Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
...ул роковой спичкой, гигантский всполох
лизнул край цветастой юбки сидевшей рядом старухи, и ее тоже охватило пламя.
Это была моя бабушка. Сара привезла ее тело обратно, и ее похоронили на
еврейском кладбище. После похорон Авраам долго стоял у могилы и не
отстранился, когда Сара Коген взяла его за руку.
Через несколько дней гигантский гриб пожрал японский город Хиросиму, и,
услышав об этом, свечной фабрикант Моше Коген зарыдал горькими слезами.
x x x
Теперь кочинские евреи почти все уже уехали. Осталось доживать не более
пятидесяти человек; те, кто помоложе, отбыли в Израиль. В Кочине живет
последнее поколение; уже решено, что синагога станет собственностью штата
Керала и в ней откроют музей. Последние беззубые холостяки и старые девы
греются на солнышке в переулках Маттанчери, не оглашаемых детскими криками.
УХОД в небытие этой общины также должен быть оплакан; хоть и не истребление,
как в других местах, но все же конец истории, длившейся два тысячелетия.
В конце 1945 года Аурора и Авраам уехали из Кочина, купив просторный
дом под сенью тамариндов, платанов и хлебных деревьев на склоне холма
Малабар-хилл в Бомбее; из круто спускавшегося террасами сада открывался вид
на пляж Чаупатти, бухту Бэк-бей и набережную Марин-драйв.
- В любом случае в Кочине больше делать нечего, - рассуждал Авраам. - С
деловой точки зрения переезд - абсолютно разумный шаг.
Он оставил надежных людей руководить операциями на юге и регулярно, из
года в год, совершал туда инспекционные поездки... но Аурора не нуждалась в
разумных обоснованиях. В день приезда она вышла на смотровую площадку на
последней террасе сада - дальше был головокружительный обрыв к черным
прибрежным камням и кипящему морю - и во всю силу голоса крикнула
прокатившееся эхом "Ура!"
Авраам смиренно стоял в нескольких шагах позади нее, сцепив перед собой
пальцы рук, и постороннему взгляду мог показаться дежурным управляющим,
каким он когда-то был.
- Надеюсь, новое местоположение благотворно скажется на твоей
творческой деятельности, - сказал он с болезненной церемонностью. Аурора
подбежала к нему и кинулась ему в объятия.
- На творческой деятельности, говоришь? - спросила она, глядя на него
так, как не глядела уже годы. - Тогда пошли, мистер, в дом, и давай творить.
* Гаты - горы в южной Индии.
** В. Шекспир, "Венецианский купец".
*** Румпельштильцхен - гномик из немецкой народной сказки. За услугу,
оказанную невесте короля, он требовал у нее ее первенца.
**** Имеется в виду герой романтической пьесы Э. Ростана (1868-1918)
"Сирано де Бержерак", писавший по просьбе друга любовные признания от его
имени.
Часть вторая. МАЛАБАРСКИЕ ПРЯНОСТИ
9
Единожды в году моя мать Аурора Зогойби танцевала превыше богов.
Единожды в году боги приходили на пляж Чаупатти плескаться в загаженном
море; тысячи и тысячи толстобрюхих идолов из папье-маше, изображавших
слоноголового бога Ганешу или Ганапати Баппу, двигались к воде верхом на
крысах из того же материала - ведь индийские крысы, как мы знаем, переносят
не только чуму, но и богов. Иные из этих кентавров бивня и хвоста были так
малы, что могли поместиться на человеческих плечах или их можно было бы
взять в охапку; другие - размером с небольшой дом - передвигались на
деревянных платформах с огромными колесами, толкаемых множеством людей.
