Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
... северным выговором и магическим даром спросил ее:
"Ну, а чего ты хочешь больше всего на свете?" - и не успела она ответить,
как желание было исполнено. В гавани прогудел сиреной моторный катер, и
когда он приблизился к пристани на острове Кабрал, она увидела на палубе
Айриша и Камоинша, освобожденных на шесть лет раньше срока, кожица да
косточки, крикнула их осчастливленная мать. Стоят бок о бок, вяло машут
встречающим и улыбаются одинаковой улыбкой -неуверенной и одновременно
жадной улыбкой отпущенных арестантов.
Дедушка Камоинш и бабушка Белла обнялись на пристани.
- Я распорядилась выгладить и приготовить самую твою страшную
долгополую рубашку, - сказала она. - Поди прими подарочный вид и преподнеси
себя этой имениннице -вон стоит, улыбается во весь рот. Гляди, уже, как
деревце, вымахала и пытается узнать своего папу.
Я ощущаю их взаимную любовь, плывущую ко мне сквозь годы; как сильна
она была, как мало им было отпущено времени! (Да, несмотря на все ее
блядство, я настаиваю: то, что было у Беллы с Камоиншем, - это высший класс,
без обмана.) Я слышу, как она кашляет, не в силах сдержаться даже подводя
мужа к дочери, и этот глубокий надсадный кашель рвет мои легкие, словно мой
собственный.
- Слишком много курю, - прохрипела она. - Дурная привычка. - И, чтобы
не слишком омрачать встречу, солгала: - Я брошу.
Она выполнила мягкую просьбу Камоинша - "Семья пережила слишком многое,
пора выздоравливать", - и баррикады из мешков, отделявшие ее от Эпифании и
Кармен, были разобраны. Ради Камоинша она раз и навсегда отказалась от своей
рассеянной и развратной жизни. По просьбе мужа она предоставила Айришу место
в совете директоров компании, хотя ввиду его плачевного финансового
положения вопрос о выкупе им своей доли не поднимался. Я думаю, я надеюсь,
что они - Белла и Камоинш - были замечательными любовниками, что его
застенчивая нежность и ее телесная жадность великолепно дополняли друг
друга; что в неимоверно краткие три года после освобождения Камоинша у них
было вдоволь счастливых объятий.
Но все эти три года она кашляла, и хотя после случившегося во вновь
объединенном доме люди старались соблюдать осторожность, ее взрослеющая дочь
отнюдь не обманывалась. "Еще до того, как я услышала в ее груди голос
смерти, они, эти ведьмы, все знали, - говорила мне мать. - Я поняла, что две
стервы просто ждут своего часа. Разделились однажды - разделились навсегда;
в том доме не как-нибудь, а насмерть воевали".
Когда в один из вечеров вскоре после возвращения братьев семья по
предложению Камоинша собралась в давно не использовавшемся большом зале, под
портретами предков, на общий ужин в знак примирения, все испортила именно
больная грудь Беллы; увидев, как невестка отхаркивает в металлическую
плевательницу кровавую мокроту, Эпифания, председательствовавшая за столом в
черной кружевной мантилье, не удержалась: "Кто деньги хапнул, тому, знать, и
манеры уже ни к чему", - и разразилась буря взаимных обвинений, сменившаяся
хрупким перемирием, но уже без совместных трапез.
Она просыпалась с кашлем и яростно, пугающе откашливалась перед отходом
ко сну. Приступы кашля будили ее среди ночи, она принималась бродить по
старому дому и распахивать окна... через два месяца после возвращения
Камоинш, проснувшись ночью, обнаружил, что она кашляет в горячечном сне и
изо рта у нее сочится кровь. Диагностировали туберкулез обоих легких, его
тогда умели лечить гораздо хуже, чем сейчас, и врачи сказали ей, что
предстоит тяжкая битва за выздоровление и ей следует резко ограничить себя
по части работы. "Ну и гадство же, - прохрипела она. - Сделала я тебе раз из
дерьма конфетку, смотри не испогань все опять - исправлять будет некому".
