Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
... последний год".
С того самого дня, как Сальвадор Медина оскорбил его пять с лишним лет
назад, Васко жил затворником. Он проводил день за днем, запершись в своей
высокой башне, куда не позволял сестрам входить под страхом немедленного
увольнения. Ренегада сказала, что видела в его мастерской пару полотен, в
которых кощунственным образом Иуда занял место Христа на кресте; эти
изображения "Иуды Христа" стояли там долгие месяцы, неоконченные и явно
заброшенные. Не было признаков того, что он работает над чем-то еще. Он
больше не разъезжал, как бывало, по всей планете исполнять заказы на роспись
гостиничных вестибюлей и залов ожидания в аэропортах. "Он закупил массу
сложного оборудования, - сказала Ренегада. - Записывающие устройства, даже
рентгеновский аппарат. С помощью этой своей техники он делает странные
записи - сплошь визги да хлопки, крики да шлепки. Авангардная бессмыслица.
Потом пускает это на полную громкость на своей башне - всех цапель распугал,
что там гнездились". - "А рентгеновский аппарат зачем?" - "Чего не знаю,
того не знаю. Может быть, из этих прозрачных фотографий хочет вытворить
какое-нибудь искусство".
- Здорового в этом ничего нет, - сказала Фелиситас. - Он никого не
видит, совершенно никого.
Уже год с лишним, как Фелиситас и Ренегада в глаза не видели своего
работодателя. Но порой лунными ночами его закутанную в плащ фигуру замечали
жители городка: он крался по высоким зубчатым стенам своей крепости, как
толстый медлительный призрак.
- Но почему вам ненавистно мое имя? - спросил я.
- Была одна женщина, - сказала Ренегада после долгой паузы. - Простите
меня. Может быть, тетя ваша?
- Моя мать. Художница. Ее уже нет на свете.
- Царствие ей небесное, - вставила Фелиситас.
- Васко Миранда очень озлоблен из-за этой женщины, -произнесла Ренегада
скороговоркой, словно иначе не могла заставить себя это выговорить. -
Наверно, он ее сильно любил, правда ведь?
Я ничего не ответил.
- Простите меня. Я вижу, вам больно. Это болезненная тема. Мать и сын.
Вы верны ее памяти. И все же я думаю, что он был, что он был ее... ее...
- Любовником, - резко сказала Фелиситас. Ренегада покраснела.
- Мне очень жаль, вы, наверно, не знали, - промолвила она, кладя ладонь
на мою левую руку.
- Продолжайте, пожалуйста, - сказал я.
- Потом она повела себя с ним жестоко и прогнала его. С тех пор в нем
растет обида. Это чувствовалось все сильнее и сильнее. Самое настоящее
безумие.
- Здорового в этом ничего нет, - вновь сказала Фелиситас. - Ненависть
сжигает душу.
- И теперь являетесь вы, - продолжала Ренегада. - Я думаю, он ни за что
не согласится встретиться с ее сыном. Само звучание вашего имени будет для
него невыносимо.
- Он рисовал супергероев и зверюшек из мультфильмов на стенах моей
детской, - сказал я. - Я должен его увидеть. И увижу.
Фелиситас и Ренегада многозначительно переглянулись -дескать, бог с
ним.
- Милые дамы, - сказал я. - Мне тоже есть что вам рассказать.
x x x
- Некоторое время назад что-то привезли, - промолвила Ренегада, когда я
кончил. - Может быть, там была одна картина. Не знаю. Возможно, та, где под
верхним слоем изображена ваша мать. Видимо, он забрал ее к себе в башню. Но
четыре большие картины? Нет, ничего такого не присылали.
- Скорее всего, еще рано, - сказал я. - Кража произошла совсем недавно.
Вам надо будет понаблюдать. Теперь я вижу, что мне не следует пока
объявляться у его дверей. Он тогда распорядится, чтобы картины спрятали
где-нибудь еще. Поэтому вы, пожалуйста, наблюдайте, а я буду ждать.
- Если вы хотите жить в нашем доме, - предложила Фелиситас, - можно
будет договориться. Если вы хотите. Услышав эти слова, Ренегада отвернулась.
- Ваша поездка - это великое паломничество, - сказала она, не
поворачивая ко мне лица. - Сын ищет наследие своей погибшей матери, ищет
исцеления и мира. Мы, женщины, просто обязаны помочь мужчине в его поисках.