Вдобавок в огромных количествах появлялись танцующие Ганеши, и вот с
этими-то вихлявыми Ганапати, сладострастными и толстобрюхими, сражалась
Аурора, противопоставляя свои безбожные вращения развеселому покачиванию
бесконечно растиражированного бога. Единожды в году небо заволакивали облака
всех мыслимых оттенков; розовые и фиолетовые, пурпурные и алые, шафранные и
зеленые, эти порошковые облака, выпускаемые из бывших в употреблении
инсектицидных пистолетов или вылетающие из связок лопающихся в воздухе
воздушных шаров, осеняли копошащихся внизу богов "подобно aurora borealis
или, точнее, aurora bombayalis*", как говорил художник Васко Миранда. И там
же, в небесах, над толпами богов и людей, год за годом -сорок один год
подряд, - не страшась крутизны под бастионами нашего дома на Малабар-хилле,
дома, который из иронического озорства или своенравия мать назвала
"Элефантой"**, то есть обиталищем слонов, кружилась почти божественная
фигура нашей собственной "Бомбейской зари", облаченная в ослепительные,
переливающиеся всеми огнями радуги одежды, превосходящие яркостью даже
праздничное небо с его висячими садами из крашеного порошка. Длинными
прядями взметались ее белые волосы-возгласы (о пророчески преждевременная
седина в моем роду!), живот ее - не жирно-трясучий, а стройно-летучий - был
обнажен, босые ступни мелькали, на щиколотках звенели серебряные браслеты с
бубенчиками, голова гордо поворачивалась из стороны в сторону, руки
изъяснялись на непостижимом языке... Так исполняла великая художница свой
танец вызова, танец презрения к извращенности рода человеческого,
заставлявшей людей лезть в толпу, рискуя погибнуть в давке, "лишь бы только
куклу в жижу макнуть", как моя мать язвила, закатывая глаза к небу и кривя
рот в горькой улыбке.
- Людская извращенность сильней, чем людской героизм, - дин-дин-дон! -
чем трусость, - топ-хлоп! - чем искусство, -возглашала в танце Аурора. - Ибо
у всего этого есть пределы, границы, дальше которых мы не пойдем; но
извращенность безгранична, и предел ей не положен. Что на сегодняшний день
крайность, завтра уже будет в порядке вещей.
И словно в подтверждение ее слов о многоликой мощи извращенности танец
Ауроры стал с годами главным событием праздника, который она презирала, стал
частью того, против чего был направлен. Ликующие толпы ложно, но неисправимо
видели в кружении и яркости ее безбожных юбок свою же веру; они считали, что
Аурора тоже возносит хвалу богу. "Ганапати Баппа морья"***, - пели они,
приплясывая, под резкие звуки дешевых труб и огромных рогов-раковин, под
оглушительную дробь, выбиваемую пришедшими в наркотический раж барабанщиками
с белыми выкаченными глазами и пачками бумажных денег в зубах от благодарных
верующих, и чем высокомернее легендарная женщина танцевала на недосягаемом
парапете, чем сильней в ее собственных глазах возносилась над тем, что
презирала, тем с большей жадностью толпа всасывала ее в себя и переваривала,
видя в ней не мятежницу, а храмовую танцовщицу - не гонительницу богов, а их
фанатичную поклонницу.
(Авраам Зогойби, как мы увидим, находил для храмовых танцовщиц иное
применение).
Однажды в разгар семейной ссоры я со злостью припомнил ей
многочисленные газетные сообщения о ее постепенном врастании в торжества. К
тому времени праздник "Ганеша Чатуртхи" стал поводом для демонстраций силы
со стороны индуистско-фундаменталистски настроенных молодых громил в
головных повязках шафранного цвета, подстрекаемых крикливыми политиканами и
демагогами из так называемой "Оси Мумбаи****" - такими, как Раман Филдинг по
прозвищу Мандук (Лягушка).
- Раньше ты была бесплатным зрелищем для туристов, -насмехался я. - А
теперь ты составная часть "программы облагораживания".
За этим благозвучным названием стояла деятельность мумбаистов,
заключавшаяся, попросту говоря, в очистке городских улиц от неимущих; однако
броня Ауроры Зогойби была слишком крепка для моих примитивных ударов.
- Думаешь, я поддамся похабному давлению? - презрительно кричала она. -
Думаешь, меня очернит твой черный язык? Сыскались, видите ли, какие-то
мумбисты-джумбисты тупоголовые! Я на кого, думаешь, иду войной? На самого
Шиву Натараджу***** и на его носатого пузатого пресвятого сына-кретина -
сколько лет уже я гоню их со сцены вон! А ты мотай на ус, черномазый. Может,
научишься когда-нибудь поднимать ветер, сеять бурю. Нагонять ураган.
Тут же, конечно, над нашими головами прокатился гром. Щедрый, обильный
дождь хлынул с небес.
Сорок один год подряд танцевала она в день Ганапати -танцевала
безрассудно, с риском для жизни, не удостаивая взглядом оскаленные внизу
обросшие ракушками терпеливые черные каменные зубы. Когда она в первый раз
вышла из "Элефанты" во всем убранстве и начала крутить пируэты на краю
обрыва, сам Джавахарлал Неру просил ее образумиться. Это было вскоре после
антианглийской забастовки военных моряков в бомбейском порту и объявленного
в ее поддержку хартала - прекращения торговли по всему городу, акция была
остановлена по совместному призыву Ганди и Валлабхая Па-теля, и Аурора не
упустила случая съязвить на этот счет:
- Что, пандитджи, ваш Конгресс так и будет, чуть запахнет порохом, идти
на попятный? УЖ я-то, будьте уверены, не потерплю компромиссов.