Услышав эти слова, мой добрейший дедушка, чье сердце разрывалось от любви и
тревоги, зарыдал горючими слезами.
Айриш, вернувшись, тоже обнаружил в жене перемену. В первый вечер после
его освобождения она явилась к нему в спальню и сказала:
- Если ты опять за старое, за срамные свои дела, я убью тебя во сне,
Айриш.
В ответ он отвесил ей низкий поклон, поклон светского льва времен
Реставрации: протянутая правая рука выписывает в воздухе сложные завитушки,
правая нога выставлена вперед и в сторону, ее носок щегольски поднят - и
Кармен ушла. Он не отказался от своих похождений, но стал осмотрительней;
для послеполуденных радостей он снял квартиру в Эрнакуламе с неторопливым
вентилятором под потолком, отстающими от стен скучными голубовато-зелеными
обоями, душем, работающим от ручного насоса, уборной без стульчака и большой
приземистой кроватью - деревянная рама и ремни, которые он ради гигиены и
прочности распорядился заменить новыми. Дневной свет, проникавший сквозь
бамбуковые жалюзи, покрывал тонкими полосками его тело и тело того, кто был
с ним, и гомон базара сливался со стонами сладострастия.
По вечерам он играл в бридж в Малабар-клубе, что мог подтвердить там
кто угодно, или, как образцовый семьянин, сидел дома. Он стал запирать дверь
своей спальни на висячий замок и приобрел английского бульдога, которому,
чтобы подразнить Камоинша, дал кличку Джавахарлал. Он остался таким же, как
до тюрьмы, противником Конгресса с его требованиями независимости и теперь
пристрастился к писанию писем в редакции газет, чьи страницы он наводнял
доводами в поддержку так называемой либеральной альтернативы. "Предположим,
дурная политика изгнания наших правителей увенчалась успехом, - что тогда? -
вопрошал он. - Откуда в нынешней Индии возьмутся демократические институты,
способные заменить Британскую Руку, которая, как я могу засвидетельствовать
лично, милостива даже когда она наказывает нас за наши детские безобразия?"
Когда либеральный редактор газеты "Лидер" мистер Чинтамани выразил мнение,
что "Индия должна предпочесть нынешнюю незаконную власть реакционной и
ничуть не более законной власти, которая грозит ей в будущем"; мой
двоюродный дедушка отправил ему послание, гласившее: "Браво!"; а когда
другой либерал, сэр П. С. Шивасвами Айер, написал, что, "выступая за созыв
конституционной ассамблеи, Конгресс проявляет ни на чем не основанную веру в
мудрость толпы и несправедливо принижает талант и благородство людей,
участвовавших в различных конференциях за круглым столом. Я сильно
сомневаюсь в том, что конституционная ассамблея сможет добиться большего", -
Айриш да Гама выступил в его поддержку: "Я всей душой с Вами! Простой
человек в Индии всегда с уважением прислушивался к советам лучших людей -
людей образованных и воспитанных!"
На следующее утро Белла дала ему бой на пристани. Лицо ее было бледно,
глаза - красны, она куталась в шаль, но непременно хотела проводить Камоинша
на работу. Когда братья шагнули на борт семейного катера, она помахала перед
лицом Айриша утренней газетой.
- В нашем доме и образования, и воспитания было хоть отбавляй, -
сказала Белла во весь голос, - а мы перегрызлись, как собаки.
- Не мы, - возразил Айриш да Гама. - Наши скотски невежественные нищие
родственники, из-за которых, черт побери, я достаточно хлебнул горя и за
которых я не намерен отдуваться до конца своих дней. Да перестань ты лаять,
Джавахарлал, тихо, дружок, тихо.
