Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
...твовавших эпохе открытых соревнований; он играл в турнирах
профессионалов вместе с Хоудом, Розуоллом и Гонсалесом и поэтому не имел
доступа к чемпионатам серии "Большой шлем", где ему, несомненно, не было бы
равных. Он был неким прославленным фантомом, витавшим на границе света и
тени в те моменты, когда худшие, чем он, теннисисты вздымали кверху почетные
кубки. Он умер от рака желудка несколько лет назад.
Вот где, выходит, он окончил свой жизненный путь, уча богатых дамочек
подавать и отбивать; тоже своего рода лимб, подумал я. Здесь завершились его
странствия по белу свету; где завершатся мои?
Хотя я слышал стук мячей, на красных грунтовых кортах не видно было ни
одного игрока. Должно быть, есть еще корты вне поля зрения, решил я.
- Кто теперь руководит клубом? - спросил я Бивара; он с жаром закивал,
оскалив в улыбке свои чудовищные зубы.
- Да, конечно, Виалактада, - заверил меня он. - Его ранчо. Он самый.
x x x
Я попробовал представить себе, каким был этот пейзаж во времена наших
далеких предков. Кое-что надо удалить из ландшафта, но не столь уж многое:
дорогу, черный силуэт рекламного быка фирмы "Осборн", глядящего на меня с
высоты, опоры линии электропередачи, столбы телефонной линии, несколько
автомобилей "сеат" и автофургонов "рено". Городок Бененхели полосой белых
стен и красных крыш тянулся над нами вдоль склона холма и выглядел примерно
так же, как должен был выглядеть столетия назад. "Я еврей из Испании, как
философ Маймонид", - сказал я вслух, чтобы проверить, будут ли слова звучать
как правда. Они прозвучали глухо и пусто. Призрак Маймонида рассмеялся надо
мной. "Я как мечеть в Кордове, превращенная в католический храм",
экспериментировал я. "Барочная постройка, торчащая посреди восточной
архитектуры". Это тоже звучало фальшиво. "Я никто и ниоткуда, ни на что не
похожий, всюду неприкаянный". Вот это звучало лучше. Здесь чувствовалась
правда. Все мои узы порвались. Я достиг Антииерусалима: здесь не родина,
здесь дальняя даль. Место, которое не привязывает, а отвязывает.
Я видел затейливое жилище Васко: его красные стены увенчивали
возвышающийся над городком холм. Особенно сильное впечатление производила
высокая-превысокая башня, словно перенесенная сюда из волшебной сказки. На
вершине ее виднелось гигантское гнездо цапли, хоть я и не заметил поблизости
ни одной из этих надменных, величественных птиц. Несомненно, Васко пришлось
основательно подмаслить местные власти, чтобы те позволили ему возвести
здание, столь резко противоречащее приземистым, выбеленным окрестным
строениям. Башня была такой же высоты, как два шпиля местной церкви; Васко
как бы заявлял, что соперничает с самим Господом, и это, среди прочего, как
я потом узнал, восстановило против него многих жителей городка. Я велел
Бивару везти меня к "малой Альгамбре", и он покатил по извилистым улочкам,
которые были совершенно пусты - вероятно, из-за сиесты. В ушах у меня,
однако, стоял шум машин и пешеходов - возгласы, гудки, скрип тормозов. За
каждым углом я ожидал увидеть толпу людей, или транспортную пробку, или то и
другое вместе. Но каким-то образом мы все время объезжали эту часть городка.
Стало ясно, что мы заблудились. Когда мы в третий раз проехали мимо бара "Ла
гобернадора", я решил отпустить такси и продолжить путь пешком, несмотря на
усталость и звенящую боль в голове, вызванную сменой часовых поясов. Шофер
был недоволен бесцеремонностью моего расставания с ним. К тому же, не зная
местных обычаев и цен на услуги, я, возможно, недодал ему чаевых.