Б ответ на новые просьбы Неру она поставила условие: она спустится,
лишь если он от начала до конца прочитает наизусть "Моржа и Плотника"
Кэрролла, что он, ко всеобщему ликованию, сделал. Помогая ей спуститься с
опасного парапета, он сказал:
- С забастовкой все не так просто.
- С забастовкой все предельно ясно, - возразила она. -Скажите лучше,
что вы думаете о стихотворении.
Мистер Неру густо покраснел и мучительно сглотнул.
- Это печальное стихотворение, - сказал он после короткой заминки, -
потому что устрицы еще очень юные. Здесь, можно сказать, идет речь о
пожирании детей.
- Мы все пожираем детей, - отрезала она. Это было за десять лет до
моего рождения. - Не чужих, так своих.
Нас было у нее четверо. Ина, Минни, Майна, Мавр -волшебная трапеза из
четырех блюд: сколь часто и сколь плотно она ни наворачивала, пища не
иссякала.
Четыре десятилетия она наедалась досыта. В шестьдесят три года, танцуя
свой сорок второй танец в день Ганапати, она упала. Тихие слюнявые волны
облизали ее тело, и черные каменные челюсти взялись за работу. В то время,
однако, хотя она оставалась мне матерью, я уже не был ей сыном.
x x x
У ворот "Элефанты" стоял, опираясь на костыль, человек с деревянной
ногой. Закрываю глаза, и вот он передо мной, отчетливо виден, этакий
немудрящий Петр у врат земного рая, ставший по совместительству моим личным
уцененным Вергилием, моим вожатым по аду - по великому адскому граду
Пандемониуму, по темному, недоброму, зазеркальному двойнику моего родного
златого града, по низинам, а не высотам Бомбея. Возлюбленный мой одноногий
страж! Мои родители, постоянно изощрявшиеся в языковых вывертах, звали его
Ламбаджан Чандивала. (Можно подумать, Айриш да Гама заразил их привычкой
всему на свете давать прозвища.) Эта двуязычная шутка в те дни была понятна
гораздо большему, чем сейчас, числу людей: ламба - долговязый; джан
(душенька) - звучит почти как Джон; чанди - серебро, silver; вала - суффикс
деятельности или обладания. Итак, долговязый Джон Сильвер, жутко бородатый и
косматый, но младенчески беззубый в прямом и переносном смысле, перетирающий
бетель кроваво-красными деснами. "Наш приватный пират", говорила о нем
Аурора, и само собой, вы верно догадались, на плече у него обычно сидел и
орал всякие гадости зеленый попугай Тота с подрезанными крыльями. Птицу
купила моя мать, во всем стремившаяся к совершенству, на меньшее она не
соглашалась.
- А то что за пират без попугая? - спрашивала она, изгибая брови и
делая правой рукой крутящее движение, словно поворачивала дверную ручку, и
добавляла, непринужденно и достаточно скандально, потому что вольными
шуточками о Махатме Ганди тогда просто так не бросались: - Все равно, что
Маленький человек без его набедренной повязки.
Она пыталась научить попугая говорить по-пиратски, но увы - это была
упрямая старая бомбейская птица. "Пиастры! Пиастры!" - выкрикивала мать, но
ученик хранил возмутительное молчание. И вот, когда прошли уже годы
бесплодного натаскиванья, Тота вдруг сдался и недовольно проскрипел: "Писе -
сафед - хати!" Эта достопамятная фраза, которая переводится примерно как
"пюре из белых слонов", стала излюбленным семейным ругательством. Я не видел
последнего танца Ауроры Зогойби, но многие из бывших на месте говорили
впоследствии, что во время ее рокового падения за ней шлейфом тянулось это
диковинное проклятие: "Пюр-р-ре-е-е.." - и глухой удар о камни. Волны
прибили к ее телу сплюснутую и разбитую фигуру танцующего Ганеши. Но,
конечно, она не это пюре имела в виду.