Камоинш побагровел, но прикусил язык, подумав о Неру в алипурской
тюрьме и о многих других самоотверженных мужчинах и женщинах в дальних и
ближних застенках. Ночью он сидел у постели кашляющей Беллы, обтирал ей
глаза и губы, менял холодные компрессы у нее на лбу и шептал ей о том, что
грядет новая жизнь, Белла, у нас будет свободная страна: превыше религий -
ибо светская, превыше классов - ибо социалистическая, превыше каст - ибо
просвещенная, превыше ненависти - ибо любящая, превыше мести - ибо
прощающая, превыше племени - ибо единая, превыше наречия - ибо многоязычная,
превыше расы - ибо многоцветная, превыше бедности - ибо способная ее
победить, превыше невежества - ибо грамотная, превыше глупости - ибо
талантливая, - свобода, Белла, мы к ней помчимся экспрессом, скоро, скоро мы
будем с тобой стоять на перроне и радоваться подходящему поезду, и под этот
экстатический шепот она засыпала, и ее посещали видения разрухи и войны.
Когда она засыпала, он читал ее бесчувственной оболочке стихи:
Не торопись принять блаженство смерти,
Еще хоть через силу подыши,******
и он обращался не только к жене, но и к несчастным узникам, ко всей
подневольной стране; охваченный ужасом, склонялся над бренным, сонным,
больным телом и пускал по ветру свою страдальческую любовь:
Пусть ложе исполнит все свои труды -
Умрет она, и правда воссияет,
Хотя б никто не видел в ней нужды.*******
Это был не туберкулез - точнее, не только туберкулез. В 1937 году у
Изабеллы Химены да Гамы, урожденной Соуза, которой было всего тридцать три
года, нашли рак легкого, уже достигший последней, смертельной стадии. Она
отошла быстро, испытывая страшные боли, свирепо негодуя на врага в ее
собственном теле, яростно восставая против подлой смерти, что явилась так
рано и ведет себя так бесцеремонно. Воскресным утром, когда по воде
доносился церковный звон, а в воздухе попахивало древесным дымком, когда
Аурора и Камоинш были у ее постели, она сказала, повернув лицо к струящемуся
свету:
- Помните историю про испанского Сида Кампеадора********? Он тоже любил
женщину по имени Химена.
- Да, мы помним.
- И когда он получил смертельную рану, он велел ей привязать свое
мертвое тело к лошади и пустить ее в гущу битвы, чтобы враги думали, что он
еще жив.
- Да, мама, любовь моя, да.
- Тогда привяжите мое тело к рикше, черт бы ее драл, или к чему
найдете, к верблюжьей ослиной воловьей повозке, к велосипеду, только, ради
Бога, не к слону поганому, хорошо? Потому что враг близко, и в этой
печальной истории Химене приходится быть Сидом.
- Я сделаю, мама.
[Умирает.]
*Лингам - скульптурное изображение мужского детородного органа,
связанное с культом Шивы. Распространен обряд, когда лингам поливают из
кувшинчика водой или молоком.
** Эндрю Марвелл - английский поэт и сатирик (1621-1678) (прим. ред.).
*** Мир по-британски (лат.).
**** Слова англичанина в основном заимствованы из рассказа Р. Киплинга
"В городской стене".
***** Свершившимся фактом (фр.).
****** Слегка измененная цитата из "Гамлета" (акт 5, сцена 2).
******* Цитата из стихотворения "Magna Est Veritas" английского поэта
Ковентри Патмора (1823-1896).
******** Родриго Диас де Бивар (Cid Campeador) (между 1026 и 1043-1099)
- прославившийся своими подвигами испанский рыцарь, воспетый в "Песне о моем
Сиде" (XII в.); герой трагедии П. Корнеля "Сид" (прим. ред.).
4
Нам в нашей семье всегда было трудно дышать воздухом мира сего; мы
рождались с надеждой на нечто лучшее.