- Чтоб вам никогда не найти то, что вы ищете, - крикнул он мне вслед на
безупречном английском, сделав "рожки" мизинцем и указательным пальцем левой
руки. - Чтоб вам на тысячу и одну ночь потеряться в этом дьявольском
лабиринте, в этом городе проклятых!
Я вошел в "Ла гобернадору" спросить дорогу. Мои глаза, которые я все
время щурил из-за режущего, как бритва, света, отражаемого белыми стенами
Бененхели, не сразу привыкли к полутьме бара. Бармен в белом фартуке
протирал стакан. В дальнем конце длинного и узкого помещения виднелось
несколько старческих силуэтов.
- По-английски кто-нибудь здесь говорит? - спросил я. Тишина - словно я
не задал никакого вопроса.
- Прошу прощения, - сказал я, подходя к человеку за стойкой. Он
посмотрел словно сквозь меня и отвернулся. Я что, стал невидимкой? Ну нет, я
же был вполне видим сварливому Бивару, я и особенно мой кошелек. В
раздражении я протянул руку через стойку и хлопнул бармена по плечу.
- Дом сеньора Миранды, - произнес я раздельно. - Как пройти?
Пузатый бармен, щеголявший белой рубашкой, зеленой жилеткой и
зачесанными назад черными прилизанными волосами, издал короткий стон -
презрения? лени? отвращения? - и вышел из-за стойки. Подойдя к двери, он
показал рукой вперед. Теперь я увидел прямо против входа в бар узкий проулок
между двумя домами, а в дальнем его конце - множество людей, быстро снующих
туда-сюда. Должно быть, это и есть толпа, шум которой я слышал; но как же я
раньше не заметил этот проулок? Да, явно мое состояние еще хуже, чем мне
казалось.
Чувствуя, как чемодан становится все тяжелее и тяжелее, волоча за собой
на поводке Джавахарлала (его колеса стучали и подскакивали на булыжной
мостовой), я миновал короткий проулок и оказался в совершенно неиспанском
месте, на "пешеходной" улице, полной иностранцев - либо пожилых и безупречно
одетых, составлявших большинство, либо молодых, рассчитанно-неряшливых по
последней моде, -которые явно не проявляли интереса к сиесте и другим
местным обычаям. По обеим сторонам улицы, которая, как мне предстояло
узнать, получила у местных жителей название "улица паразитов", в большом
количестве виднелись дорогие бутики - "Гуччи", "Гермес", "Акуаскьютум",
"Карден", "Палома Пикассо" - и разнообразные питательные точки, от лотков со
"скандинавскими тефтелями" до "Чикаго риб шэк" под звездно-полосатым флагом.
Я стоял посреди толпы, которая текла мимо в обоих направлениях, не обращая
на меня ни малейшего внимания на манер скорее столичных жителей, нежели
провинциалов. Я слышал обрывки разговоров на английском, американском,
французском, немецком, шведском, датском и то ли нидерландском, то ли
африкаанс. Но эти люди не были туристами - они шли без фотоаппаратов, и по
их поведению чувствовалось, что они тут живут. Эта денатурированная часть
Бененхели стала их землей. Среди них мне не попалось ни одного испанца.
"Может быть, эти экспатрианты - новые мавры, - подумал я. - И что я такое, в
конце концов, как не один из них, приехавший искать то, что имеет значение
для одного меня, и понимающий, что мне, может быть, суждено окончить тут
жизнь? А может быть, на другой улице местные готовят новую реконкисту, и
кончится тем, что нас, как наших предшественников, заставят погрузиться на
корабли в кадисском порту?"
- Заметили, что, хотя улица полным-полна народу, глаза у них у всех
пустые? - спросил чей-то голос у меня над плечом. - Возможно, вам трудно
проникнуться жалостью к этим потерянным душам в ботинках из крокодиловой
кожи и спортивных рубашках с крокодилами на груди, но поверьте мне -здесь
требуется именно сострадание. Простите им их прегрешения - ведь эти
кровососы уже пребывают в аду.