Заклинание Тоты сильно подействовало и на самого Ламбаджана Чандивалу,
ибо он - как и столь многие из нас -был слегка сдвинут на слонах; когда
попугай заговорил, Ламба признал в сидящей у него на плече птице родственную
душу и впустил в свое сердце это временами пророчествующее, но чаще
безмолвное, как рыба, и, сказать по правде, злобное и дрянное создание.
О каких же островах сокровищ мечтал наш пират с попугаем? Чаще и
пространней всего он рассуждал о реальном острове Элефанта. Для детей из
семьи Зогойби, которых слишком много чему учили, чтобы они могли грезить
наяву, Элефанта была пустяком, горбом посреди залива. До Независимости - то
есть до рождения Ины, Минни и Майны - люди плавали туда, нанимая лодки, и
гуляли по острову, рискуя напороться на змею или иную гадость; однако ко
времени моего появления на свет остров давно уже был освоен, и от "Ворот
Индии" туда регулярно отправлялись экскурсии на катерах. Три мои большие
сестры там откровенно скучали. Поэтому для меня, когда я ребенком в
послеполуденную жару сидел на корточках подле Ламбаджана, Элефанта была чем
угодно, только не островом грез; но для
Ламбаджана, послушать его, это была земля, где текли млеко и мед.
- В старые времена там правили царь-слоны, баба******, - рассказывал
он. - Думаешь, почему в Бомбее так любят бога Ганешу? Потому что, когда люди
еще не народились, там на тронах сидели слоны и рассуждали про всякую
философию, а прислуживал им кто? Обезьяны. Говорят, когда слоны все вымерли
и люди в первый раз приплыли на Элефанту, они увидели там каменных мамонтов
выше башни Кутб-Минар в Дели, и так перепугались, что все порушили. Да уж,
постарались люди тогда, чтобы о слонах памяти никакой не осталось, но
кое-кто, выходит, и не забыл. Там, на Элефанте, есть в холмах такое место,
где мертвые слоны схоронены. Что? Не верим? Качаем головкой? Гляди, Тота, он
нам с тобой не верит. Ладно, баба. Хмурим, значит, лобик? Ну так смотри!
И под попугайские крики он доставал - что же, что же еще, о тоскующее
сердце мое, как не мятый лист дешевой бумаги, который даже я, ребенок, никак
не мог принять за старинный пергамент. В общем, "карту".
- Один большой слон, может быть, сам Великий Слон там до сих пор
прячется, баба. Что я видел, то видел! А кто, по-твоему, ногу мне откусил?
Кровищи-то было! А потом он отпустил меня великодушно, и кое-как я сполз с
холма и добрался до лодки. Чего только я у него не насмотрелся! Он сокровища
бережет, баба, там у него россыпи побогаче, чем у хайдарабадского низама.
Ламбаджан охотно воспринял пиратский образ, который мы для него
нафантазировали, - поскольку, естественно, моя мать, которая любила во всем
ясность, растолковала ему его кличку - и с годами, казалось, постепенно
уверовал в свою мечту, в Элефанту для "Элефанты", погружаясь в нее все
глубже. Сам того не зная, он сроднился с семейной легендой да Гама и
Зогойби, в которой немалую роль играют спрятанные сокровища. Так пряная
сказка Малабарского побережья продолжилась на Малабар-хилле чем-то еще более
пряным и сказочным, и это, по всей видимости, было неизбежно, ибо какие бы
перченые дела ни творились в Кочине, наш великий космополис был и остается
точкой пересечения всех подобных побасенок, и самые жгучие байки, самые
смачно-бесстыдные истории, самые кричаще-мрачные грошовые (или, точнее,
пайсовые) триллеры разгуливают в чем мать родила по нашим улицам. В Бомбее
тебя сминает эта безумная толпа, тебя оглушают ее ревмя-реву-щие рога
изобилия, и - подобно фигурам Аурориных родичей в ее настенной росписи дома
на острове Кабрал - твоя собственная история должна тут протискиваться
сквозь тесноту и давку. Это-то и нужно было Ауроре Зогойби; рожденная отнюдь
не для тихой жизни, она наслаждалась шибающими в нос испарениями города,
смаковала его обжигающие соусы, поглощала его острые блюда до последнего
кусочка. Аурора стала представлять себя предводительницей корсаров,
подпольной владычицей города. "Над этим домом развевается один флаг -
Веселый Роджер", - не раз говорила она, что вызывало у нас, детей, лишь
смущение и скуку. Она и вправду заказала флаг своему портному и дала его
чоукидару, то бишь привратнику. "Ну-ка живенько, мистер Ламбаджан! На
флагшток его, на самую верхотуру, и посмотрим, кто отдаст ему честь, а кто
нет".