Говорить за себя - в этот поздний час? Спасибо за совет, как раз
собираюсь с силами; ведь я стал преждевременно стар, стар, стар. Я, можно
сказать, слишком быстро жил, и как марафонский бегун, который рухнул, не
дождавшись второго дыхания, как астронавт, который слишком весело танцевал
на Луне, я использовал весь отпущенный мне воздух. О расточительный Мавр! К
тридцати шести годам надышать на полные семьдесят два! (Хотя скажу
справедливости ради, что особого выбора у меня не было.)
Итак: трудность имеется, но я с ней справляюсь. По ночам раздаются
всякие звуки, вой и рык фантастических зверей, затаившихся в джунглях моих
легких. Я просыпаюсь, полузадохшийся, и в дремотном дурмане хватаю воздух
горстями, тщетно пытаюсь затолкать его себе в рот. Все же вдохнуть легче,
чем выдохнуть. Как вообще легче поглощать, что предлагает жизнь, чем
отдавать результаты этого поглощения. Как легче принимать удары, чем бить в
ответ. Так или иначе, с хрипом и присвистом я в конце концов выдыхаю -
победа. Кроме шуток, тут есть чем гордиться; можно похлопать себя по ноющему
плечу.
В такие моменты я и мое дыхание - одно. Вся жизненная сила, какая у
меня еще есть, фокусируется на функциях моих сдающих легких, на кашле, на
отчаянных рыбьих зевках. Я - существо, которое дышит. Его путь, начавшийся
давным-давно с плача, с выдоха, завершится, когда поднесенное к губам
зеркальце останется незамутненным. Не мышление, а воздух делает нас тем, что
мы есть. Suspiro ergo sum. Вдыхаю, следовательно, существую. Латынь, как
всегда, не врет: suspirare=sub (под) + spirare (дышать).
Suspiro: под-дыхиваю. По-дыхаю.
В начале, в середине и в конце было и есть - Легкое: божественный дух,
младенческий первый крик, возделанный воздух речи, порывистое стаккато
смеха, сверкающая слитность песни, стон счастливой любви, плач несчастной
любви, скулеж обиженного, кряхтенье старца, смрадное дыханье болезни,
предсмертный шепот; и превыше, превыше всего -безмолвная, бездыханная
пустота.
Вздох - это не просто вздох. Вдыхая мир, мы выдыхаем смысл. Пока мы в
силах. Пока мы в силах.
- Мы дышим светом! - поют деревья. В конце пути в этом краю олив и
каменных гробниц листва вдруг обрела слова. Мы дышим светом! - и вправду
так; доходчиво, ничего не скажешь. "Эль Греко", - вот как называется этот
речистый сорт, довольно-таки удачно - в честь световдохновенного,
богоодержимого грека.
Но с этой минуты я больше не слушаю лепечущую зелень со всей ее
древесной метафизикой и хлорофиллософией. Мое родословное древо говорит все,
что мне нужно.
x x x
У меня было диковинное жилище - увенчанная башней крепость Васко
Миранды в городке Бененхели, глядящая с бурого холма на сонную равнину,
которой пригрезилось среди блистающих миражей, что она - средиземное море. И
я грезил вместе с ней, и в высоком окне-бойнице мне мерещился не испанский,
а индийский юг; бросая вызов времени и пространству, я пытался проникнуть в
темную эпоху между смертью Беллы и появлением на сцене моего отца. Сквозь
эти узкие врата, сквозь трещину во времени я видел Эпифанию Менезиш да Гаму,
коленопреклоненную, молящуюся, и ее домашняя церковка золотисто сияла во
мраке просторного лестничного колодца. Но стоило мне моргнуть, как являлась
Белла. Однажды вскоре после освобождения из тюрьмы Камоинш вышел к завтраку,
одетый в простонародный кхаддар*; Айриш, вновь сделавшийся денди, прыснул в
свою тарелку с кеджери**. После завтрака Белла отвела Камоинша в сторонку.
