Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
... Но помимо насмешек
неожиданно послышались и возгласы одобрения:
- Может, он и ничего еще. Не молоденький, а какой красавчик.
Потом вышел мой противник, зверюга сикх с распущенными волосами и, по
меньшей мере, с меня ростом, и кто-то небрежно сказал, что хотя парню
только-только сравнялось двадцать, он уже угробил двоих в таких вот кулачных
боях и его разыскивает полиция. Я почувствовал, что кураж мой иссякает, и
посмотрел на Ламбаджана; он молча кивнул и плюнул на свое правое запястье. Я
тоже плюнул на мою правую и шагнул навстречу боксеру-убийце. Он пошел прямо
на меня, до краев полный самодовольства, поскольку считал, что с таким
преимуществом молодости свалит старикана в два счета. Я представил себе
мешок с рисом и вмазал. С одного удара он рухнул и провалялся на земле много
дольше десяти секунд. Что касается меня - со мной случился астматический
приступ такой силы, с такими задыханиями и градом слез, что, несмотря на
победу, я усомнился в своих перспективах на этом поприще. Ламбаджан, однако,
отмахнулся от этих сомнений.
- Просто нервишки спервоначалу, - успокаивал он меня по пути домой. -
Сколько раз я такое видал: парень после первого боя на землю валится, пена
изо рта идет - неважно, выиграл или нет. Ты сам не знаешь, какое ты
сокровище, -добавил он восторженно. - Не только убойный удар, но и ноги
резвые. Плюс характер.
Даже синяка нет на теле, позже заметил он, и, что еще лучше, мы
заработали целый ворох наличных денег, которые тут же поделили между собой.
Так что, конечно, я не мог наябедничать на жену Ламбы - их бы обоих
уволили. Я не мог лишиться моего импресарио, человека, открывшего во мне
дар... И когда мисс Джайя уверилась в своей власти надо мной, она стала
пускать ее в ход открыто, воруя у меня на глазах и заботясь лишь о том,
чтобы не делать этого слишком часто или слишком помногу, - то нефритовую
шкатулочку, то золотую брошечку. Я видел, бывало, как Аурора и Авраам качают
головами, обнаружив пропажу, но расчет мисс Джайи был верен: они с
пристрастием расспрашивали слуг, но никогда не вызывали полицию, не желая ни
отдавать свою домашнюю челядь в нежные руки бомбейских органов правопорядка,
ни отваживать от дома друзей. (А я задаюсь вопросом, не вспоминала ли Аурора
свои давние мелкие хищения в доме на острове Кабрал, не вспоминала ли
выброшенные в море статуэтки Ганеши? От "слишком много слонов" до "Элефанты"
путь немалый; не увидела ли она в этих кражах упрек себе самой от себя юной,
не почувствовала ли симпатию к неизвестному вору и солидарность с ним?)
В этот период краж мисс Джайя открыла мне тяжкую тайну моего
младенчества. Мы с ней шли по Скандал-пойнт по ту сторону улицы от большого
дома Чамчавала, и я, помнится, сделал замечание - чрезвычайное положение,
надо сказать, только недавно вступило в силу - по поводу нездоровых
отношений между госпожой Индирой Ганди и ее сыном Санджаем.
- Вся страна отдувается из-за проблем между матерью и сыном, - сказал
я. Мисс Джайя, только что щелкавшая языком в знак неодобрения юной парочки,
которая, взявшись за руки, шла по молу, теперь с отвращением фыркнула.
- Тебе в самый раз об этом судить, - сказала она. - Вся семейка.
Извращенцы. Что сестры, что мать. Ты грудной был еще. Больно тошно.
Я не знал тогда и никогда не узнал, правду ли она говорит. Мисс Джайя
Хе была для меня загадкой; она была настолько зла на свою горькую долю, что
способна была на самую изощренную месть. Итак, допустим, это ложь, грязная
ложь; но хочу открыть одну истину, пока я еще в настроении открывать истины.
Я вырос с необычно вольным отношением к моему половому члену. Позвольте
сообщить вам, что люди, бывало, хватали меня за него - да-да! - или иными
способами, кто мягко, а кто настоятельно, требовали его услуг или указывали
мне, как, где, с кем, каким образом и за сколько его использовать, и, как
правило, я охотно слушался этих указаний. Это что, нормально? Думаю, не
совсем, бегумы-сахибы... В других случаях этот самый член давал мне свои
собственные указания и распоряжения, которые я тоже, как большинство мужчин,
по возможности исполнял - с катастрофическими последствиями. Если мисс Джайя
говорила правду, истоки такого поведения кроются в ранних ласках, на которые
она столь мерзко намекала. Честно говоря, я вполне могу представить себе эти
сцены, они не кажутся мне такими уж невероятными: мать забавляется с моим
отросточком, пока кормит меня грудью, или три сестры столпились у моей
кроватки и по очереди тянут за смуглый хоботок. "Извращенцы. Больно тошно".