Слова эти произнес высокий седовласый джентльмен в кремовом полотняном
костюме и с неизменно язвительным выражением лица. Но первым, на что я
обратил внимание, был его огромный язык, который, казалось, не помещался во
рту. Этим языком он беспрестанно облизывал себе губы с неприятно-насмешливым
видом. У него были красивые мерцающие голубые глаза, отнюдь не пустые;
воистину они казались до предела насыщенными всяческим недобрым знанием.
- У вас утомленный вид, сэр, - произнес он церемонно. -Позвольте мне
угостить вас кофе и стать, если вы того захотите, вашим собеседником и
провожатым.
Его звали Готфрид Хельзинг, он знал двенадцать языков -"пресловутую
дюжину", сказал он беззаботно, словно это были устрицы, - и хотя он обладал
манерами немецкого аристократа, от меня не укрылось, что у него не было
средств отдать свой костюм в чистку, в которой тот явно нуждался. Усталый, я
принял его приглашение.
- Как простить жизнь, в которой громадные машины наличного бытия с
такой безжалостной силой перемалывают души сущих? - спросил он беспечным
тоном, когда мы уселись за столик кафе, защищенный от солнца
навесом-зонтиком, с двумя чашками крепкого кофе и двумя рюмками виски
"фундадор". - Как простить мир, в котором красота только маскирует уродство,
в котором доброта только прикрывает жестокость; который создает иллюзию
непрерывности, слитности наподобие чередования дня и ночи, тогда как в
действительности жизнь есть цепочка жесточайших разрывов, обрушивающихся на
наши беззащитные головы, как топор дровосека?
- Прошу прощения, сэр, - сказал я, тщательно подбирая слова, чтобы не
обидеть его. - Я вижу, что вы человек, склонный к размышлениям и обобщениям,
но у меня позади долгое путешествие, и оно еще не окончено; я не могу
позволить себе роскошь трепаться о том о сем...
И вновь я испытал ощущение несуществования. Хельзинг просто-напросто
продолжал говорить, словно не слышал ни слова из того, что я произнес.
- Видите этого человека? - спросил он, показывая на старика неожиданно
испанского вида, который пил пиво в баре на другой стороне улицы. - Он был
раньше мэром Бененхели. Во время гражданской войны он, однако, встал на
сторону республиканцев, как жители Эрасмо - слыхали про Эрасмо? - Он не стал
дожидаться моего ответа. - После войны людей, подобных ему, - видных
граждан, которые были против Франко, - загнали кого в школу в Эрасмо, кого
на бычью арену в Авельянеде, и расстреляли. А он решил спрятаться. В его
доме был маленький альков за шкафом, там он проводил день. Поздно вечером,
когда его жена закрывала ставни, он выходил из алькова. Посвящены в эту
тайну были только его жена, дочь и брат. Жена ходила покупать еду вниз, к
подножью холма, поэтому соседи не видели, что она берет на двоих. Они не
могли спать друг с другом, потому что, будучи ревностными католиками, не
признавали контрацептивы, а последствия ее беременности были бы роковыми для
них обоих. Так они жили тридцать лет, до всеобщей амнистии.
- Тридцать лет скрываться! - воскликнул я, захваченный его рассказом
вопреки усталости. - Какая это, наверно, была мука!
- Пустяки по сравнению с тем, что началось, когда он вышел, - сказал
Хельзинг. - Потому что к тому времени его любимый Бененхели уже стал
заповедником всяческого международного отребья; к тому же те в его
поколении, кто остался жив, сплошь были фалангисты и не желали знаться со
старым противником. Его жена умерла от гриппа, брат -от рака, дочь вышла
замуж и уехала в Севилью. В конце концов все, что ему осталось, - это сидеть
здесь, в логове паразитов, потому что для него не нашлось места среди его
народа. Так он превратился в иностранца без корней, подобного этой публике.
