавший отца, брошенный поломойкой-матерью, он с малых лет путался в
беспризорниках, потом стал на дорогу, поступил рабочим на завод" сделался
комсомольцем. Но, не обладая твердой волей, подпал под влияние хулиганствующей
шатии и был уличен в попытках добиться любви одной из девушек путем насилия. Все
прошедшее кажется ему теперь, на расстоянии, каким-то туманным кошмаром. Он
полон внутреннего раскаяния и заглаживает свою вину безупречной работой в доме
заключения.
Пристукивая ладонью в стол, он глядит сквозь дымовую завесу в лукавые глаза
маленького толстоголового человека, стоящего по ту сторону стола, и под шумный
галдеж ведет с ним нажимистый, твердый разговор.
- Я на вас, дорогой товарищ, - говорит он, - в большой обиде.
- А чем же я вас, товарищ, затронул? - лукавя глазами, спрашивает толстоголовый,
и взнузданный рот его кривится серпиком, концами вверх.
- А кто заметку обещал и не пишет? Кто сознательного из себя корчит, а между
прочим только и знай, что в домино дуется? Это вы, товарищ дорогой.
- А где тема? - улыбчиво вопрошает лукавый. - Искал, искал, найти не могу. Не
все же писать, что из книг игральные карты делают, а от мата на ушах мозоли
нарастают... Надоело.
- Как, тем нет? - И редактор запускает в свои длинные волосы измаранные в
клейстере и чернилах пальцы. - Да я вам, товарищ Джим, сразу десяток тем найду.
Например, какой момент сейчас переживает СССР?..
Джим отступил на маленький шажок и крикнул, ударив себя в сердце:
- Товарищ редактор! Вы, видно, за мальчика меня считаете? Я, может, сам кровь на
гражданских фронтах проливал... Не все же я в исправдомах сидел. А...
- Успокойтесь, успокойтесь! - старался перекричать его редактор, стуча ладонью
по столешнице. - Значит, вы согласны, что теперь требуется наибольшая
выдержанность, спайка с пролетариатом? А кто является вождем революции во всем
мире?
- Большевики. Ясно.
- А кто является рупором революции?
- Советская печать.
- А много ли наш дом заключения выписывает газет? На семьсот человек мы
выписываем двадцать газет всего. По две газеты на камеру... Позор!
- Я вас понял, - сказал Джим. - Дайте, товарищ Ровный, лист бумаги. Через час
фельетон будет готов. Тренькает звонок внутреннего телефона.
- Ало, ало!.. Да, да, редактор. Это стеклография? Сейчас... - И, обращаясь в дым,
кричит: - Самоглотов! Мишка!..
- Есть Мишка! Чего тебе?
- Сколько полос в газете?
- Двенадцать...
- Ало! Слушаете?.. Двенадцать полос... А журнал готов? Сто экземпляров... Я сейчас
приду. И еще крики:
- У кого гуммиарабик?
- Ищи!..
- Что вы, черти, с булкой, что ли, сожрали его?..
- Тише, тише! Ша!.. Товарищ Махнев, читай... Юркий, черненький, сухолицый поэт
чахоточно откашлялся и заскрипел сверчком:
СОВЕТСКИЙ ИСПРАВДОМ
Не так давно то время было.
Читал про наш я исправдом,
Но скоро мне судьба сулила
Изведать все порядки в нем.
Там гражданин, лишась свободы,
Найдет себе любимый труд,
Забудет прошлые невзгоды,
Найдет, где сердцем отдохнуть.
Не то, что было при царизме:
Никто не носит кандалов.
Здесь выпускают для отчизны
Уже исправленных сынов.
Ни разу жалеть не приходилось,
Что в исправдоме нахожусь,
Но даже рад, что так случилось:
Я здесь с любовию тружусь!!
- Глупо!.. Неосновательно, - кто-то прервал его из дымовой завесы, - Ты прямотаки
заманиваешь граждан в исправдом: пожалуйте, мол, у нас много лучше, чем на
воле. Где идеология, где смысл? Надо больше соли, самокритики... Да и рифма... Нет,
не пойдет...
- Товарищи! Прекратите куренье!.. Откройте окно и - на пять минут в зал...
Из морозной мглы хлынул поток свежего воздуха. Выводной отпер дверь, и под его
надзором лишенцы-литераторы все вышли из коптилки в зрительный зал, где работают
актеры.