Аурора, танцевавшая над толпами в день Ганапати, говорила о безграничности
людской извращенности. Так что это могло быть. Могло. Могло.
О господи, что же у нас за семья такая была - как дружно все кидались в
поток, несущийся к гибельному водопаду! Я говорил, что думаю об "Элефанте"
тех дней как о рае, и это действительно так - но для постороннего человека
мой дом куда больше мог смахивать на ад.
x x x
Не знаю, можно ли назвать моего двоюродного дедушку Айриша да Гаму
посторонним человеком, знаю лишь то, что, когда в возрасте семидесяти двух
лет он впервые в жизни приехал в Бомбей, он производил такое грустное и
жалкое впечатление, что Аурора Зогойби узнала его только по бульдогу
Джавахарлалу у его ноги. Единственным, что осталось от прежнего
самодовольного денди-англофила, была некая ленивая избыточность речи и
жестикуляции, которую я, непрестанно силясь обуздать крутящийся на удвоенной
скорости проигрыватель моей жизни и культивируя для этого в себе золотую
медлительность, старался у него перенять. Он выглядел больным - глаза
запавшие, небрит, истощен, - и я бы не удивился, если бы узнал, что к нему
вернулся старый недуг. Но нет, он не был болен.
- Кармен умерла. - сказал он. (Пес тоже, конечно, был мертв, десятки
лет прошли, как он издох. Но Айриш велел сделать из Джавки чучело, и к
подушечкам его лап были прикреплены маленькие мебельные колесики, так что
хозяин мог по-прежнему водить его на поводке.) Аурора сжалилась над ним и,
отставив в сторону былые семейные дрязги, поселила его в самой роскошной
гостевой комнате с самым мягким матрасом и одеялом, с самым лучшим видом на
море и запретила нам хихикать над обыкновением Айриша разговаривать с
Джавахарлалом, как будто он живой. В первую неделю двоюродный дедушка Айриш
вел себя за столом очень тихо, словно бы не желая привлекать к себе внимание
в опасении вызвать рецидив старой вражды. Ел он мало, хотя ему чрезвычайно
нравились маринады "браганза" из лайма и манго, недавно буквально
наводнившие город; мы старались на него не смотреть, но краем глаза видели,
как старый джентльмен медленно поводит головой из стороны в сторону, как
будто что-то потерял.
Наезжая в Кочин, Авраам Зогойби изредка наносил короткие, вымученные
визиты вежливости в дом на острове Кабрал, поэтому мы кое-что знали о
поразительных событиях в этой почти отрубленной ветви нашей подверженной
вечным ссорам семьи, и мало-помалу двоюродный дедушка Айриш рассказал нам
эту печальную и красивую повесть во всех подробностях. Когда Траванкур-Кочин
превратился в штат Керала, Айриш да Гама окончательно распрощался со своей
тайной мечтой о том, что европейцы в один прекрасный день вернутся на
Малабарский берег, и, удалившись от дел, ушел в затворничество, во время
которого вопреки филистерству, которым отличался всю жизнь, взялся за чтение
полного канона английской литературы, вознаграждая себя сливками старого
мира за неаппетитные превратности истории. Моя двоюродная бабушка Кармен и
Принц Генрих-мореплаватель, два других участника необычного домашнего
треугольника, все больше и больше тяготевшие друг к другу, стали в конце
концов закадычными друзьями и часто засиживались далеко за полночь, играя в
карты по высоким, хоть и условным, ставкам. Спустя несколько лет Принц
Генрих достал тетрадку, где они записывали выигрыши, и полуулыбаясь,
полусерьезно сказал Кармен, что она должна ему сумму, равную всему ее
состоянию. Как раз тогда власть в штате перешла в руки коммунистов, о чем
мечтал в свое время Камоинш да Гама, и акции Принца Генриха выросли
параллельно с акциями нового правительства. Используя свои связи в кочинском
порту, он выдвинул свою кандидатуру и с триумфом прошел в законодательное
собрание штата фактически без всякой избирательной кампании. В тот самый
вечер, когда он сообщил ей о своей новой должности, Кармен, взволнованная
известием, вернула все свое потерянное состояние до последней рупии в
покерном марафоне, кульминацией которого стал ее заключительный колоссальный
выигрыш. Принц Генрих не раз говорил Кармен, что причиной ее неудач является
неспособность вовремя свернуть игру, но на этот раз именно он был завлечен
ею в ловушку; имея на руках четыре дамы, он взвинтил ставку до
головокружительных высот, и, когда наконец она продемонстрировала ему своих
четырех королей, он понял, что на протяжении всех этих проигрышных лет она
тайком училась шулерскому искусству и что он пал жертвой самой
продолжительной жульнической комбинации за всю историю карточных игр. Вновь
сделавшись бедняком, он зааплодировал ловкости ее рук.
