Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
...о его лицу пробегает тень
печального недоумения. Безусловно, он был озадачен мною. Реальность сбивала
его с толку, и поэтому, приезжая после своих долгих отлучек, возвращаясь
домой из деловых поездок в Лели, Кочин и другие места, названия которых
много лет оставались тайной, он привозил мне то детские наряды, годные
любому ребенку моего возраста, кроме меня, которому они были смехотворно
малы; то книги, которые понравились бы юноше моего роста, но ничего не
говорили детской душе, что жила в непомерно разросшемся теле. Жена также
озадачивала его своим охлаждением к нему, всплесками темной злобы и
открывшимся в ней талантом к саморазрушению, который полнее всего проявился
во время ее последней встречи с премьер-министром Индии за девять месяцев до
моего рождения...
x x x
...За девять месяцев до моего рождения Аурора Зогойби отправилась в
Дели, чтобы получить из рук президента и в присутствии премьер-министра, с
которым была дружна, государственную награду - так называемый Почетный лотос
- за свои заслуги в области искусства. Однако по несчастливому стечению
обстоятельств мистер Неру только что вернулся из поездки в Англию, во время
которой большую часть свободного времени он провел в обществе Эдвины
Маунтбеттен. Надо сказать, что неоднократно наблюдавшимся (хоть почти не
комментировавшимся) фактом нашей семейной жизни было то, что простого
упоминания об этой видной особе оказывалось достаточно, чтобы вызвать у
Ауроры приступ злобной ругани. Обстоятельства близкой дружбы между пандитом
Неру и женой последнего вице-короля уже давно стали предметом домыслов; я же
в моих личных домыслах все чаще и чаще возвращаюсь к аналогичным слухам
относительно премьер-министра и моей матери. Хронология - упрямая вещь.
Отсчитайте четыре с половиной месяца вспять от дня моего рождения, и мы
окажемся в гостинице "Лорде сентрал" в Матеране, где мои родители, вероятно,
в последний раз вступили в интимную близость. Но вернитесь еще на четыре с
половиной месяца назад, и вот вам Аурора Зогойби в Дели, где она входит в
церемониальный зал в Раштрапати Бхаван***** на прием к самому пандитджи; и
там она закатывает скандал, учинив то, что газеты назвали "неподобающей
демонстрацией буйного артистического темперамента"; глядя прямо в испуганное
лицо Неру, она сказала:
- Ох уж эта мне цыпочка с цыплячьей грудкой! Эдвина-Задвинь-Мне! Дикки
был вице-король, а она у нас, конечно, королева без всяких "вице"!
Королева-гуляй-налево. Ума не приложу, чего это вы все, как попрошайка, у ее
дверей околачиваетесь? Если, джи, вас на белое мясцо,потянуло, то уверяю
вас, много вы на ней не нащупаете.
После чего, оставив всех собравшихся стоять с разинутыми ртами, а
президента - топтаться с Почетным лотосом в руке, она отвергла награду,
повернулась на сто восемьдесят градусов и отправилась в Бомбей. Такую
версию, во всяком случае, с ужасом выдали на другой день газеты; но два
обстоятельства не дают мне покоя, и первое из них то, что, когда Аурора
поехала на север, Авраам отправился на юг. Странным образом проигнорировав
вручение своей любимой жене высокой награды, он вместо этого решил
проинспектировать кочинский филиал фирмы. В иные дни я не могу не видеть
здесь - как бы невероятно это ни выглядело - уступчивость покладистого
мужа... А второе обстоятельство связано с тетрадками нашего повара Эзекиля.
Эзекиль, мой Эзекиль: древний старик, лысый, как яйцо, скалящий три
своих канареечно-желтых зуба в вечной усмешке, он сидел, бывало, на
корточках у традиционного открытого очага и отгонял дым древесного угля
соломенной раковиной-опахалом. В своем деле он был настоящий артист, что
признавали все, кто ел его кушанья, секретные рецепты приготовления которых
он записывал медленной, трясущейся рукой в тетрадки с зелеными обложками,
хранившиеся у него в сундуке под замком - как изумруды. Он был настоящий
архивист, наш Эзекиль; ибо его клеенчато-бумажная сокровищница содержала не
только рецепты, но и отчеты о трапезах - полные отчеты за все долгие годы
его службы о том, что, кому и по какому случаю было подано. Во время моего
затворнического детства (о котором я еще скажу) я много часов провел с ним
рядом, учась делать одной рукой то, что он делал двумя; и одновременно
изучая нашу семейную историю, как она отразилась в еде, различая моменты
напряжения по отметкам на полях о том, что съедено очень мало, и смутно
догадываясь, какие яростные сцены стояли за лаконичным: "разлито".