Вот какую он получил награду за верность принципам.
Используя краткую паузу в монологе Хельзинга, когда он задумался о
жизни мэра, я вклинился и спросил, как пройти к дому Васко Миранды. Он
посмотрел на меня с легким удивлением, как будто не совсем понял, о чем я
спрашиваю, затем небрежно, словно отмахиваясь, пожал плечами и вновь
заговорил о своем.
- Примерно так же был вознагражден и я, - рассказывал он. - Я покинул
родину, когда нацисты пришли к власти, и немало лет провел в путешествиях по
Южной Америке. Я по профессии фотограф. В Боливии я сделал книгу,
показывающую ужасы оловянных рудников. В Аргентине я фотографировал Эву
Перон***, один раз живую, другой раз в гробу. Я ни разу не приезжал в
Германию, потому что тяжело переживал осквернение национальной культуры тем,
что там произошло. Я ощущал отсутствие евреев как громадную потерю, хоть сам
я и не еврей.
- Я наполовину еврей, - сказал я по-дурацки. Хельзинг не обратил на мои
слова никакого внимания.
- Позднее, в стесненных денежных обстоятельствах, я приехал в
Бененхели, потому что здесь я могу прожить на мою маленькую пенсию. И когда
паразиты узнали, что я немец и жил в Южной Америке, они начали называть меня
нацистом. Кличку такую дали. Так что в награду за жизнь, проведенную в
противостоянии определенным бесчеловечным идеям, мне под старость нацепили
их на грудь, как ярлык. Я больше не разговариваю с паразитами. Я больше ни с
кем не разговариваю. Какое редкое удовольствие для меня, сэр, получить в
вашем лице собеседника! Здешние старики - это в прошлом мерзавцы среднего
пошиба со всего света: второразрядные мафиозные боссы и погромщики,
третьеразрядные расисты. Женщины все из тех, что млеют от грубой силы и
сбиты с панталыку приходом демократии. Молодежь - сплошь мусор: наркоманы,
бездельники, плагиаторы, шлюхи. Они все давно уже мертвы, и старые, и
молодые, но поскольку им исправно идут пенсии и содержание, они отказываются
ложиться в могилы. Вместо этого они ходят туда-сюда по этой улице, едят,
пьют и сплетничают об отвратительных мелочах своей жизни. Вы обратили
внимание, что здесь нигде нет зеркал? Если бы они были, ни одна из этих
пленных теней не отразилась бы в них. Когда я понял, что это их ад в такой
же степени, в какой они - мой ад, я научился их жалеть. Вот вам Бененхели,
где я живу.
- А Миранда... - вновь предпринял я робкую попытку, рассудив, что лучше
мне не рассказывать Хельзингу слишком много о моей жизни, полной
нравственных компромиссов.
- У вас нет ни малейшего шанса встретиться когда-либо с сеньором Васко
Мирандой, самым знаменитым и самым отвратительным из здешних жителей, -
сказал Хельзинг с мягкой улыбкой. - Я надеялся, что вы поймете намек,
который содержался в моем нежелании отвечать на ваши настойчивые расспросы,
но раз вы его не поняли, скажу прямо: вам ничего здесь не светит. Как сказал
бы Дон-Кихот, вы ищете птенцов нынешнего года в прошлогодних гнездах.
Миранда месяцами не видит никого вообще, даже собственных слуг. Недавно
какая-то женщина им интересовалась - симпатичная маленькая штучка! - но
ничего не добилась и отбыла в неизвестном направлении. Говорят...
- Что за женщина? - перебил я. - Когда, давно? Откуда вы знаете, что
она к нему не попала?
- Женщина как женщина, - ответил он, облизывая губы. - Давно? Нет,
недавно. Какое-то время назад. А не попала потому, что никто не попадает. Вы
слушаете или нет? Говорят, что все в этом доме застыло - абсолютно все. Часы
там заводят, но время все равно не идет. Большая башня уже годы как заперта.