Репетиция не клеится. Режиссер, товарищ Полумясов, желчный, морщинистый, с
черными накрашенными усами, отбывает наказание за службу в царской охранке. Он в
свое время немало играл в любительских губернских спектаклях, человек опытный,
требовательный, нервный. А тут, как на грех, пожелал участвовать в спектакле сам
помощник начальника дома, артист никудышный, неповоротливый, как книжный шкаф, и
торопливый в слове. Он играл Тяпкина-Ляпкина, судью.
- Не так, гражданин начальник, не так, - обрывал его вспотевший длинноногий, как
страус, Полумясов. - Я ведь вам говорил, что при словах: "Да, нехорошее дело
заварилось", - вы должны перейти сюда, на авансцену. И, ради бога, не
показывайте спину публике.
Начальник кой-как поправлялся. Но режиссер опять учил его:
- Больше жизни! Что вы делаете с руками?..
Начальник дулся, но старался сдерживаться. Наконец нервы режиссера лопнули, он
закричал начальнику:
- Да повернитесь же к публике лицом, а не задом! Не глотайте слов. Говорите
раздельно!.. Ведь это же не игра, а черт знает что...
Начальник побагровел:
- Кто я здесь?! А хочешь в одиночку! - Он плюнул в левую кулису, нахлобучил
фуражку и ушел.
Сделалось тихо. Бледный режиссер трясся, нервно отгрызал кусочки спички и
выплевывал. Редколлегия, толкаясь и посмеиваясь, повалила в освежившуюся
комнату.
Тут жена гоголевского городничего, Анна Андреевна (лишенка женского отделения
Колечкина), подошла к дочери своей, Марье Антоновне (лишенке Зонтиковой), и
спросила ее:
- На каком таком основании ты распространяешь гнусную сплетню, что будто бы я
пишу любовные записочки хлеборезу Митьке?
- Ничего подобного... Знать не знаю, - затрясла кудерышками Марья Антоновна,
городничего дочка. - А что касаемо Митьки твоего, то он известный подлец, и я
плевать на него хочу...
- Ах ты стерва! - крикнула городничиха.
- От стервы слышу!
Обе артистки обменялись звонкими, наотмашь, пощечинами и яро вцепились в
прически.
- Остынь, остынь! - крикнул выводной. - Марш по камерам!
Репетиция закончилась. Выводной погнал артистов по местам.
Вечером все уладилось. Тяпкин-Ляпкин ласково вел режиссера под руку, говорил
ему:
- Брось, друг... Не сердись. Ты, брат, хоть и режиссер, да заключенный... А я всетаки
начальник...
- Да я, гражданин начальник, и не думал вас обижать...
- Ну, ну... Было да прошло... Идем.
В освещенном зале вновь собралась вся труппа. Репетиция на этот раз проходила
дружно. Тяпкин-Ляпкин подтянулся. Анна Андреевна с Марьей Антоновной тоже
помирились: о злодее Митьке-хлеборезе ни гугу.
11. ИГРА С СУДЬБОЙ
Так истекали суровые дни и ночи. При исправдоме имелось несколько мастерских,
где значительная часть заключенных работала по специальности. Опытным мастерам
засчитывалось тридцать процентов нормальной платы, подмастерьям - меньше, все же
остальное обращалось на улучшение производства и в пользу исправительного дома.
Амелька пристроился в портняжной мастерской, проработал дня три - нет,
несподручно: пыльно, душно, не по натуре. Даже мастер-старик сказал ему: "По
этой части тебе, браток, не дадено". Пробовал в сапожную - там еще хуже. Стал
проситься в картонажную. - Нет, нельзя, - "Почему?" - Там женщины. - "Вот и
хорошо!" - воскликнул Амелька... Он спец по любовной части, он давно
перемигивается из окна в окно с какой-то белобрысенькой мамзелькой, тоже
лишенной воли. Наконец попал в столярную, да так в ней и остался. Сначала
приобвык пилить из байдаку бруски, потом выучился стругать их по рейсмусу, под
угольник шерхебелем, рубанком и фуганком. Затем постиг соединение брусков
простым гнездом, ласточкиным хвостом и замком Кильсона. А вскоре перешел и на
штучные работы. Словом, он стал заправским столяром.
Вечерами он усердно посещал школу, был переведен в старшую группу и с жадностью,
с каким-то исступлением стал пожирать одну за другой книги. То, что он узнал в
них, открывало ему глаза на жизнь, на взаимоотношения людей, на мир доселе
неведомых Амельке тайн природы. Ему как-то попалась популярная астрономия
Фламмариона. Три ночи читал, не отрываясь. Целую неделю ходил в приподнятом,
опьяненном настроении. Так вот где "марафет", вот где настоящий кокаин для
ожившей мысли! Из мудрой книги, конечно, он понял мало, но то, что оказалось
доступным его тяжелому уму, поразило его и потрясло. Луна, шар земной, солнце,
звезды. Млечный Путь... Нет, нет, с ума сойдешь!.. Надо поговорить с каким-нибудь
мозговатым человеком. И... наверно, его мать Настасья Куприяновна живет теперь во
всем довольстве, во всей радости вон на той звезде.