Счастливые мгновения также были различимы - по кратким записям о винах,
пирожных и других особых заказах, о любимых блюдах, готовившихся детям в
качестве поощрения за хорошие отметки, о званых вечерах, которыми отмечались
успехи в бизнесе и живописи. Само собой, пищевые предпочтения, как и другие
проявления нашей натуры, на своем шифрованном языке говорят о нас многое. О
чем, к примеру, могут свидетельствовать дружная ненависть моих сестер к
баклажанам или моя страстная любовь к означенному овощу? Что стоит за тем,
что отец всегда требовал баранину или курятину на косточке, а мать ела
исключительно бескостное мясо? Но я должен оставить все эти тайны в стороне
и сообщить, что, изучив тетрадь, относящуюся к периоду, о котором идет речь,
я увидел, что Аурора вернулась в Бомбей лишь на третий день после скандала в
Дели. Я слишком хорошо знаком с расписанием прямого почтового поезда
Дели-Бомбей, чтобы проверять: поездка занимала две ночи и день, стало быть,
одну ночь она провела не в поезде. "Кто-то, видно, в Дели пригласил мадам на
угощение", -скорбно прокомментировал Эзекиль ее задержку. Это прозвучало как
слова мужчины, пытающегося оправдать измену ветреной возлюбленной.
Кто-то пригласил... какое пряное блюдо отведала Аурора Зогойби вдалеке
от дома? Какая, грубо говоря, каша могла там завариться? Одной из слабостей
моей матери было то, что обида и боль слишком часто рождали в ней бешеную
злобу; и еще большей, на мой взгляд, слабостью - то, что позволив себе
роскошь прийти в ярость, она затем чувствовала сильнейший прилив виноватой
симпатии к ее объекту. Словно добрые чувства могли излиться лишь вдогонку за
губительным потоком желчи.
За девять месяцев до моего появления на свет случилась эта
подозрительная ночь. Но презумпция невиновности -замечательное правило, и я
не могу инкриминировать что-либо Ауроре и покойному великому деятелю. Может
быть, всему этому есть другое, вполне невинное объяснение. Детям не суждено
до конца понять, почему их родители совершают те или иные поступки.
Каким тщеславием с моей стороны было бы претендовать на происхождение -
пусть даже незаконное - от столь славного отца! Читатель, я хотел лишь
выразить некое недоумение, но успокойтесь: я ничего не утверждаю. И остаюсь
верным прежней версии, согласно которой я был зачат на указанной выше
станции в холмах, после чего все дальнейшее пошло с определенным отклонением
от биологических норм. И поверьте, это не выдумка, покрывающая чью-то вину.
В 1957 году Джавахарлалу Неру было шестьдесят семь лет; моей матери
тридцать два. Они никогда больше не встречались; также никогда великий
деятель больше не ездил в Англию, где жила жена другого великого деятеля.
Общественное мнение - не в последний раз, надо сказать, - осудило
Аурору. Между жителями Дели и Бомбея (я говорю, естественно, о буржуазных
кругах) всегда были определенные трения: бомбейцы слегка презирали делийцев
за некое якобы лакейство перед властью, за искательство и карьеризм,
обитатели же столицы насмехались над поверхностностью, нуворишеством и
космополитическим западничеством "бизнес-бабу"****** и блистательных
лакированных дам моего родного города. Но скандальный отказ Ауроры от
"Лотоса" возмутил Бомбей не меньше, чем Дели. Все враги, каких она нажила
своим высокомерным поведением, почуяли шанс и ринулись в бой.