- Бедным никогда не перехитрить богатых, поэтому в итоге они всегда
проигрывают, - сказала она ему дружелюбно. Принц Генрих встал из-за
карточного стола, поцеловал ее в макушку и с той поры посвятил всю свою
деятельность, как во властных структурах, так и вне их, претворению в жизнь
партийной образовательной программы, ибо только образование может помочь
бедным опровергнуть вердикт Кармен да Гамы. И когда уровень грамотности в
новообразованном штате Керала стал наивысшим в Индии - Принц Генрих сам
зарекомендовал себя толковым учеником, - Кармен да Гама принялась издавать
ежедневную газету, рассчитанную на широкие массы: на рыбаков в приморских
деревушках, на рисоводов в селениях у заросших гиацинтами заводей. Она
обнаружила в себе подлинный талант к практическому руководству, и газета
приобрела огромную популярность в бедных слоях, к великому неудовольствию
Принца Генриха, потому что, держась вроде бы нормальной левой линии, издание
тем не менее уводило людей от партии, и когда в штате взяла верх
антикоммунистическая коалиция, Принц Генрих возложил за это вину на хитрый,
змеиный листок Кармен не в меньшей степени, чем на политику центрального
правительства.
В 1974 году бывший любовник Айриша да Гамы (их связь давно уже стала
достоянием прошлого) отправился в Пряные горы в процветающий слоновий
заповедник, куратором которого он сделался, - и там пропал. Услышав об этом
в свой семидесятый день рождения, Кармен впала в истерику. Заголовки ее
газеты, выросшие до гигантских размеров, кричали о грязной игре. Но
доказательств не было; тело Принца Генриха так и не нашли, и спустя
положенное время дело закрыли. Исчезновение человека, ставшего ее ближайшим
другом и дружелюбнейшим противником, подкосило Кармен, и однажды ночью ей
приснилось, что она стоит у озера, окруженного лесистыми холмами, и Принц
Генрих манит ее к себе, сидя на диком слоне. "Никто меня не убивал, - сказал
он ей. - Просто пора было сворачивать игру". Наутро Айриш и Кармен в
последний раз сидели в своем саду на острове, и Кармен пересказала мужу сон.
Поняв его смысл, Айриш опустил голову и не поднимал до той поры, пока не
услышал, как разбилась, выпав из безжизненных рук жены, чайная чашка.
x x x
Я пытаюсь представить себе, какое впечатление произвела "Элефанта" на
двоюродного дедушку Айриша, когда он приехал с чучелом собаки и разбитым
сердцем, в какое смятение повергла она его ослабевший дух. Как после
отшельничества на острове Кабрал воспринял он ежедневное столпотворение chez
nous********, мощное "я" Ауроры, ее творческие запои, когда она скрывалась
от нас на несколько дней кряду и выходила потом из мастерской сама не своя
от истощения и усталости; моих трех сумасшедших сестер, Васко Миранду,
нечистую на руку мисс Джайю, одноногого Ламбаджана с его Тотой, Дилли Ормуз
с ее близорукой чувственностью? Как он воспринял меня?