Самочувствие Амельки улучшалось, воспоминание о том, осиротившем его, дне
постепенно сглаживалось, уступая место бодрым мыслям. Да, умная книга - все.
Подули ветры. Крылатый буран, весь в метелях, в вихрях, гулял по степи из края в
край.
Филька с Дизинтёром подымались до свету, ели простоквашу с толчеными ржаными
сухарями, с вареной картошкой и сквозь буран шагали в бывшее барское поместье,
версты за три. Дизинтёр - первой руки плотник, он с артелью рубил десятисаженный
сруб. Таких срубов надо к весне сделать пять. Говорят, в них будут мастерские, а
для кого, - Дизинтёр не интересовался.
Филька скоблил скобелем бревна, обтесывал по черте кромки досок, - он был
плотником второй руки и получал рубль двадцать в день.
Старый Тимофей, сектант, в работнике больше не нуждался. Хотя его и сильно
поприжали налогами - кулак, батрака имеет, - он кряхтел, шептался со старухой,
но за Дизинтёра, крещенного по-православному, с попом, выдать Катерину
упорствовал.
А Катя, пожалуй бы, непрочь.
Словом, рассчитал Дизинтёра, однако взял его с Филькой на хлеба, по пятнадцати
целковых в месяц с человека.
В этой сытости Филька возмужал, окреп; он выглядел восемнадцатилетним парнем.
Эх, хорошо бы ожениться на Наташе, да по-настоящему на землю сесть... Вот
прекрасно бы! И где-то теперь обретаются Амелька, да прочие ребята, да Вошкин
Инженер? Эвот, эвот как буран крутит, как в трубе ветер завывает... Жалкие,
горькие бездомники...
Но Инженер Вошкин через раму зеркального стекла смотрел на бушующий буран с
огромным любопытством. Теперь ему буран - одна забава. Щеки его округлились,
вычесанный, чистый, в опрятном костюме, в валенках.
"Вот так чудеса, - размышлял он, - до чего в дому тепло... Под баржей хуже".
- Марколавна! Почему Филька с Амелькой не отвечают мне? Месяц прошел. Та
улыбается и говорит:
- Ответят.
Инженер Вошкин у себя в углу изобретает из картона, проволоки, жести крылатую
птицу - "Блерио". Но малыши зовут ее попросту "летяга". Ему дали рваную
простыню: он на ночь угол с машиной завешивает; на простыне большой
предостерегающий ярлык: "Внимание! Прошу не трожить! Молчать, пока зубы
торчать!"
Однако даже самые хулиганствующие из малышей проникнуты к Инженеру Вошкину
уважением. Его уважает даже Марколавна, даже студент-технолог Емельян Кузьмич,
преподаватель математики.
Емельян Кузьмич - юноша престарелый, но в высшей степени талантливый. У него,
как у царского кучера, во всю грудь рыжая вьющаяся бородища и плешь в небольшое
блюдце. Он в студентах числится пятнадцать лет, а всего ему тридцать пять. Он
думает, что, несмотря на свою талантливость, так и умрет студентом: он неделю в
институте, три - на заработках: у него на руках мать с отцом и две сестрыдевицы,
привыкшие по два раза в год абортиться; словом - кругом расход, "бамбукдело".
Будучи талантливым, он сразу же узрел талант и в Инженере Вошкине: под его
руководством мальчишка приступает теперь к устройству модели подводной лодки по
Жюль Верну, а вскоре будет делать настоящий миниатюрный паровоз, чтоб свистел,
пыхтел, пары пускал. Натуры престарелого юноши и головастого парнишки - кровная
родня. Поэтому Емельян Кузьмич не меньше Инженера Вошкина увлекается всякими его
затеями. Однако, кроме полезных, но пустых затей, Инженер Вошкин, на удивленье
всем, легко осиливает не по возрасту трудные премудрости: неплохо знает
десятичные и простые дроби, кое-что из геометрии и, главное, в шахматной игре
всем загибает "шах и мат". Даже одноглазому повару. У того Инженер Вошкин
выигрывает в долг на запись пирожок за пирожком. Каждый вечер, каждый вечер!