Я жил в их доме больше месяца. Они хорошо обо мне заботились, и мне
было приятно с ними разговаривать; но о них самих я узнал очень мало. Их
родители, по всей вероятности, умерли, но они не были настроены говорить об
этом, и я, естественно, не настаивал. Ни других братьев и сестер, ни друзей
Ренегады и Фелиситас в моем поле зрения не было. Любовников тоже. Тем не
менее они выглядели счастливой и неразлучной парой. Утром, держась за руки,
уходили на работу, вечером так же возвращались. В иные дни я в моем
одиночестве ощущал некое полужелание в отношении Ренегады Лариос, но,
поскольку остаться с ней наедине возможности не было, я не сделал никаких
шагов ей навстречу. Каждый вечер после ужина сестры шли наверх, где у них
была одна кровать на двоих, и я до поздней ночи слышал их перешептывания и
шевеления; тем не менее утром они всегда были на ногах до того, как я
просыпался.
В конце концов я не утерпел и спросил их за ужином, почему они не вышли
замуж.
- Потому что в наших краях все мужчины дохлые выше плеч, - отпарировала
Ренегада, бросая на сестру яростный взгляд. - Ниже, впрочем, тоже.
- Моя сестра, как всегда, чересчур капризна, - сказала Фелиситас. - Но
мы действительно не похожи на тех, кто живет вокруг. И никто в нашей семье
не был похож. Все остальные уже умерли, и мы не хотим терять друг друга
из-за каких-то там мужей. Наша связь более тесная. Видите ли, мало кто в
Бененхели разделяет наши предпочтения. Например, мы рады тому, что кончилось
правление Франко и вернулась демократия. А если говорить о более личных
вещах, мы не любим табака и детей, а все вокруг просто свихнулись и на том,
и на другом. Курильщики вечно расхваливают радость приобщения, которую дарят
им эти пачки "фортуны" и "дукадос", и интимную чувственность момента, когда
ты даешь прикурить другу; но нам претит просыпаться и надевать пропахшую
дымом одежду или ложиться спать, ощущая застарелый запах курева в волосах. А
что касается детей - полагается вроде бы думать, что чем их больше, тем
лучше, но нам вовсе не улыбается оказаться во власти команды скачущих и
визжащих маленьких тюремщиков. И, честно говоря, нам потому так нравится ваш
песик, что он - чучело и не требует от нас внимания.
- Но за мной вы ухаживаете великолепно, - возразил я.
- Это другое, - объяснила Фелиситас. - Вы нам платите.
- Безусловно, могли бы найтись мужчины, которые любили бы вас ради вас
самих, а не ради семьи и детей, - не уступал я. - А если в Бененхели у людей
не те политические взгляды, почему не отправиться в Эрасмо, к примеру? Я
слыхал, у них там по-другому.
- Если вы так настырны, что требуете ответа, - сказала Фелиситас, - то
знайте, что я в жизни не встречала мужчину, который ценил бы женщину саму по
себе. Что касается Эрасмо: туда нет от нас дороги.
Я уловил в глазах Ренегады странное выражение. Возможно, она
соглашалась не со всем, что говорила сестра. Порой после этого разговора я
воображал одинокими ночами, что вот-вот дверь моей комнаты откроется и
Ренегада Лариос скользнет в мою постель, в своей длинной ночной рубашке на
голое тело... но этого так и не случилось. Я лежал один и прислушивался к
шепотам и шорохам над моей бессонной головой.
x x x
Пока тянулся месяц ожидания, я бродил по улицам Бененхели - иногда
тащил за собой Джавахарлала, но чаще один, -охваченный тупым безразличием,
не позволявшим мне сосредоточиться на прошлом. Я задавался вопросом, не
приобрел ли я ту же пустоту взгляда, какой отличались многие из так
называемых "паразитов", которые проводили большую часть времени на "своей"
улице в ходьбе и толкотне, покупали одежду, ели в ресторанах, пили в барах и
все время что-то говорили с пеной у рта, но со странным отсутствующим
выражением лица, указывавшим на их полное безразличие к теме разговора.