Что до меня, я не отдавал честь черепу и костям; в ту пору я был
человеком не пиратского склада. К тому же я знал, как на самом деле
Ламбаджан лишился ноги.
x x x
Первым делом хочу отметить, что в то время люди вообще теряли
конечности легче, чем сейчас. Знамена британского владычества висели по всей
стране, подобно липучкам от мух, и, пытаясь отклеиться от этих губительных
флагов, мы, мухи, - если допустимо мне употреблять слово "мы" применительно
к годам, когда меня еще не было на свете, - часто оставляли на них ножки или
крылышки, предпочитая увечье рабству. Разумеется, теперь, когда английская
клейкая бумага стала достоянием истории, мы находим способы калечить себя,
сражаясь с другими, столь же смертельно, опасными, столь же устарелыми,
столь же липучими штандартами нашего собственного изготовления. - Довольно,
довольно; пора слезть с трибуны! Вырубим громкоговоритель и перестанем
грозить пальцем. - Я продолжаю. Второй существенный момент в истории с ногой
Ламбаджана связан с занавесками моей матери - точней, с тем обстоятельством,
что задние стекла в кабине ее американского авто постоянно были задернуты
зелеными с золотом занавесками...
В феврале 1946 года, когда Бомбей, эта сверхэпическая, полная движения
кинокартина за одну ночь была превращена в стоп-кадр грандиозной забастовкой
военных моряков и портовых служб, когда не отчаливали суда, не выплавлялась
сталь, на ткацких фабриках замерли челноки, на киностудиях прекратились и
съемка, и монтаж, - в эти дни Аурора, которой шел двадцать второй год,
носилась по парализованному городу в своем ревущем занавешенном "бьюике",
направляла шофера Ханумана в самую гущу захватывающего действа или, точнее,
великого бездействия, покидала машину у ворот фабрик и судоремонтных
заводов, углублялась в одиночку в трущобы Дхарави, смело шла мимо питейных
заведений Дхоби Талао и пылающих неоном злачных мест Фолкленд-роуд,
вооруженная лишь складной деревянной табуреткой и этюдником. Разложив то и
другое, она принималась запечатлевать историю угольным карандашом.
- Забудьте про меня, - властно говорила она изумленным забастовщикам,
стремительной рукой зарисовывая их, стоящих в пикетах, пьющих по кабакам,
пристающих к девкам. - Я ничего вам худого не сделаю - я как ящерка на
стене. Или, если хотите, божья коровка.
- Сумасшедшая, - дивился Авраам Зогойби много лет спустя. - Мама твоя,
сынок. Сумасшедшая, как обезьяна на дереве. Не знаю, о чем она думала. Это
даже в Бомбее нешуточное дело, когда женщина одна разгуливает по переулкам и
заглядывает мужчинам в лица или идет в притон, где пьют и играют, и делает
зарисовки в блокноте. Кстати, божьими коровками звались тогда бомбы.
Да, это было нешуточное дело. Дюжие грузчики с золотыми зубами всерьез
думали, что она пытается похитить у них души, перенося их из тел в портреты;
бастующие сталевары подозревали, что под личиной художницы кроется шпионка,
подосланная полицией. Вопиющая странность такого занятия, как искусство,
сделала ее сомнительной фигурой -как оно бывает везде и всюду, как всегда
было и, вероятно, всегда будет. Все это и многое другое она превозмогла; все
похабные посягательства, все угрозы рукоприкладства прекращались под этим
спокойным неуступчивым взглядом. Моя мать всегда обладала сверхъестественной
способностью делаться в ходе напряженной работы невидимой. День за днем,
собрав свои длинные белые волосы в пучок и надев дешевенькое ситцевое платье
с Кроуфордского рынка, она бесшумно и неотвратимо появлялась в своих
излюбленных местах, и мало-помалу волшебство начинало действовать, люди
переставали ее замечать; они забывали, что она шикарная леди, приезжающая на
автомобиле величиною с дом и даже с занавесками на окнах, и правда жизни
возвращалась в их лица - вот почему угольный карандаш в ее летучих пальцах
ухватил столь многое: бешеные потасовки голых детей у водопроводного крана;
злобу и отчаяние праздных рабочих, курящих самокрутки на ступенях закрытых
аптек; вымершие фабрики; кровь в глазах мужчин, готовую выплеснуться и
затопить улицы; напряженные позы женщин, плотно закутанных в сари, сидящих
на корточках у крохотных примусов в джопадпатти - нищенских хибарах - и
пытающихся из ничего соорудить обед; панику в глазах полицейских с
бамбуковыми дубинками, опасающихся, что скоро, когда наступит свобода, их
скопом запишут в каратели; тревожное возбуждение моряков-забастовщиков,
стоящих у ворот морского арсенала или жующих орешки на причале Аполло Бандер
и с виноватой наглостью шалых детей доглядывающих на красные флаги недвижных
судов в порту; беззащитное высокомерие английских офицеров, словно
выброшенных на берег крушением и чувствующих, что власть отхлынула от них,
как бурлящая вода, оставив им лишь осанку и позу былой неуязвимости, лишь
лохмотья роскошных имперских одежд; и во всем этом сквозило ее собственное
ощущение, ощущение неадекватности мира и его неспособности оправдать ее
ожидания, так что злость и разочарование персонажей нашли отражение в злости
и разочаровании самой художницы, поэтому ее этюды стали не просто
репортажами, а личным переживанием, которое передает уже сама эта линия -
яростная, рвущаяся за все мыслимые пределы, резкая, как удар в лицо.