Повару казенных пирожков не жаль, но сраму стыдно. С горя запил, побил в кухне
посуду, посадил в кадку с водой стряпуху, выбросил за окошко самовар и хотел
предать смертной казни через повешение бесхвостого кота Епишку, того самого, что
Инженер Вошкин обучал плавательному спорту. За все это повар был с позором, со
штрафом выгнан.
Емельян Кузьмич частенько говорит Инженеру Вошкину:
- Поверь, малыш, из тебя будет прок. Сначала на рабфак, потом на инженера.
- Наверно не знаю, но, вероятно, навряд ли... А впрочем, да! - бросает парнишка
любимую остроту и по старой привычке бахвальным жестом хочет покрутить усы. Но
здесь не баржа - носить усы не разрешают. Марколавна в учительской с глазу на
глаз внушает Емельяну Кузьмичу:
- Вы совершенно напрасно развиваете в мальчишке самомнение. Это не педагогично.
Он от рук отбиваться стал. Устраивает пакости, дерзит.
- Ерунда, - отмахнулся Емельян Кузьмич и, забрав в рот бороду, немножко пожевал
ее. - Мальчишка великолепный... А вы вечно рю-рю-рю...
Но Марколавна по-своему права.
Однажды вечером она вышла из своей комнаты, забыв запереть ее. Этим
воспользовался Инженер Вошкин. Он откуда-то вынырнул, как вьюн, привстал на
цыпочки, потянулся к дверной ручке, прибитой ради предосторожности на изрядной
высоте. Дотянуться-то он дотянулся, а повернуть крепкую ручку по малому его
росту силенки не хватало.
- Ваня Шест, - обратился он к пробегавшему великовозрастнйку, - открой мне
дверь: Марколавна послала меня за хиной. Вот так, спасибо. Ну, теперь захлопни
меня там.
В комнате темно. Инженер Вошкин зажег электричество, достал из печки стопку
блинов на сковородке, из буфета - ножик, вилку и тарелку, забрался за ширму к
ночному перед кроватью столику и, не торопясь, поддевая блины вилкой, разрезая
ножом, стал со вкусом кушать. Очень хорошие блины, масленые, - таких ребятам не
дают. Да и вообще блинами здесь не угощают.
- Пятый, - считал он. - Шестой... Ого! Поджаристый, хрустит... Сейчас изобрету
десятый! - От наслажденья он зажмурился, съел и десятый блин.
На двенадцатом блине вошла в комнату Марколавна. Инженер Вошкин притаился. В
животе со страху забурлило. Она удивленно прищурилась на горящую лампочку: "Как
же так?" - принюхалась к блинному запаху, - слюна прошибла, минут через двадцать
аппетитнейшим образом поужинает, - взяла с комода какую-то брошюрку, загасила
свет и вышла Инженер Вошкин неторопливо вылез из-за ширмы, вновь зажег
электричество, расстегнул на штанах пуговку и стал доедать блины. Покончив с
ними, он пустую сковородку опять водрузил в печку, тарелку, ножик с вилкой
тщательно облизал, сунул в буфет, загасил свет, привстал на стул, открыл дверь
и, сытно рыгая, пошел загонять в подводную лодку шурупы.
- Шестнадцать блинов забодал, как одну копейку, - тяжко пыхтя, говорил он самому
себе. - Фу ты, фу ты, ножки гнуты... Ох! И максимум и минимум сожрал. Все в
порядке.
Марколавне блины - первая отрада. Нарочно пообедала впроголодь, чтоб оставить в
желудке некоторое пространство для услады. Она - старая дева, а сегодня как раз
память друга ее юности, который помер семнадцать лет тому назад. Печь натоплена
хорошо, в комнате жарко. Марколавна разделась до рубашки, заплела косичку,
всунула ноги в туфли-шлепанцы, заперлась на ключ, - жизнь трудового дня
закончилась, дом спит, - накрыла стол на два куверта - себе и усопшему женихусупругу
и помолодевшей походкой подскочила к печке. Пустая сковородка ввергла ее
в изумление, печаль и ярость. Марколавна легла на кровать, заплакала. Утром она
долго соображала - говорить заведующему домом или нет. Однако сказала.
- А у вас блины не из казенной муки?
- Что вы, что вы!
Выстроили всех ребят в круг в рекреационном зале.
Заведующий, мешковатый сухощавый человек в очках, встал в центре круга, понюхал
горбатым носом воздух, крикнул:
- Какая из вас каналья зашел вчера вечером в комнату уважаемой Марии Николаевны
и сожрал ее собственные блины?! Признавайся, пока не поздно! Иначе, иначе...