Никто туда не поднимается кроме, разве что, самого хозяина, старого идиота.
Говорят, пыль в комнатах башни доходит до колен, потому что он не разрешает
слугам там убирать. Говорят, целое крыло этого огромного дворца заросло
креозотовым кустарником, la gobernadora. Говорят...
- Какая мне разница, что говорят? - крикнул я, решив, что пора
поставить себя потверже. - Мне необходимо с ним повидаться. Сейчас позвоню
ему из кафе.
- Не говорите глупостей, - сказал Хельзинг. - Уже годы прошли, как он
обрезал телефон.
x x x
Каким-то образом вдруг рядом со мной возникли две миловидные испанки
лет сорока в белых передниках поверх черных платьев.
- Мы невольно услышали ваш разговор, - сказала первая из официанток на
прекрасном английском. - И, если вы простите нам наше вторжение, я должна
отметить, что этот нацист искажает факты. Обе телефонные линии у Васко
работают, к одной подключен автоответчик, к другой -факс, правда, хозяин
никогда не отвечает на сообщения. К сожалению, владелец этого кафе, скупой
датчанин Оле, не позволяет посетителям пользоваться телефоном, что бы ни
случилось.
- Ведьмы! Вампирши! - закричал Хельзинг, внезапно разъярившись. - Обеим
надо кол в сердце забить!
- Вам действительно не стоит больше терять время на разговор с этим
старым аферистом и кретином, - сказала вторая официантка, чей английский
звучал еще лучше, чем у напарницы, и чье лицо выглядело чуть более
утонченным. - Его тут все знают как злобного, извращенного выдумщика, как
закоренелого фашиста, прикидывающегося теперь противником фашизма, как
грубого бабника, неизменно отвергаемого женщинами, которых он впоследствии
при любой возможности осыпает оскорблениями. Без сомнения, он уже наплел вам
с три короба всяких врак о себе самом и о нашем замечательном городке.
Пойдемте с нами, если хотите: мы как раз закончили работу и можем исправить
ложные представления, которые он постарался у вас создать. К сожалению, в
Бененхели теперь живет немало фантазеров, закутавшихся в ложь, как в теплые
одеяла.
- Меня зовут Фелиситас Ларисе, а это моя единокровная сестра Ренегада,
- сказала первая официантка. - Если вам действительно нужен Васко Миранда,
вам полезно будет знать, что мы работаем у него экономками с первых дней его
пребывания здесь. К заведению Оле мы вообще-то не имеем отношения; сегодня
мы просто оказали ему любезность, потому что его штатные официантки больны.
Никто вам не расскажет о Васко Миранде больше, чем мы.
- Свиньи! Мегеры! - заорал Хельзинг. - Они хотят вас обвести вокруг
пальца! Они все эти годы работают тут за жалкие гроши, кланяются и убирают,
моют и подметают, а хозяин, между прочим, никакой не Оле и не датчанин, а
бывший матрос с Дуная по имени Ули.
Я почувствовал, что пора избавляться от Хельзинга. Экономки Васко сняли
передники и положили их в большие плетеные корзины, которые держали в руках;
им явно хотелось поскорее уйти. Я извинился и встал.
- Вот, значит, как вы оценили все, что я для вас сделал! -сказал
несчастный негодник. - Я был вашим наставником, а вы вот как мне платите.
- Ничего ему не давайте, - посоветовала мне Ренегада Лариос. - Он
всегда пытается выкачивать деньги из иностранцев, как заурядный нищий.
- За питье, так и быть, заплачу, - сказал я и положил на стол купюру.
- Они сожрут ваше сердце, а душу в бутылке закупорят, -не унимался
Хельзинг. - Не жалуйтесь потом - я вас предупредил. Васко Миранда -
зловредный дух, а они - его сообщницы. Берегитесь! Я своими глазами видел,
как они превращались в летучих мышей...