Плюс постоянное мельтешенье художников, коллекционеров, галерейщиков,
охотников до сенсаций, моделей, ассистентов, любовниц, голых натурщиц,
фотографов, упаковщиков, торговцев драгоценностями, продавцов кистей и
красок, американцев, бездельников, наркоманов, профессоров, журналистов,
знаменитостей и критиков, плюс бесконечные разговоры о "проблематичном
Западе", о "мифе аутентичности", о "логике сновидения", о "томности" в
обрисовке фигур Амантой Шер-Гил, об "экзальтации" и "инакомыслии" в работах
Б. Б. Мукерджи, о "подражательном прогрессивизме" Соузы, о "кардинальной
роли магического образа", о "притче", о соотношении "жеста" и "выявленного
мотива", не говоря уже о жарких дискуссиях на темы "сколько", "кому",
"персональная", "групповая", "в Нью-Йорке", "в Лондоне", плюс прибывающие и
отбывающие вереницы картин, картин, картин... Ибо создавалось впечатление,
что каждому художнику страны непременно нужно было совершить паломничество к
дому Ауроры, чтобы показать свои работы и испросить ее благословения, -
каковое дала она одному бывшему банкиру с его красочной "Тайной вечерей" в
индийском стиле и в каковом, фыркнув, отказала одному бездарному
саморекламщику из Нью-Дели, после чего пригласила его красивую
жену-танцовщицу, с которой он приехал, на свой анти-ганапатийский ритуал и
оставила художника наедине с его чудовищными полотнами... Не оказалась ли
эта яркая избыточность слишком уж избыточной для бедного старика Айриша?
Если так, то не подтверждается ли этим наше предположение, что рай для
одного может быть адом для другого?
Домыслы, и ничего больше. Истина заключалась отнюдь не в этом. Могу
смело сказать, что двоюродный дедушка Айриш нашел в "Элефанте" не просто
убежище. К своему и всеобщему изумлению он нашел там позднюю, нежную дружбу.
Не любовь, пожалуй. Но все же "нечто". "Нечто", которое намного, намного
лучше, чем "ничто", даже на склоне наших не слишком удавшихся лет.
Многие художники, являвшиеся, чтобы припасть к величественным стопам
Ауроры, зарабатывали на жизнь другими профессиями и назывались у нас дома -
перечислю лишь некоторых - Врач, Гинеколог, Радиолог, Журналист, Профессор,
Сарангист*********, Драматург, Типограф, Музейщик, Джазист, Адвокат и
Бухгалтер. Последний в этом списке - художник, который, несомненно, стал
истинным творческим наследником Ауроры, - как раз и пригрел Айриша; тогда
этому патлатому типу было лет сорок, и из-под его огромных очков со
стеклами, размерами и формой напоминавшими два портативных телевизора,
смотрели глаза столь невинные, что вы мигом начинали подозревать неладное.
Понадобилось всего несколько недель, чтобы они с моим двоюродным дедушкой
близко подружились. В тот год, который стал последним в его жизни, Айриш
постоянно позировал Бухгалтеру и, думаю, стал его любовником. Картины теперь
можно видеть в музеях, в первую очередь вспоминается необычайное полотно "Не
всегда имеем, что желаем", 114x114 см, холст, масло, где показана людная
бомбейская улица - возможно, Мухаммад-Али-роуд, - на которую с балкона
второго этажа смотрит обнаженный Айриш да Гама, написанный в полный рост,
стройный, как юный бог, но в каждой черточке своей фигуры несущий
неисполненные, неисполнимые, невыраженные, невыразимые чаяния преклонного
возраста. У ног его сидит старый бульдог; и - не знаю, возможно, мне просто
чудится, что там, внизу, в толпе - да, да! - две крохотные фигурки на слоне
с намалеванной у него на боку рекламой "Вимто" - может ли это быть? - да,
несомненно, они! - Принц Генрих-мореплаватель и Кармен да Гама, машущие
моему двоюродному дедушке, чтобы тот поскорее шел к ним.
(Когда-то, давным-давно, были две фигурки в лодке, одна в свадебном
платье, другая без, и была третья фигурка, одиноко лежащая в супружеской
постели. Аурора обессмертила эту болезненную сцену; здесь, на картине
Бухгалтера, те же три фигуры, несомненно, появились вновь. Только
расположение их изменилось. Танец продолжился; превратился в танец смерти.)
Вскоре после завершения картины Айриш да Гама скончался. Аурора и
Авраам совершили поездку на юг, чтобы похоронить его. Нарушив обычай
тропиков, где людей поспешно препровождают к вечному сну, дабы их уход из
мира не был отмечен смрадом, моя мать обратилась в "Похоронное бюро
Махалакшми, части, т-во с огр. отв." (девиз: "У-вас есть тело? Ну что ж, за
дело!"), и Айриша перед путешествием обложили льдом, чтобы похоронить его на
освященном семейном кладбище на острове Кабрал, где его сможет найти Принц
Генрих-мореплаватель, если он когда-нибудь надумает спуститься на своем
слоне с Пряных гор. Когда Айриш прибыл к последнему своему месту назначения
и алюминиевый контейнер открыли, чтобы переложить его в гроб, он выглядел -
так потом рассказывала нам Аурора - "как большой лиловый кус мороженого".