Впрочем, чары Бененхели явно действовали и на людей с нормальными глазами:
всякий раз, как я проходил мимо старого слюнявого Готфрида Хельзинга, он
игриво, заговорщически мне подмигивал, приветливо махал рукой и кричал: "Как
насчет нового бесподобного собеседования? Поскорее бы!" - словно мы были
закадычные друзья. Я пришел к выводу, что оказался в таком месте, куда люди
приезжают забыться - или, точнее, затеряться в себе самих, окунуться в некий
сон о том, кем они могли бы или предпочитали быть, - или, запамятовав, кем
они были в прошлом, тихо отстраниться от себя нынешних. Эти люди могли быть
лжецами, как Хельзинг, или почти что кататониками*****, как бывший мэр, этот
"почетный паразит", с утра до ночи сидевший неподвижно на табуретке бара на
открытом воздухе и не произносивший ни слова, как будто он все еще пребывал
в тиши и мраке алькова за большим деревянным гардеробом в доме его покойной
жены. Атмосфера тайны, окутывавшая эту улицу, была, по сути дела, атмосферой
незнания; что казалось загадкой, было в действительности пустотой. Эти
вырванные с корнем и плывущие по течению люди стали по своей воле
человеческими автоматами. Они не жили - только имитировали жизнь.
Местные, насколько я мог видеть, были в меньшей степени, чем
"паразиты", одурманены наркотическими испарениями городка; но преобладающие
в Бененхели рассеянное отчуждение и апатия в какой-то степени сказывались и
на них. Мне пришлось три раза спрашивать Фелиситас и Рене-гаду о недавно
приезжавшей сюда молодой женщине, которая, по словам Готфрида Хельзинга,
искала встречи с Васко Мирандой. В первых двух случаях они пожимали плечами
и напоминали мне, что Хельзингу нельзя доверять; но когда однажды вечером я
вернулся к этой теме еще раз, Ренегада подняла глаза от шитья и проговорила:
- Да, да, действительно, сейчас подумала и вспомнила -приезжала,
богемная такая, вроде как искусствовед из Барселоны, реставратор картин или
что-то в этом роде. Но ничегошеньки она не добилась своим кокетством и
сейчас должна уже быть в своей Каталонии, там ей самое место.
У меня опять создалось сильное впечатление, что Фелиситас осуждает
сестру за ее длинный язык. Она почесала бородавку и поджала губы, но ничего
не сказала.
- Так что же, эта каталонка все-таки увиделась с Васко? -спросил я в
возбуждении от открывшегося.
- Никто вам этого не сказал, - отрезала Фелиситас. - Нет смысла больше
поднимать эту тему.
Ренегада покорно склонила голову и вновь занялась шитьем.
Во время моих прогулок я иногда встречал обильно потеющего Сальвадора
Медину - шефа гвардии, который при виде меня неизменно хмурился, снимал
фуражку и принимался скрести свои мокрые от пота кудри, словно силился
сообразить, что это за тип такой идет ему навстречу. Мы никогда с ним не
разговаривали - отчасти из-за того, что в испанском я все еще был слаб, хотя
постепенно осваивался в нем благодаря ночному чтению книг и дневным урокам,
даваемым мне сестрами Лариос, которым я за это приплачивал вдобавок к
еженедельным расчетам за комнату и еду, отчасти из-за того, что английский
язык отразил все попытки Сальвадора Медины овладеть им, подобно матерому
преступнику, всегда на два шага опережающему закон.
Я был рад тому, что Медина настолько мало мною заинтересован, что тут
же обо мне забывает: это значило, что индийским властям нет никакого дела до
моего местопребывания. Я напоминал себе, что недавно совершил убийство, и
приходил к выводу, что взрыв в доме жертвы наверняка стер следы моего
преступления. Поверх сцены с моим участием бомба написала новую картину,
навсегда скрыв от глаз следователей меньшее насилие под слоем большего. Еще
одно доказательство отсутствия подозрений на мой счет я получил из банков.
За годы, проведенные в небоскребе отца, я сумел припрятать солидные суммы в
иностранных банках, в том числе на номерных счетах в Швейцарии (так что,
видите, я не был простым громилой и "тормозом", каким меня считал "Адам
Зогойби"!) Насколько я мог понять, никаких вмешательств в мои финансовые
дела не было, хотя многие стороны деятельности лопнувшей компании
"Сиодикорп" подверглись расследованию и многие банковские счета были
заморожены или помещены под контроль официального управляющего.
Странно, однако, что это преступление, которое, как ни верти, было
убийством, и убийством жестоким, единственным убийством, за которое я нес
ответственность, - что оно так быстро ушло на периферию моего рассудка.
Возможно, мое подсознание, подобно правоохранительным органам, оказалось во
власти и под впечатлением подавляющей реальности взрывов, которая стерла все
письмена с грифельной доски моей совести. А может быть, это отсутствие
чувства вины - это нравственное отупение - было подарком мне от Бененхели.