Хотя он разглагольствовал очень громко, на людной улице никто не
обращал на Готфрида Хельзинга ни малейшего внимания.
- Мы тут к нему привыкли, - заметила Фелиситас. - Он распинается, а мы
идем себе мимо. Сальвадор Медина, сержант гражданской гвардии, время от
времени сажает его на ночь в кутузку, чтоб успокоился.
x x x
Должен сказать, что набитый опилками пес Джавахарлал переживал не
лучшие времена. С того момента, как я покатил его за собой на поводке, он
утратил большую часть одного уха и пару зубов. Тем не менее Ренегада, более
изящно сложенная из двух моих новых знакомых, восторженно расхваливала его,
то и дело трогая мою руку или плечо в подкрепление своих слов. Фелиситас
Лариос больше помалкивала, и мне показалось, что она не одобряет этих
прикосновений.
Мы вошли в маленький двухэтажный одноквартирный дом в сплошном ряду
таких же домов на круто идущей в гору улице, именуемой Calle de Miradores,
хотя строения на ней были слишком скромны, чтобы щеголять застекленными
балконами, на которые указывало лживое испанское название. Однако буквы на
табличке (белые на ярко-синем фоне) не выказывали и следа раскаяния. Еще
одно свидетельство того, что Бененхели - обитель мечтателей и таинственное
место. В конце улицы, на самом верху холма, я различал очертания большого и
уродливого фонтана.
- Там площадь Слонов, - сказала Ренегада с чувством. -Оттуда главный
вход в резиденцию Миранды.
- Но стучать или звонить бесполезно - никто не откроет, - вставила
Фелиситас, озабоченно нахмурившись. - Будет лучше, если вы отдохнете у нас.
У вас усталый и, прошу прощения, даже нездоровый вид.
- Будьте добры, - сказала Ренегада, - снимите обувь.
Я не понял смысла этого требования, отдававшего религиозным фанатизмом,
но подчинился, и она провела меня в крохотную комнатку, пол, потолок и стены
которой были облицованы керамическими плитками, в своей дельфтской голубизне
хранившими множество миниатюрных сюжетов.
- Нет двух одинаковых, - гордо заявила Ренегада. - Говорят, это все,
что осталось от древней синагоги в Бененхели, которая была разрушена после
изгнания евреев. Говорят, на них можно увидеть будущее, если умеешь
смотреть.
- Нелепые россказни, - засмеялась Фелиситас - при более плотном
телосложении и менее одухотворенной внешности, которую к тому же несколько
портила большая бородавка на подбородке, еще и менее романтичная из двух
сестер. -Плитки - самая настоящая дешевка, никакие они не древние; такая
голубая керамика в наших краях везде в ходу. А что касается предсказаний
судьбы, это и вовсе чушь собачья. Так что кончай, милая Ренегада, валять
дурака, и пусть усталый человек хоть немного поспит.
Меня не надо было просить об этом дважды - бессонница, даже в худшие
времена, была мне совершенно незнакома! - и одетый, как был, я рухнул на
узкую кровать в облицованной плитками комнате. На секунду, пока я еще не
уснул, мой взгляд упал на одну из плиток у моего изголовья, и на ней я
увидел лицо моей матери - она смотрела мне в глаза и лукаво улыбалась. У
меня закружилась голова, и я провалился в сон.
Проснулся я в длинной ночной рубашке, которую надели на меня через
голову. Под ней я был голый. Бойкая парочка - эти две экономки, подумал я; и
насколько же крепко я спал! Мгновение спустя я вспомнил про чудесную плитку,
но как ни напрягал глаза, не мог обнаружить ничего, даже отдаленно похожего
на образ, несомненно увиденный мною перед тем, как я отключился. "Мало ли,
что перед сном примерещится", - рассудил я и встал с постели. Был яркий
день, и из главной комнаты маленького дома шел сильный, манящий запах
чечевичного супа. Фелиситас и Ренегада сидели за столом, накрытым на троих;
для меня уже была налита большая тарелка, из которой валил пар. Они
одобрительно смотрели, как я поглощаю ложку за ложкой.