Брови у него заиндевели, и он был намного холодней, чем могильная земля.
- Ничего, дядюшка, - пробормотала Аурора во время похорон, на которых
присутствовали только она и Авраам. - Там, куда ты отправляешься, тебя
согреют в два счета.
Но это была всего-навсего беззлобная шутка. Прежние ссоры были давно
забыты. Дом на острове Кабрал выглядел пережитком, анахронизмом. Даже
комната, которую девочка-вундеркинд Аурора расписала во время своего
"домашнего ареста", не вызвала у нее особенных чувств - ведь она много раз
потом возвращалась к этим темам, варьируя на разные лады преследовавшие ее
мифически-романтические мотивы, заставляя исторические, семейные,
политические и фантастические образы тесниться и сталкиваться, подобно людям
в толпе на вокзале Виктории или Черчгеит; возвращалась она и к своему
особому видению Индии-матери, не деревенской мамаши в сентиментальном духе
а-ля Наргис, но матери городов, столь же бессердечной и прельстительной,
блистательной и мрачной, многоликой и одинокой, притягательной и
отталкивающей, беременной и порожней, правдивой и вероломной, как сам наш
прекрасный, жестокий, неотразимый Бомбей.
- Мой отец думал, что я тут сотворила шедевр, - сказала она Аврааму,
стоя с ним среди росписей. - Но видишь, это только первые шаги ребенка.
Аурора распорядилась, чтобы мебель в старом доме покрыли чехлами, а сам
дом заперли. Она никогда больше не возвращалась в Кочин, и даже после ее
смерти Авраам избавил ее от унизительного путешествия на юг в виде мороженой
рыбы. Он продал старый дом, который после этого превратился в недорогую,
постепенно ветшающую гостиницу для молодых туристов и для индийских
ветеранов, приезжающих из Англии на скромную пенсию бросить последний взгляд
на утраченный мир. В конце концов, кажется, дом рухнул. Жаль, что так
случилось; но в то время я остался, думаю, единственным в нашей семье, кому
было хоть какое-то дело до прошлого.
Когда умер двоюродный дедушка Айриш, все мы почувствовали, что настал
поворотный момент. Ледяной, синий, он знаменовал собой конец поколения.
Теперь пришла наша очередь.
x x x
Я решил больше не сопровождать мисс Джайю в ее вылазках в город. Но
даже этого акта отстранения мне было недостаточно - память о рынке Завери
продолжала кровоточить. В конце концов я пошел к воротам, где стоял
Ламбаджан, и, жарко краснея от сознания, что я унижаю его, рассказал ему обо
всем. Кончив, я посмотрел на него с трепетом. Ведь никогда раньше я не
сообщал мужу, что его жена воровка. Может, он сейчас полезет драться за
семейную честь, захочет убить меня на месте? Ламбаджан ничего не говорил,
молчание, окутав его подобно облаку, распространялось вокруг, заглушая гудки
такси, выкрики торговцев сигаретами, возгласы уличных мальчишек, игравших в
битву воздушных змеев, обруч и "проскочи перед машиной", заглушая громкую
музыку, доносившуюся из иранского ресторана "Извините", который находился
чуть выше по Малабар-хиллу и был обязан своим неофициальным названием
гигантской грифельной доске у входа, на которой было написано: Извините, у
нас тут спертного не пьют,об адрисах справок не дают, причисаться не
заходят, гавядину не едят, не таргуются, не подают воды если не заказана
еда, журналы про политику и кино не продают, напитками не делятся, не курят,
спичками и сигоретами не таргуют, по тилифону не звонят, свое не едят, про
лошадей не говорят, долго не седят, не кричат, денег не разменивают,
наконец, самое главное: громкость не уменьшают, так нам нравится и музыку не
заказывают, милодии выбираем сами. Даже чертов попугай, казалось, с
интересом ждал, что ответит чоукидар.
- В моем деле, баба, - сказал наконец Ламбаджан, - зевать не
полагается. Один приходит с дешевыми камешками, наших женщин предостеречь
надо. Другой несет плохие часы, ему от ворот поворот. Нищие, бадмаши,
лафанги и все такое. Им тут нечего делать, вот работа моя. Стою, смотрю на
улицу, если что - я тут как тут. Но теперь выходит, мне и на затылке нужны
глаза.