- Не паясничай, мой милый, - сказала она. - Наш долг перед страной -
вести свой бизнес и смотреть за рабочими, а не рядиться мальчиками на
посылках.
Но на этот раз Камоинш был непоколебим. Как и она, он был за Неру, а не
за Ганди - то есть за бизнес, технологию, прогресс, современность, за город
- в противовес всей сентиментальной демагогии о том, чтобы ткать собственное
полотно и ездить в поездах третьим классом. Но ему нравилось ходить в
домотканой одежде. Хочешь сменить власть -смени сначала платье.
- О'кей, Бапуджи***, - дразнила она его. - Но я-то из брюк не вылезу,
не надейся - разве что ради какого-нибудь сногсшибательного платья.
Я смотрел на молящуюся Эпифанию и благодарил судьбу за великую удачу,
которая казалась мне в свое время чем-то совершенно обычным, - а именно за
то, что мои родители были напрочь избавлены от религии. (Где оно, это
лекарство, это противоядие, этот универсальный антипопин? Разлить бы его по
бутылочкам и распространить по всему земному шару!) Я смотрел на Камоинша в
домотканой рубахе и думал о том, как однажды, без Беллы, он отправился через
горы в городок Мальгуди на реке Сарайю только затем, чтобы услышать
выступление Махатмы Ганди, - при том, что Камоинш был сторонником Неру. Он
писал в дневнике:
В этой громадной массе людей, сидящих на прибрежном песке, я 6мл всего
лишь крупинкой. Волонтеры в белых кхаддарах во множестве сновали вокруг
трибуны. Хромированная подставка микрофона сверкала на солнце. Там и сям
виднелись полицейские. Среди людей ходили активисты и просили сохранять
тишину и спокойствие. Люди слушались... река несла свои водм, на берегу
гигантские баньяны и фикусы шелестели листвой; толпа в ожидании ровно
гудела, время от времени раздавались хлопки бутылок с содовой; продолговатые
искривленные ломти огурца, натертые подсоленной корой лайма, быстро исчезали
с деревянного подноса торговца, который, понизив голос перед выступлением
великого человека, повторял: "Огурца от жажды, кому огурца?" Защищаясь от
солнца, он обмотал голову зеленым махровым полотенцем.****
Потом появился Ганди, и все стали ритмично хлопать в ладоши над
головами и распевать его любимый дхун*****:
Рагхупати Рагхава Раджа Рам
Патита павана Сита Рам
Ишвара Аллах тера нам
Сабко Санмати де Бхагван.
После этого прозвучало: Джай Кришна, Харе Кришна, Джай Говинд, Харе
Говинд, прозвучало: Самб Садашив Самб Садашив Самб Садашив Самб Шива Хар Хар
Хар Хар.
- Потом, - сказал Камоинш Белле по возвращении, - я уже ничего не
слышал. Я увидел красоту Индии в этой толпе с ее огурцами и содовой водой,
но религиозный фанатизм меня напугал. Мы в городе за светскую Индию, но
деревня вся за Раму. Они поют: "Бог Аллах имя твое", но на уме у них другое,
на уме у них один только Рама, властитель из рода Рагху, муж Ситы, гроза
грешников. Я боюсь, что в конце концов деревня пойдет на город войной, и
таким, как мы, придется запираться в домах от Карающего Рамы.
* Кхаддар - одежда из домотканой хлопчатобумажной материи.
** Кеджери - жаркое из риса и рыбы с пряностями.
*** Бапуджи (Папа) - так называли Махатму Ганди.
**** Здесь использован отрывок из романа Р. К. Нараяна "В ожидании
Махатмы".