- Сколько же я проспал? - спросил я, и они коротко переглянулись.
- Целый день, - ответила Ренегада. - Уже завтра наступило.
- Глупости, - возразила Фелиситас. - Вы только прикорнули на два-три
часа. Никакого завтра еще нет.
- Моя сестрица шутит, - сказала Ренегада. - Честно говоря, я не хотела
вас шокировать и поэтому слегка преуменьшила. На самом деле вы проспали, как
минимум, сорок восемь часов.
- Скорей уж, сорок восемь минут, - не сдавалась Фелиситас. - Ренегада,
не смущай человека.
- Мы вычистили и выгладили вашу одежду, - сказала ее сестра, меняя
тему. - Надеюсь, вы не будете обижаться.
Даже после сна последствия перелета еще давали себя знать. Впрочем,
если я действительно дрых двое суток, некоторая дезориентация вполне
естественна. Я переключил мысли на насущные дела.
- Милые дамы, я чрезвычайно вам благодарен, - произнес я вежливо. - Но
теперь я срочно должен просить вашего совета. Васко Миранда - старый друг
моей семьи, и мне нужно видеть его по важному семейному делу. Позвольте
представиться. Мораиш Зогойби из Бомбея, Индия, - к вашим услугам.
Они судорожно вздохнули.
- Зогойби! - пробормотала Фелиситас, недоверчиво качая головой.
- Вот уж не думала, что еще раз услышу это ненавистное имя, - сказала
Ренегада Ларисе, заливаясь краской. Вот что мне удалось извлечь из их
последующих объяснений.
Когда Васко Миранда, художник с мировым именем, приехал в Бененхели,
сестры (в то время молодые женщины лет двадцати пяти) предложили ему свои
услуги и были взяты на работу немедленно. "Он сказал, что ему нравится наш
английский, наши хозяйственные навыки, но больше всего наше происхождение, -
поведала мне Ренегада, немало меня удивив. - Наш отец Хуан Лариос был моряк,
у Фелиситас мать была марокканка, а моя мать жила в Палестине. Так что
Фелиситас наполовину арабка, а я по матери еврейка".
- Значит, у нас с вами есть нечто общее, - заметил я. -Потому что я
тоже на пятьдесят процентов принадлежу к этой нации.
Судя по лицу Ренегады, известие сильно ее обрадовало.
Васко сказал им, что он возродит в своей "малой Альгамбре" легендарную
множественную культуру старинного Аль-Андалуса. Они будут жить не как хозяин
и служанки, а скорее как одна семья. "Мы решили, конечно, что он немножко
чокнутый, - сказала Фелиситас, - но ведь художники, они все такие, и платил
он куда больше, чем прочие. -Ренегада кивнула. - На поверку, однако, это все
оказалось красивыми сказками. Слова, больше ничего. Он приказывает, мы
исполняем - только так. И чем дальше, тем он больше сходил с ума, начал
одеваться, как султан тех времен, и вести себя стал еще хуже, чем эти
жестокие мавританские деспоты-язычники". Они приходили к нему каждое утро и
старались, как могли, поддерживать чистоту в доме. Садовников он уволил, и
сад с водоемами - некогда настоящий рай, Хенералифе**** в миниатюре, -
считай, совсем погиб. Кухонной прислуги давно уже не было, и Васко просто
оставлял сестрам Лариос список покупок и деньги. "Сыры, сосиски, вина,
пирожные, - сказала Фелиситас. - Не думаю, что хотя бы яйцо было сварено в
этом доме за
...Закладка в соц.сетях