Крикуны-патриоты клеймили ее как предательницу, благочестивые ханжи обвиняли
в безбожии, самозванные защитники бедных упрекали за богатство. Далеко не
все люди искусства вступились за нее: "чипкалисты", помня ее наскоки на них,
молчали; те художники, которые действительно преклонялись перед Западом и с
ужасающими результатами имитировали стиль великих американцев и французов,
объявили ее "провинциальной"; с другой стороны, те - имя им легион, - что
барахтались в мертвом море индийской старины, продуцируя современные
перепевы древнего искусства миниатюры (и часто тайком сбывая на сторону
порнографические подделки под старые кашмирские или могольские вещи), столь
же громко поносили ее за "отрыв от корней". На свет божий вытащили все наши
старые семейные скандалы за исключением битвы из-за первенца между Авраамом
и его матерью Флори, которая никогда не была достоянием гласности; газеты со
смаком и во всех доступных им деталях пересказывали истории о бесчестье
Франсишку с его "Гама-лучами", о нелепой попытке Камоинша да Гамы сколотить
труппу южноиндийских двойников Ленина, о войне не на жизнь, а на смерть
между Лобу и Менезишами, в результате которой братья да Гама попали в
тюрьму, о том, как утопился несчастный одинокий Камоинш и, конечно же, о
немыслимо скандальном внебрачном сожительстве нищего безродного еврея и
неприлично богатой шлюшки-католички. И вот когда появились намеки о
сомнениях в законности детей Зогойби, случилось нечто -можно предположить,
что редакторов всех ведущих газет одновременно навестили эмиссары Авраама
Зогойби с одним и тем же добрым советом, - из-за чего печатная кампания
мигом прекратилась, словно от испуга ее хватил инфаркт.
Аурора до некоторой степени отошла от общественной жизни. Ее салон
продолжал блистать, но консервативная часть высшего общества и
интеллектуально-художественной элиты распрощалась с ней навсегда. Чем
дальше, тем больше она становилась затворницей в стенах своего приватного
рая, и взгляд ее раз и навсегда устремился в направлении, давно указанном ей
Васко Мирандой, - в направлении собственного сердца, внутрь себя, в
реальность сновидений.
(Как раз в это время, когда столкновения из-за языка предопределили
раздел нашего штата, она заявила, что в ее доме не говорят ни на маратхи, ни
на гуджарати; язык ее королевства - английский и только английский. "Все эти
наречия режут нас на куски, - объяснила она. - Только английский
объединяет". В подтверждение своей мысли она со скорбным видом, неизменно
провоцировавшим слушателей на непочтительные мысли, не раз произносила
популярный в те годы стишок, где обыгрывался английский алфавит:
"Эй-би-си-ди-и-эф-джи - здравствуй, милый пандитджи!" На что только свой в
доску Васко Миранда имел смелость ответить: "Эйч-ай-джей-кей-эл-эм-эн -
убирайся, старый хрен!")
Я тоже вынужден был вести довольно-таки затворническую жизнь, и следует
сказать, что мы с Ауророй были ближе друг к другу, чем обычно бывают мать и
сын, потому что вскоре после моего рождения она начала цикл больших полотен,
с которыми впоследствии имя ее связалось в наивысшей степени; цикл, само
название которого - "Мавры" -говорит о моей роли в нем, цикл, в котором мое
взросление запечатлено точней и осмысленней, чем в любом фотоальбоме, и
который на веки вечные соединил нас, как бы далеко и яростно ни разводила
нас жизнь.
x x x
Истина об Аврааме Зогойби состоит в том, что он был человеком с двойным
дном; что он носил маску мягкого тихони, чтобы скрыть свою тайную
супер-силу. Он сознательно создавал скучнейший автопортрет - ничего общего с
махровым кичем плачущего Васко Миранды en arabe! - поверх захватывающей, но
неприемлемой реальности. Покладистость и почтительность составляли его, как
сказал бы Васко, "надполье"; в подполье же он властвовал на манер Могамбо
над миром куда более мрачным и адским, чем в любом приключенческом фильме.
Вскоре после переезда в Бомбей он нанес визит вежливости старику
Сассуну, нынешнему главе влиятельнейшей еврейской семьи, некогда жившей в
Багдаде, - семьи, члены которой якшались с английскими королями, были в
свойстве с Ротшильдами и владычествовали в Бомбее на протяжении ста лет.
Патриарх согласился "принять его, но не дома, а в Форте, в штаб-квартире
компании "Сассун и К°"; не как равный, а как новичок, как
проситель-провинциал был допущен Авраам пред его светлые очи.
- Страна не сегодня-завтра будет свободная, - сказал ему старый
бизнесмен с благосклонной улыбкой, - но вам надо усвоить, Зогойби, что
Бомбей - закрытый город.