Физически я тоже чувствовал себя в неком межеумочном положении, в краю
остановившегося времени, под знаком закупоренных песочных часов или
клепсидры, в которой перестала течь ртуть. Даже астма не так меня мучила;
какая, думал я, удача для моих легких, что я попал здесь в единственный дом,
где не курят, - ибо действительно в Бененхели везде, где бы я ни был, люди
дымили как ненормальные. Чтобы избавиться от сигаретной вони, я шел на те
увешанные колбасами улицы, где находились пекарни, кондитерские и мясные
лавки; вдыхая сладкие ароматы мяса, теста и свежеиспеченного хлеба, я
отдавал себя во власть непостижимых законов городка. Местный кузнец, главным
занятием которого было изготовление цепей и наручников для авельянедской
тюрьмы, кивал мне, как кивал всем проходящим, и выкрикивал по-испански с
сильным местным акцентом: "Пока на воле гуляем, да? Поглядим, поглядим", -
после чего он бренчал тяжелой цепью и разражался хохотом. Чем лучше я
понимал испанский, тем дальше от "улицы паразитов" я забредал, благодаря
чему мне удалось бросить несколько взглядов на другую ипостась Бененхели -
городка, побежденного ходом истории, где ревнивцы в стоящих колом костюмах
шпионили за своими невестами, убежденные, что эти невинные девушки им
изменяют; где по ночам с громким цоканьем копыт давно умершие распутники
проносились галопом по булыжной мостовой. Я начал понимать, почему Фелиситас
и Ренегада Лариос проводят все вечера дома за закрытыми ставнями, тихо
переговариваясь между собой, пока я в моей маленькой уютной комнатке
штудирую испанские книжки.
x x x
В среду на пятой неделе моего пребывания в Бененхели я вернулся домой
после прогулки, во время которой угловатая молодая одноногая женщина
насильно сунула мне в руку кое-как отпечатанный листок с требованиями
противников абортов, чья организация называлась "Пожалейте Невинных Крошек -
революционный крестовый поход в защиту нерожденных христиан"; она пригласила
меня на митинг. Я резко оборвал ее, но тут же ощутил наплыв воспоминаний о
сестре Флореас, которая несла знамя "защитников жизни" в самые
перенаселенные районы Бомбея и которая теперь пребывает там, где проблема
нежелательной беременности вряд ли существует; милая моя фанатичка Минни,
теперь, надеюсь, ты счастлива... и еще я подумал о моем тренере по боксу, об
одноногом, как эта женщина, Ламбаджане Чандивале Боркаре и его попугае Тоте,
которого я всегда недолюбливал и который бесследно исчез во время бомбейских
взрывов. Размышляя о пропавшей птице, я почувствовал прилив ностальгии и
горя и заплакал прямо на улице, сильно удивив молодую активистку, которая
немедленно ретировалась к своим соратникам, в логово ПНК.
Таким образом, Мавр, вернувшийся к сестрам Лариос в их маленький домик
на Calle de Miradores, был уже другим человеком, возвращенным силою
случайного совпадения в мир чувств и страданий. Переживания, так долго
спавшие во мне, омывали меня мощным потоком. Однако прежде, чем я смог
сказать об этой перемене своим домохозяйкам, они наперебой затараторили,
спеша сообщить мне, что украденные картины наконец прибыли, как я и ожидал,
в "малую Альгамбру".
- Приехал грузовик... - начала Ренегада.
- ...глухой-глухой ночью, как раз под нашими окнами прогрохотал... -
перебила ее Фелиситас.
- ...я закуталась в ребосо и выбежала...
- ...и я тоже...
- ...и мы увидели, как открылись ворота большого дома и грузовик...
- ...въехал внутрь...
- ...а сегодня камины были полны деревянных обломков...
- ...похожих на куски упаковочных ящиков - ну, вы понимаете...
- ...он, наверно, всю ночь их разбирал!..
- ...а в мусоре были кучи этого белого материала...
- ...который дети любят кидать в огонь, чтобы хлопало...
- ...пенопласта, вот...
- ...да, и пенопласт там был, и волнистый картон, и железная лента...
- ...значит, грузовик привез что-то крупное в упаковке, как же иначе?
Полной уверенности, конечно, не было, но я не мог в этом городке
неясностей рассчитывать на большее. В первый раз за все время я начал
размышлять о том, как пройдет моя встреча с Васко Мирандой. Когда-то,
ребенком, я любил сидеть у его ног; но теперь, когда мы оба состарились,
нам, можно сказать, предстояло сразиться за женщину, и сражение не обещало
быть менее яростным из-за того, что женщина уже умерла.