***** Экуменический распев, славословящий и Раму, и Аллаха.
Через несколько недель после смерти жены на теле Камоинша да Гамы во
сне стали появляться таинственные царапины. Первая - сзади на шее, ему на
нее указала дочь; затем - три длинные линии, словно след грабель, на правой
ягодице; наконец, еще одна - на щеке, вдоль края эспаньолки. Одновременно
Белла начала посещать его в сновидениях, обнаженная и требовательная, и он
просыпался в слезах, потому что, даже занимаясь любовью с этой призрачной
женщиной, знал, что она не существует. Но царапины существовали и были
вполне реальны, и хотя он не сказал этого Ауроре, ощущение, что Белла
вернулась, родилось у него не в меньшей степени из-за этих любовных отметин,
чем из-за отворенных окон и исчезнувших слоновьих безделушек.
Его брат Айриш истолковал пропажу бивней и статуэток Ганеши несколько
проще. В центральном дворе под фикусовым деревом с выбеленным внизу стволом
он собрал всех слуг и в послеполуденную жару стал прохаживаться перед ними
взад-вперед в соломенной панаме, рубашке без воротника и белых парусиновых
брюках с красными подтяжками; с металлом в голосе он заявил, что один из
них, вне всяких сомнений, оказался вором. Домашние слуги, садовники,
лодочники, подметальщики, чистильщики уборных стояли потной, колеблемой
ужасом шеренгой, растянув лица в одинаковых заискивающих улыбках; бульдог
Джавахарлал угрожающе ворчал, а его хозяин Айриш награждал прислугу жуткими
евро-индийскими кличками.
- А ну живо все начистоту! - требовал он. - Говиндюшатина, ты украл?
Наллаппабумбия Карампалштильцхен? Сознавайтесь, пронто*!
Бои, которых он отхлестал по щекам, были у него Твидлдам и Твидлди**,
садовников, получивших по тычку в грудь, он окрестил именами орехов и специй
- Кешью, Фисташка, Кардамон Крупный и Кардамон Мелкий, - а двоим
чистильщикам уборных, до которых он, конечно, не дотрагивался, достались
прозвища Какашка и Писюшка.
Аурора прибежала стремглав, догадавшись по звукам, что происходит, и
впервые в жизни в присутствии слуг почувствовала стыд, просто не могла
взглянуть им в глаза и, повернувшись к семье (она была в полном составе, ибо
и бесстрастная Эпифания, и Кармен с осколком льда в сердце, и даже Камоинш -
он поеживался, но, приходится признать, не вмешивался - вышли посмотреть на
Айришеву технику допроса), пронзительно, забирая все выше, выкрикнула
признание: Это-не-они-это-была-Я!
- Что-о? - издевательски-досадливо взвизгнул Айриш: мучитель, которого
лишали удовольствия. - Нельзя ли погромче, я не слышу ни слова.
- Отпусти их немедленно! - завопила Аурора. - Они ни в чем не виноваты,
и не трогали они твоих слонов, так их разэтак, и треклятых зубов слоновьих
тоже. Я сама все это выкинула!
- Деточка, зачем? - спросил побледневший Камоинш. Бульдог, рыча,
оскалился.
- Не смей меня называть деточкой! - вскинулась она и на отца. - Мама
давно хотела это сделать. Теперь я буду вместо нее - ясно вам? А ты, дядя
Айриш, запер бы лучше этого мерзкого пса, я, кстати, для него кличку
придумала, которая ему действительно подходит: Шавка-Джавка, он только
брехать умеет, а укусить боится.
Сказала, повернулась и ушла с высоко поднятой головой, оставив всех
стоять с разинутыми от удивления ртами, словно перед ними и впрямь возникла
аватара, новое воплощение Беллы, ее оживший дух.
x x x
Но заперли все-таки не пса, а Аурору: в наказание она должна была
неделю провести в своей комнате на рисе и воде. Впрочем, сердобольная Джози
тайком носила ей другую еду и питье - идли, самбар***, а еще
картофельно-мясные котлеты, рыбу в сухарях, остро приправленных креветок,
банановое желе, крем-брюле, газировку; та же старая нянька незаметно
доставила ей рисовальные принадлежности - уголь, кисти, краски, -
посредством которых в этот момент подлинного повзросления Аурора решила
раскрыть окружающим свое внутреннее "я". Всю неделю она трудилась, забывая о
сне и отдыхе. Когда Камоинш подходил к двери, она гнала его прочь - она,
дескать, отбудет положенный срок и не нуждается в утешении прошедшего тюрьму
отца, который не пожелал вступиться за дочь и защитить ее от заточения; он,
повесив голову, удалялся.