- А что - иначе? - спросил Инженер Вошкин и выступил вперед. Он со вчерашнего
дня пополнел и вырос. - Блины не сожрал, а скушал я... Ну, что ты мне сделаешь?
Заведующий, Нил Нилыч Угрюмов, из штатских надзирателей бывшего епархиального
училища, разинул рот. Вихры на его голове встопорщились. Он взмахнул длинными
рукавами старенького сюртука, затопал, забрызгал слюною, завопил:
- Да ты мне!.. Да я тебя!.. А-а-а-а...
- Иди на фиг, - спокойно сказал Инженер Вошкин, заложил руки на спину и стал на
свое место.
- Милый малютка, - пришла на помощь нервному заведующему Марколавна, - твой
поступок - нехороший поступок. Ты это должен признать... Ты умный мальчик. - И,
вспомнив о блинах, о женихе, о прошедшей молодости, воспитательница горестно
приложила платок к глазам.
- Вот именно! Вот именно... Паршивец! - тыкал заведующий перстом в мальчонку.
- А что ж такое, раз я уважаю блины, - заносчиво отставив ногу, философствовал
Инженер Вошкин. - Может быть, Марколавна тоже уважает блины, да не так, как я. А
почему ж это ей можно, а мне нельзя, раз все равны?
- Правильно! - закричали осмелевшие ребята. - Давай блинов! Мы все желаем
блинов!
- Ша! - оборвал заведующий начинавшийся ребячий бунт. - Не ваше дело... молчать! А
твой поступок будет предметом обсуждения на педагогическом совете... Можете
расходиться по классам. Вошкин на неделю без прогулки, на воскресенье без
сладкого... И, вероятно, педагогический совет вышибет его вон.
- На фиг... - сказал Инженер Вошкин. - Наплевать. Вопрос исперчен, - повернулся и
пошел к себе.
В тот же день педагогический совет, в составе заведующего и пяти воспитателей,
после трехчасового бурного заседания, вынес постановление, по которому
воспитанник Вошкин из этого детдома изгоняется и переводится в исправительный
детдом. Но, принимая во внимание чистосердечное раскаяние и выдающиеся его
способности к учению, он оставляется на старом месте и поступает на
внимательнейшее попечение педагогического персонала.
Ребятишки в этот день занимались плохо, дерзили воспитателям, шушукались,
сбивались в кружки.
Инженер Вошкин чувствовал себя скверно: после вчерашних блинов он наелся снегу.
Болела голова. Скучал живот, тошнило. Он захварывал.
Вечером, после ужина, от которого он отказался, его пригласили на совет. Глаза
мальчонки лихорадочно горели, во рту пересохло, спину сводил озноб.
- Стой на месте! Руки по швам, - селезнем проквакал заведующий домом.
Инженер Вошкин повиновался.
- Слушай внимательно. Педагогический совет постановил выгнать тебя вон и
перевести в исправительный детдом. Но, принимая во внимание...
- Выгоняй! Гони под баржу!! - внезапно вспыхнув, затопал, закричал мальчонка. -
Не хочу быть с вашими красивыми!.. Гони под баржу!! - Он сорвал с себя куртку,
сорвал рубаху, бросил. - Получай свои шкурки!.. Довольно! - Через пять секунд он
сидел на полу совершенно голый, разувался, - На, старая крыса, сапоги, на!!
Пораженный заведующий спешно протирал очки, щурился на взбесившегося мальчика,
визжал:
- Дурак! Ведь тебя оставляют здесь. Свиненыш... Слушай постановление... - Он взял
бумажку и, подняв прокуренный палец, загнусил: - "Но, принимая во внимание..."
Тут голый Инженер Вошкин, загорелый и брюхатенький, вскочил с полу, метко
швырнул в педагога сапогом:
- Гад!..
Схватил другой сапог, швырнул в пространство, схватил тяжелый графин и в
исступлении замахнулся. Заведующий нырнул под стол. Марколавна, поймав парнишку
сзади, целовала его в голову, в грудь, в спину и рыдающим голосом твердила:
- Голубчик, миленький, успокойся. Инженер Вошкин царапал ей лицо, кусал руки,
извивался, как налим на остроге:
- В Крым!.. Под баржу!.. Прочь, гады!!
Очнувшийся заведующий, перекосив желтое лицо, прыгнул к мальчонке и, шипя, как
сто гусей, стал щипать его, рвать уши. Но Емельян Кузьмич, опрокидывая стулья,
зверем насел на заведующего сзади.
- Не потерплю самоупр
...Закладка в соц.сетях