Сассун, Тата, Бирла, Редимани, Джиджибхой, Кама, Вадья, Бхаба,
Гокулдас, Вача, Кэшонделивери - эти мощные компании держали город мертвой
хваткой, контролируя драгоценные и индустриальные металлы, химию, текстиль и
специи, и они отнюдь не собирались сдавать позиции. Фирма да Гама-Зогойби
занимала вполне приличную нишу в последней из этих областей, и куда Авраам
ни приходил, всюду его ждали чай или прохладительные напитки, сладости,
любезные улыбки, а напоследок - вежливые, но недвусмысленно серьезные советы
держаться в стороне от всех иных сфер, куда он мог бы бросить свой
предпринимательский взор. Однако всего пятнадцать лет спустя, когда были
обнародованы официальные данные о том, что полтора процента компаний страны
владеют более чем половиной всего частного капитала и что даже внутри этой
полуторапроцентной элиты всего двадцать компаний доминируют над остальными,
а внутри этой двадцатки имеются четыре супергруппы, контролирующие в сумме
четверть акционерного капитала Индии, - тогда "Корпорация К-50 да
Гама-Зогойби" уже занимала в общем списке пятое место.
Он начал с исторических штудий. Бомбейцы, надо сказать, все поголовно
страдают некой расплывчатостью памяти; спроси любого, сколько лет он
занимается тем или иным бизнесом, и он ответит: "Очень много лет". -
"Понимаю, сэр, а давно построен ваш дом?" - "Давно. В старые времена". -
"Ясно; а ваш прадедушка, когда он родился?" - "Ну, это совсем глубокая
древность. Зачем вы спрашиваете? Прошло и быльем поросло".
Записи хранятся, перевязанные ленточками, в пыльных каморках, и никто
никогда в них не заглядывает. Бомбей, сравнительно новый город в
древней-древней стране, не испытывает интереса ко вчерашнему дню. "Поскольку
сегодня и завтра - конкурентные области, - рассудил Авраам, - имеет смысл
сделать первое вложение в то, чего никто не ценит; то есть в прошлое". Он
потратил много времени и денег на пристальное изучение видных семейств, на
разнюхиванье их секретов. Изучая историю "хлопковой лихорадки", или
"мыльного пузыря", 1860-х годов, он увидел, что многие магнаты в этот период
дикой спекуляции понесли большие убытки и были чуть ли не разорены,
вследствие чего потом их действия отличались чрезвычайной осторожностью и
консерватизмом. "Поэтому в рисковых сферах, - предположил Авраам, - есть
возможность прорыва. Приз достанется храброму". Он проследил сеть внешних и
внутренних связей каждой крупной компании и понял, как там ведутся дела; он
увидел также, какие из этих империй выстроены на песке. И когда в середине
пятидесятых он столь эффектно прибрал к рукам торговый дом Кэшонделивери,
который начинался как фирма, дающая деньги в рост, и за сто лет вырос в
гигантское предприятие с обширными вложениями в банковское дело, земельные
участки, суда, химическую промышленность и рыболовство, - это могло
осуществиться потому, что он знал: старая парсская семья пришла в
безнадежный упадок, "а когда процесс гниения зашел так далеко, - записал он
в своем дневнике, - гнилой зуб нужно удалить немедленно, иначе смертельная
инфекция распространится на все тело". С каждым новым поколением семейство
Кэшонделивери стремительно утрачивало деловую хватку, а нынешние два
братца-плейбоя промотали в европейских казино колоссальные суммы и вдобавок
имели глупость попасться на взятках, слишком уж неприкрыто пытаясь
экспортировать методы индийского бизнеса на западные финансовые рынки,
требующие несколько более нежного обращения (дело с трудом замяли). Все эти
"скелеты" люди Авраама старательно извлекли из кладовок; и вот однажды он,
как к себе домой, вошел в святая святых компании Кэшонделивери и средь бела
дня принялся откровенно шантажировать двоих побледневших молодых (хотя и не
первой молодости) людей, требуя немедленного выполнения его многочисленных и
точно сформулированных условий. Упалджи Обеднелджи Кэшонделивери и Тонубхой
Рукубхой Кэшонделивери, жалкие отпрыски некогда великого клана, были,
казалось, чуть ли не счастливы продать первородство и освободиться тем самым
от ответственности, которая была им явно не по плечу; "так, наверно,
чувствовали себя упадочные персидские владыки перед вторжением исламских
полчищ," - не раз говорил Авраам.*******
Но мой отец не был воителем за святое дело - ничего подобного. Этот
человек, который дома производил впечатление слабака и недотепы, стал на
деле подлинным императором, Великим Моголом людских слабостей. Шокирует ли