Но когда время домашнего ареста истекло, Аурора сама пригласила
Камоинша войти, сделав его вторым человеком на свете, увидевшим ее работу.
Все стены комнаты и даже потолок, вплоть до дальних закоулков, кишели
фигурами человеческими и звериными, реальными и фантастическими,
нарисованными стремительной черной линией, бесконечно изменчивой, тут и там
ввинчивающейся в обширные области цвета, где земля была красной, небо -
фиолетовым и пунцовым, зелень - сорока разных оттенков; линией столь мощной
и вольной, столь густой, щедрой и яростной, что у Камоинша, сердце которого
распирало от родительской гордости, невольно вырвалось: "Да это же сам
великий рой бытия!" Вглядываясь в распахнутую перед ним дочерью Вселенную,
он постепенно стал различать отдельные сюжеты: нанося на стены историю
страны, Аурора первым делом изобразила царя Гондофера, приглашающего в Индию
апостола Фому; от Севера она взяла императора Ашоку с его "колоннами закона"
и очереди людей, желающих встать спиной к колонне и, заведя за нее руки,
попытаться их соединить, что якобы приносит удачу; дальше, в ее плоской
передаче, шли эротические храмовые изваяния со столь откровенными
подробностями, что Камоинш отвел глаза, и строительство Тадж-Махала, творцы
которого, как показала ее недрогнувшая кисть, были изувечены, у них отрубили
руки, чтобы великие мастера не могли создать больше ничего подобного;
перейдя к своему родному Югу, она нарисовала битву при Серингапатаме, меч
Типу Султана, волшебную крепость Голконду, где негромкая речь человека,
стоящего в надвратной башне, явственно слышна в цитадели, и прибытие первых
евреев в стародавние времена. Современная история тоже вся была здесь:
тюрьмы, полные пламенных борцов, Конгресс и Мусульманская лига,
Неру-Ганди-Джинна-Патель-Бозе-Азад****, британские солдаты, шепотом
обменивающиеся слухами о близкой войне; а помимо истории на стенах жили
существа, рожденные фантазией художницы: гибриды, кентавры,
полуженщины-полутигры, полумужчины-полузмеи, здесь же морские чудища и
горные духи. На почетном месте красовался Васко да Гама собственной
персоной: ступив на индийскую землю, он принюхивался и выискивал, чем таким
пряным, горячительным, денежным можно тут поживиться.
Камоинш начал выхватывать взглядом семейные портреты, портреты не
только живущих и умерших, но даже еще не рожденных - например, ее будущих
детей, скорбно стоящих вокруг ее мертвой матери подле большого рояля. Он был
шокирован изображением Айриша да Гамы на фоне корабельных мастерских,
совершенно голого, светящегося и окруженного надвигающимися на него со всех
сторон темными фигурами; он был потрясен пародией на Тайную Вечерю, в
которой их домашние слуги разнузданно бражничали за большим обеденным столом
под висящими на стенах портретами своих оборванных предков, а члены семьи да
Гама, прислуживая им, разносили пищу, разливали вино и терпели издевки:
Кармен кто-то ущипнул за мягкое место, Эпифании дал пинок под зад пьяный
садовник; но мощный композиционный поток нес его и нес, не позволяя
задерживаться на личном, увлекая в гущу толпы, ибо позади, и вокруг, и выше,
и ниже, и посреди семьи, повсюду была человеческая масса, густая,
всепроникающая и безграничная; Аурора построила свою грандиозную работу
таким образом, что ее родственники должны были про
...Закладка в соц.сетях