Пора было думать о дальнейшем.
- Раз он не хочет меня видеть, придется вам провести меня туда тайком,
- сказал я сестрам Лариос. - Другого пути я не вижу.
На рассвете следующего дня, когда солнечный свет лишь еле заметно
коснулся вершин дальних гор, я отправился с Ренегадой Лариос к месту ее
работы. Фелиситас, более полнотелая из двух, дала мне свою самую широкую
черную юбку и блузку. На ногах у меня были безликие каучуковые сандалии,
купленные в испанской части городка. Согнув в локте правую руку, я нес на
ней корзину с моей собственной одеждой, скрытой под кучей тряпок, губок и
флаконов; мой увечный кулак и моя голова были скрыты под ребосо, которое я
крепко придерживал левой рукой.
- Не слишком-то вы похожи на женщину, - сказала Фелиситас Лариос,
оглядывая меня своим, как всегда, критическим взором. - Хорошо, что еще
темно и идти недалеко. Чуть пригнитесь и делайте шаги покороче. Будь что
будет! Ради вас мы рискуем нашим заработком - надеюсь, вы это чувствуете.
- Ради вашей покойной матери, - поправила Ренегада единокровную сестру.
- Наши матери тоже умерли. Поэтому мы вас понимаем.
- Оставляю пса на ваше попечение, - сказал я Фелиситас. - Особых хлопот
с ним не будет.
- Это уж точно, - отозвалась она ворчливо. - Как только вы выйдете за
дверь, он окажется вот в этом чулане, и не воображайте, что он высунет
оттуда нос до вашего возвращения. Мы тут не настолько сошли с ума, чтобы
выгуливать чучело собаки.
Я попрощался с Джавахарлалом. Он, как и я, проделал долгий путь и,
конечно, заслуживал под конец лучшей участи, чем чулан в чужой стране. Но
чему быть, того не миновать. Я отправлялся выяснять отношения с Васко
Мирандой, и Джавахарлалу предстояло стать всего-навсего еще одним брошенным
андалусским псом.
x x x
Мой первый в жизни опыт пребывания в женской одежде напомнил мне
историю о том, как Айриш да Гама облачился в свадебное платье своей жены и
отправился развратничать в обществе Принца Генриха-мореплавателя; какой,
однако, упадок, насколько обыденнее выглядела эта темная ткань, чем
сказочный наряд Айриша, и насколько менее приспособлен я был к такому
переодеванию! Когда мы пошли, Ренегада Лариос сказала мне, что бывший мэр
городка - тот самый человек, который теперь, безымянный и одинокий, целыми
днями сидит и пьет кофе на "улице паразитов" - когда-то был вынужден идти по
этим улицам в платье своей бабушки, потому что под конец его заточения их
дом был назначен к сносу и семье пришлось переехать. Так что, помимо
прецедента в семье, у меня нашелся предшественник среди местных жителей.
В первый раз за все время мы с Ренегадой оказались одни, без
бдительного присмотра Фелиситас, но хотя она послала мне несколько
недвусмысленных взглядов, я был слишком скован (и женским платьем, и
нервозностью из-за того, что ближайшее будущее сулило неожиданности), чтобы
реагировать. Мне показалось, что мы незамеченными проделали путь к
служебному входу в "малую Альгамбру", хотя нельзя было с уверенностью
сказать, что никакие любопытные глаза не смотрели на нас из темных окон
домов на "улице застекленных балконов", пока мы поднимались по ней к
нелепому и уродливому слоновьему фонтану Васко.
Над стеной крепости я на мгновение увидел яркое, порхающее зеленое
пятнышко. "В Испании есть попугаи?" - шепотом спросил я Ренегаду, но не
получил ответа. Возможно, она дулась из-за моего нежелания воспользоваться
такой редкой возможностью для флирта.
В терракотово-красную стену около двери была вделана маленькая панель с
кнопками, и Ренегада быстро набрала четырехзначный код. Дверь, щелкнув,
открылась, и мы вошли в логово Миранды.