вас, если я скажу, что спустя несколько месяцев после переселения в Бомбей
он уже торговал живым товаром? Меня, мой читатель, это шокировало. Мой отец,
Авраам Зогойби? Авраам, чья история любви была так романтична и полна такой
возвышенной страсти? УВЫ, он самый. Мой отец, которого я простил, хотя он не
заслуживал прощения... Я уже много раз повторял, что с самого начала наряду
с любящим мужем, безотказным покровителем и защитником выдающейся
современной художницы существовал и другой, темный Авраам; человек,
прокладывавший себе путь угрозами и принуждением, умевший вить веревки из
строптивых моряков и владельцев газет. Этот Авраам постоянно имел сношения и
заключал взаимовыгодные сделки с такими личностями - назовем их теневиками,
- которые торговали запрещенным товаром вроде контрабандного виски и девочек
с таким же усердием, с каким Тата и Сассуны занимались своим легальным
бизнесом. Бомбей, как стало ясно Аврааму, был в те годы совершенно не похож
на "закрытый город", о котором говорил старик Сассун. Для нещепетильного
человека, готового к тому же идти на риск, - короче, для теневика - город
был открыт шире некуда, и возможные доходы такого предпринимателя
ограничивались лишь пределами его воображения.
Мы еще вернемся к внушавшему панический страх мусульманскому теневому
боссу по прозвищу Резаный, чье настоящее имя я не дерзну доверить бумаге,
довольствуясь этой мрачной кличкой, хорошо известной всему преступному миру
города и, как мы увидим, далеко за его пределами. Пока скажу лишь то, что в
результате альянса с этим господином Авраам получил "крышу", то есть защиту,
совершенно необходимую при его методах работы; и в обмен на эту "крышу" мой
отец стал, и скрытно оставался на протяжении всей своей долгой и
неблагочестивой жизни, главным поставщиком новых девочек в дома, которыми
весьма эффективно управляли люди Резаного, - в бордели на Грейт-роуд,
Фолкленд-роуд, Форас-роуд и в Каматипуре.
- Как? Откуда? - УВЫ, увы, из южноиндийских храмов, в особенности же из
святилищ в штате Карнатака, посвященных богине Келламме, которая, как видно,
оказалась неспособна защитить своих несчастных юных молитвенниц... Известно,
что в наш тяжкий век с его предрассудками, заставляющими предпочитать детей
мужского пола, многие бедные семьи отдавали девочек в храмы особо чтимых
божеств, будучи не в состоянии ни прокормить дочь, ни выдать ее замуж и
надеясь, что она будет жить в святом месте на правах служанки или, если
повезет, танцовщицы; тщетная надежда, увы, ибо во многих случаях во главе
храмов стояли мужчины, непостижимым образом чуждые всякой нравственности,
что делало их уступчивыми к предложениям наличных денег за юных девственниц,
не совсем девственниц и совсем не девственниц, находящихся в их ведении. Так
торговец пряностями Авраам, используя свои обширные связи на Юге, мог
собирать урожай несколько иного рода, который в наисекретнейших своих
приходно-расходных книгах он обозначал словами "Пряности жаркие высшей
категории", а также, как я прочитал с некоторым недоумением, "Перчик чили
сверхострый зелененький".
В столь же тайном сотрудничестве с Резаным Авраам Зогойби занялся
торговлей тальком.
x x x
Кристаллический гидратированный силикат марганца, Mg3Si4O10(OH)2 -
тальк. Когда Аурора за завтраком спросила Авраама, почему он решил стать
специалистом по детским задницам, он объяснил это двойным выигрышем, который
он будет получать, во-первых, из-за протекционистской государственной
политики с ее запретительными тарифами на ввоз импортного талька, а
во-вторых - благодаря демографическому взрыву, гарантирующему "попочный
бум". Он с энтузиазмом распространялся о глобальных возможностях этой
продукции, характеризуя Индию как единственную страну Третьего мира,
способную без порабощения всемогущим американским долларом поспорить с
Западным миром по части экономического прогресса и роста; он утверждал, что
многие другие государства Третьего мира ухватятся за возможность покупать
высококачественный тальк не за зеленую валюту. К тому времени, как он
перешел к соображениям о вполне реальном скором захвате рынков, которые
компания "Джонсон и Джонсон" привыкла считать своей вотчиной, Аурора
перестала его слушать. А когда он принялся петь рекламную песенку на
привязчивый мотив "Бобби Шафто", слова которой сочинил сам, моя мать закрыла
уши руками.