- Ладно, забудь об этом, - сказал я смущенно. - Не сердись. Все в
порядке.
- Ты, может, не знаешь, баба, что я человек богобоязненный, - продолжал
Ламба, как будто не слыхал меня. - Стою, охраняю этот безбожный дом и ничего
не говорю. Но у водоема Валкешвар и в храме Махалакшми, там мою простецкую
рожу хорошо знают. Теперь мне надо идти с подношением к Господу моему Раме,
чтобы он дал мне еще пару глаз. А уши чтобы отнял, зачем мне такие пакости
слушать?
После того, как я нажаловался ему на мисс Джайю, кражи прекратились.
Ничего больше сказано не было, но Ламба сделал все, что нужно, и положил
конец воровству. Подошло к концу и кое-что другое: Ламбаджан перестал меня
тренировать, перестал скакать по лужайке на одной ноге, покрикивая: "Давай,
давай, попугайчик, хочешь меня перышком пощекотать? Давай, лупи изо всех
сил!" Больше он не предлагал отправиться со мной в переулок, где можно
сразиться с самыми жестокими кулачными бойцами города. Решение вопроса о
том, способны ли дыхательные трудности свести на нет мой природный
боксерский талант, пришлось отложить на долгие годы. Наши с ним отношения
стали крайне натянутыми и оставались таковыми до моего великого падения. А
мисс Джайя Хе тем временем вынашивала план мщения, который ей вполне удалось
провести в жизнь.
Так я проводил время в раю: наполненная жизнь, но лишенная дружбы. Не
учась в школе, я тосковал по обществу сверстников; в этом мире, где
внешность становится сущностью, где мы принуждены быть тем, чем кажемся, я
быстро превратился в почетного взрослого, с которым разговаривают и
обращаются как с равным все без исключения, - в человека, изгнанного из
своего мира. Как я мечтал о невинности - о детских играх в крикет на площади
Кросс Майдан, о поездках на пляжи Джуху и Марве, о том, чтобы тянуть губы,
передразнивая морских ангелов в аквариуме Тарапоревала, и сладко рассуждать
с приятелями, каковы они могут быть на вкус; о шортах, о ремнях с пряжками в
виде змеиной головы, о наслаждении фисташковым мороженым, о вылазках в
китайские рестораны, о первых неумелых юношеских поцелуях; о воскресных
утренних уроках плавания в Уиллингдон-клубе, где инструктор любил пугать
учеников, укладываясь на дно бассейна и выпуская весь воздух из легких.
Громадность окружающей ребенка жизни, ее могучие океанские гребни и провалы,
ее союзы и предательства, ее мальчишеские восторги и беды -все это было мне
заказано из-за моего роста и внешности. Моим уделом был рай искушенных. И
все-таки я был там счастлив.
- Почему? Почему? Почему?
- Очень просто: потому что это был мой дом.
Да, я действительно был счастлив в диких зарослях его взрослых жизней,
среди сестринских невзгод и родительских странностей, которые воспринимались
как вещи повседневные и обычные - и в некотором смысле воспринимаются так по
сию пору, заставляя меня думать, что странна сама идея нормы, само
представление о том, что у людей может быть нормальное, повседневное
существование... Войдите в любой дом, хочу я возразить, и вы окажетесь в
таком же жутком Зазеркалье, как наше. Возможно, так оно и есть; но может
быть, этот взгляд составляет часть моей болезни, может быть, за этот - как
бы сказать - извращенный диссидентский образ мыслей мне тоже надо
благодарить матушку?
Мои сестры, наверно, сказали бы, что виновата она. О Ина, Минни, Майна
моих давних лет! Как трудно им было тягаться с матерью! Они были красивы, но
она была притягательней. Волшебное зеркальце на стене ее спальни никогда не
отдавало пальму первенства более молодым. И она была умней, даровитей, могла
пленить любого юного красавца, которого дочь осмелилась бы привести пред ее
очи, могла опьянить его до такой степени, что девица лишилась бы малейших
шансов; юноша, ослепленный моей матерью, в упор перестал бы видеть всяких
там бедненьких Ини-Мини-Майни... Плюс еще ее острый язык, плюс нежелание
подставить плечо, чтобы можно было поплакаться, плюс долгие дни детства в
сух
...Закладка в соц.сетях