Я испытал столь мгновенное и мощное ощущение "дежа вю", что голова у
меня закружилась. Немного придя в себя, я подивился изобретательности, с
какой Васко Миранда выстроил интерьер своей крепости по образцу интерьеров
на картинах Ауроры из цикла "мавров". Я стоял в открытом дворике с
центральной площадью-пьяццей, вымощенной плитами в шахматном порядке и
обрамленной аркадами; в окна на противоположной стороне видна была широкая
равнина, переливающаяся, как океан, в лучах рассветного солнца. Дворец,
окруженный морским миражем, частью арабский, частью могольский, заставляющий
вспомнить де Кирико******, он был тем самым местом, где, по словам Ауроры,
"миры сталкиваются, вливаются и выливаются один из другого, притекают и
утекают". Местом, где "воздуходышащий человек должен отрастить жабры, иначе
он может потонуть; где водяное существо может напиться воздухом допьяна или
задохнуться в нем". Хотя дом несколько обветшал и сады пришли в упадок, я
действительно оказался в Мавристане.
Проходя одну за другой пустые комнаты, я обнаруживал интерьеры,
имитирующие картины Ауроры, и чуть ли не ожидал, что сейчас передо мной
появятся их персонажи и начнут разыгрывать перед моими недоверчивыми глазами
свою печальную повесть; я чуть ли не ожидал, что сам превращусь в пестрого,
раскрашенного ромбами Мавра, чья трагедия - трагедия Множественности,
побежденной Единством, - была сквозным мотивом всего цикла. Я воображал, что
моя увечная рука в любой момент может вспыхнуть цветком, солнцем, пламенем!
Васко, который всегда считал, что Аурора украла у него идею "мавров",
воспользовавшись его слезливым конным кичем, употребил бешеные деньги и
бездну энергии, рожденной глубочайшим безумием, для того, чтобы присвоить
созданный ею мир. На любви зиждился этот дом или на ненависти? Если истории,
которые я слышал, были правдивы, здесь была подлинная Палимпстина, в которой
его нынешний горький гнев покрывал своим створаживающим слоем память о
прежней, утраченной сладости и романтической сказке. Ибо воистину в этой
блестящей имитации было нечто скисшее, была некая зависть; и по мере того,
как разгорался день и у меня проходил шок узнавания, я начинал видеть
промахи в этом грандиозном сооружении. Васко Миранда так и не избавился от
своей всегдашней вульгарности, и то, что Аурора вообразила столь живо и
столь роскошно, Васко пытался передать красками, которые, как стало видно
при свете дня, отстояли от первоисточника на то небольшое, но ощутимое
расстояние, каким подделка бывает отделена от радующего глаз подлинника. С
пропорциями в этом здании дело тоже обстояло неважно, все его линии были
смещены. Нет, чудом его все-таки нельзя было назвать; мое первое впечатление
оказалось иллюзией, и эта иллюзия уже поблекла. "Малая Альгамбра", при всех
ее размерах и пышности, была отнюдь не Новым Маврусалимом, а уродливым и
претенциозным строением.
Я не увидел даже следа украденных картин и той техники, о которой
говорили Ренегада и Фелиситас. Дверь, ведущая в высокую башню, была наглухо
заперта. Васко должен быть там, наверху, со своей аппаратурой и чужими
секретами.
- Я хочу переодеться в свою одежду, - сказал я Ренегаде. -Я не могу
предстать перед старым хрычом в таком виде.
- Так переодевайтесь на здоровье, - ответила она, не моргнув глазом. -
Ничего нового для себя я у вас не увижу.
Я не узнавал Ренегаду; после того, как мы вошли в "малую Альгамбру",
она начала разговаривать со мной повелительно и по-хозяйски. Без сомнения,
она заметила растущее недовольство, с каким - после нескольких
первоначальных возгласов восторга - я рассматривал дом, который, как бы то
ни было, она лелеяла долгие годы. Естественно, она ждала от меня большего
восхищения. Тем не менее ее замечание было грубым и бестактным, и я не
смолчал.
- Думайте, что говорите, - сказал я ей и, не обращая внимания на ее
сердитый взгляд, прошел в соседнюю комнату, чтобы там спокойно переодеться.
Делая это, я услышал шум, источник которого находился на некотором
отдалении. Это была мерзейшая какофония - смесь женских визгов, звона
обратной связи в звуковых усилителях, завываний неясного происхождения,
гудков и писков, производимых компьютером, и бренчащего металлического
аккомпанемента, вызывающего в воображении кухню в разгар землетрясения. Вот,
значит, о какой "авангардной музыке" они мне говорили. Выходит, Васко
Миранда проснулся.
Ренегада и Фелиситас недвусмысленно заявляли мне, что не видели своего
отшельника-хозяина
...Закладка в соц.сетях