- "Бэби Софто" - чистота, "Бэби Софто" - красота, - распевал Авраам.
- Делать или не делать тальк, решай сам, - закричала Аурора, - но
сейчас же прекрати эту какофонию! Она мне уши дерет.
Пишу это и вновь удивляюсь нежеланию Ауроры видеть, как часто и как
небрежно Авраам обманывал ее, удивляюсь тому, сколько всего Аурора принимала
без лишних вопросов, - потому что он, разумеется, лгал, и белый порошок, в
котором он действительно был заинтересован, шел отнюдь не из карьеров в
Западных Гатах; он попадал в некоторые емкости, помеченные знаком "Бэби
Софто", весьма прихотливым путем, включавшим ночные караваны грузовиков
неизвестно откуда и широкий, систематический подкуп полицейских и других
государственных служащих, осуществляющих контроль на дорогах субконтинента;
и эти-то сравнительно немногие емкости, продаваемые за границу, дали за
несколько лет доход, намного превысивший прочие прибыли компании и
позволивший провести широкую диверсификацию, - доход, который при всем том
нигде не декларировался и не фигурировал ни в одной бухгалтерской книге за
исключением сверхсекретной шифрованной книги книг, которую Авраам хранил
глубоко запрятанной (возможно -в каком-нибудь глухом закоулке своей темной
души).
Весь город, а может быть, и вся страна представляла собой большой
палимпсест********, надполье поверх подполья, белый рынок поверх черного; и
если вся жизнь была именно такова, если невидимая реальность призрачно
шевелилась под покровом видимой фикции, извращая все ее смыслы, как могла
карьера Авраама быть иной? Как мог кто-либо из нас избежать этого мертвящего
наложения? Как, связанные по рукам и ногам стопроцентной ложью окружающей
действительности, увязшие в жирно намалеванном слезливо-арабском киче, могли
мы проникнуть к подлинной, чувственной правде матери, утраченной нами под
слоем краски? Как могли мы жить своей настоящей жизнью? Как могли мы не быть
гротескными существами?
Теперь, глядя назад, я вижу, что Васко Миранда в своей болтовне в ночь
Независимости о коррупции, которая одна лишь способна помериться силами с
богами, был неправ только в том, что дал слишком мягкие формулировки. И
наверняка Авраам Зогойби прекрасно понимал, что пьяный выброс цветистого
цинизма было со стороны художника явным преуменьшением.
- Твоя мать и ее компашка художников вечно жаловались, как трудно им,
бедным, из ничего делать нечто, - вспоминал в глубокой старости Авраам,
рассказывая мне о своих собственных художествах и веселясь от души. - И что,
спрашивается, они такое делали? Картины! Но я, я - я целый город создал из
ничего! Суди сам, какой фокус трудней. Твоя дорогая мамаша вытащила из шляпы
много милых зверьков; а я зато - уж сразу Кинг Конга!
В течение первых двадцати примерно лет моей жизни новые участки земли -
"нечто из ничего" - были отвоеваны у Аравийского моря с южной стороны
бомбейской бухты Бэк-бей, и Авраам вложил в эту поднимавшуюся из волн
анти-Атлантиду большие деньги. В то время было много разговоров о
необходимости уменьшить давление на перенаселенный город посредством
ограничения объема и этажности строительства на новых, насыпных землях и
создания второго городского центра на материке по ту сторону пролива.
Аврааму важно было, чтобы этот план провалился, -"иначе как я мог поддержать
высокую цену недвижимости, в которую я вбухал столько денег?" - спросил он
меня, разводя скелетоподобными руками и скаля зубы в улыбке, которая
когда-то была обезоруживающей, но теперь, в полутьме его кабинета, высоко
вознесенного над городскими
...Закладка в соц.сетях