Кеку Моди спешно арендовал зал в районе форта и выставил там эти этюды,
которые были окрещены "чипкалистскими", то есть "ящеричными", потому что по
предложению Моди, понимавшего, что рисунки носят явно подрывной,
прозабастовочный характер и бросают вызов британским властям, Аурора их не
подписала, а просто нарисовала в углу каждого листа маленькую ящерку. Кеку
был совершенно уверен, что его арестуют, и счастлив заслонить собою Аурору
(ибо он с первой же встречи подпал под ее обаяние), и когда этого не
произошло - англичане полностью проигнорировали выставку, - он увидел в этом
еще одно доказательство паралича не только их власти, но и их воли.
Долговязый, угловатый, бледный, величественно близорукий, в очках с круглыми
стеклами такой толщины, что они казались пуленепробиваемыми, он мерил шагами
выставочный зал в ожидании так и не состоявшегося ареста, то и дело
прикладывался к невинного вида термосу, который был наполнен дешевым ромом,
похожим по цвету на крепкий чай, и, хватая посетителя за пуговицу,
принимался пространно разглагольствовать о неизбежном закате империи. Авраам
Зогойби, пришедший однажды на выставку без ведома Ауроры, придерживался
иного мнения.
- Эх вы, художники-рисовальщики, - сказал он Кеку. -Послушать вас, вы
горы можете сдвинуть. С каких это пор массы стали ходить на выставки? А что
касается англичан, то, по моему скромному мнению, в настоящий момент
искусство для них - дело десятое.
Поначалу Аурора гордилась своим псевдонимом: воистину она стала тем,
чем хотела стать, немигающей ящеркой на стене истории, смотрящей и
всматривающейся; но когда у ее новаторской манеры появились последователи,
когда другие молодые художники принялись делать зарисовки на улицах и даже
окрестили себя "чипкалистским движением", моя мать, что очень для нее
характерно, публично от них отмежевалась. В газетной статье, озаглавленной
"Ящерица - это я", она признала свое авторство, заявила, что готова к
репрессиям со стороны англичан (их не последовало), и пренебрежительно
отозвалась о своих имитаторах как о "карикатуристах и фотографах".
- Быть птицей высокого полета - это прекрасно, - сказал мой отец в
старости, вспоминая былые годы. - Но надо понимать, что такая птица - птица
одинокая.
x x x
Когда Аурора Зогойби узнала, что забастовочный комитет под давлением
руководства Конгресса решил прекратить стачку и созвал собрание моряков,
чтобы объявить им о возобновлении работы, ее разочарование в мире как
таковом вышло из берегов. Не раздумывая, не подождав даже шофера Ханумана,
она ринулась к занавешенному "бьюику" и газанула к военно-морской базе. Но
когда она миновала афганскую мечеть близ военного городка в Колабе, кокон
неуязвимости, обволакивавший ее все это время, вдруг лопнул, и на нее напали
сомнения - стоило ли ехать? Дорога к базе была запружена подавленными
матросами; мрачные молодые парни, одетые в чистую форму, но с нечистыми
помыслами влеклись куда-то бесцельно и безвольно, как сухие листья. На
платане глумливо раскричались вороны; один матрос подобрал камень и запустил
в направлении карканья. Черные силуэты презрительно колыхнулись, описали в
воздухе
...Закладка в соц.сетях
