Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
...мическая энциклопедия материального мира, которая
была также бестиарием, путеводителем, синтезом и песнопением, и в первый раз
за свою службу старосты Флори поняла, чего не хватает в этой пышной
кавалькаде. "Не столько чего, сколько кого", - подумала она, и слезы у нее
высохли. "Ни слуху ни духу". Оранжевый свет заката падал на нее, как
грохочущий дождь, смывая слепоту, открывая ей глаза. Через восемьсот
тридцать девять лет после того, как плитки привезли в Кочин, в начале эпохи
войн и убийств они открыли свою тайну тоскующей женщине.
- Что видишь, то и есть, - пробормотала Флори. - Нет мира, кроме мира.
- Потом, чуть громче: -Бога-то нет. Фокус-покус! Мумбо-юмбо! Духовной жизни
не существует.
x x x
Доводы Авраама опровергнуть не так уж трудно. Экая важность - фамилия.
Семья да Гама хвалилась происхождением от путешественника Васко, но семейная
легенда и истина - вещи разные, поэтому даже здесь у меня имеются серьезные
сомнения. А что касается этой мавританщины, этой гранадианы, этой порочной
во всех смыслах версии -фамилия, она же кличка, надо же придумать такое! -
то она, эта версия, рассыпается от малейшего прикосновения. Старая записная
книжка в кожаном переплете? Чушь. Кто когда ее видел? Пропала бесследно.
Насчет изумрудной короны тоже не верю - ищите других простаков; это сказочка
из тех, что мы, несчастные, сами про себя придумываем. Нет, судари и
сударыни, не сходятся тут концы с концами. Семья Авраама никогда не жила
богато, и если вы способны поверить, что ларец с драгоценностями пролежал у
них нетронутым четыре столетия, тогда, друзья-подружки, вы способны поверить
чему угодно. Семейные реликвии, говорите? Да чтоб мне провалиться! Это даже
не смешно. Если выбирать между старым барахлом и звонкой монетой, никто во
всей Индии не поглядит, реликвии там или не реликвии.
Аурора Зогойби написала кой-какие знаменитые полотна и погибла при
страшных обстоятельствах. Самое разумное -отнести все прочее на счет ее
художнического мифа о самой себе, к которому в данном случае мой дорогой
отец приложил отнюдь не только руку... хотите знать, что на самом деле было
в сундучке? Тогда слушайте; о тюрбанах, увешанных драгоценностями, придется
позабыть, но изумруды -да. Иногда их было больше, иногда меньше. При этом
никаких реликвий. - Что же тогда? - Горячие камушки, вот что. Да! Краденое!
Контрабанда! Добыча! Семейный позор вам нужен - пожалуйста: моя бабушка
Флори Зогойби была мошенницей. Много лет она состояла в банде удачливых
контрабандистов, переправлявших изумруды, и высоко ценилась ими: кому придет
в голову искать левый товар под синагогальным алтарем? Долю, которую ей
отстегивали, она хорошенько прятала, и не была она такой дурой, чтобы
тратить не глядя. Никто ее не подозревал; но пришло время, когда ее сын
Авраам востребовал свою незаконную часть... а вы все о незаконном рождении?
Да бросьте; тут не родственные счеты, а денежные.
Таково мое мнение о подоплеке слышанных мною историй; но хочу также
сделать одно признание. Ниже вы найдете истории намного более странные, чем
та, которую я только что попытался опровергнуть; и позвольте заверить вас,
позвольте сказать всем, кому интересно, что в истинности дальнейших историй
не может быть никаких сомнений. Так что в конечном счете судить не мне, а
вам.
И еще по поводу мавританской легенды: если выбирать между логикой и
памятью детства, между головой и сердцем - тогда несомненно; тогда, вопреки
вышенаписанному, я остаюсь верен сказке.
x x x
Покинув еврейский квартал, Авраам Зогойби пошел к церкви Святого
Франциска, где у гробницы Васко его ждала Аурора да Гама, державшая в руках
его будущее. Дойдя до морского берега, он на мгновение обернулся; и ему
показалось, что он видит на фоне темнеющего неба, на крыше склада,
выкрашенного в кричаще-яркие горизонтальные полосы, немыслимую фигуру юной
девушки, вскидывающей юбки в бешеном канкане, выкрикивающей знакомые
заклинания и словно бросающей ему вызов: Попробуй переступи.
"Фокус-покус, райский сад,
Птичий потрох, пошел в ад..."
Слезы навернулись ему на глаза; он их вытер. Она исчезла.
* Библейский Моисей, когда его устами не говорил Бог, был косноязычен.
** Частица "Фитц", восходящая к французскому fils (сын), входит в
состав многих английских фамилий.
*** Одно из значений испанского слова castillo - геральдическая башня
на слоне.
**** Что и требовалось доказать (лат).
7
Христианство, португальство, еврейство; на древних плитках похабное
действо; бойкие женщины в юбках - не в сари; мавританские цари-государи... и
это Индия? Бхаратмата, Хиндустан-хамара*, это она? Война только-только
объявлена. Неру и Всеиндийский конгресс требуют от англичан, чтобы те
признали справедливость требования независимости в обмен на содействие Индии
в военном противостоянии; Джинна и Мусульманская лига отказываются
присоединиться к требованию; господин Джинна провозглашает и отстаивает
судьбоносную идею о двух нациях на субконтиненте - индуистской и
мусульманской. Очень скоро раскол станет необратимым; скоро Неру вновь
очутится в тюрьме города Дехрадун, и англичане, арестовав верхушку
Конгресса, обратятся за поддержкой к Лиге. И что же - из всей мятежной,
смутной эпохи, когда "разделяй и властвуй" достигло наивысшей,
разрушительной силы, - из огромной, черной как смоль и неостановимо
расплетающейся косы непременно нужно выхватить именно эту чужеродную светлую
прядь?
Да, милые вы мои, да, сахибы и прочие джентльмены, -именно так. И я не
позволю ни могучему слону Большинства, ни слону помельче - Главному из
Меньшинств - раздавить неуклюжими ногами мою историю. Разве мои персонажи,
все до одного, не индийцы? То-то же; значит, и эта повесть - индийская
повесть. Вот вам один ответ. Но есть и другой: всему свое время. Будут вам и
слоны. Придет еще час Большинства и Главного из Меньшинств, и многое из
того, что цвело и было прекрасно, разнесут бивнями и растопчут в прах эти
трубящие, лопоухие стада. Но пока позвольте мне продолжить тайную мою
вечерю, тихую, хоть и с присвистом, дыхательную трапезу. Прочь, прочь дела
государственные! Я хочу рассказать вам историю любви.
x x x
В духовитом сумраке склада ? 1 торгового дома "К-50" Аурора да Гама
взяла Авраама Зогойби за подбородок и заглянула в самую глубину его глаз...
нет, увольте, не могу и не могу. Ведь это моя мать и мой отец, речь о них, и
хотя Аурора Великая была наименее застенчивой из женщин, мне сдается, что
сейчас я стесняюсь и за себя, и за нее. Член отца вашего, треугольник матери
вашей - видели вы их когда-нибудь? Да или нет - не важно, суть не в этом, а
в том, что это сказочные места, над ними витает табу, "сними обувь твою, ибо
это место есть земля святая", - как сказал Голос на горе Синай, и если
Авраам Зогойби оказался в роли Моисея, то моя мать была для него не чем
иным, как неопалимой купиной. Скрижали, заповеди, огненный столп, Я есмь
Сущий - да, ничего не скажешь, ветхозаветный Бог из нее получился отменный.
Я представлял себе, бывало, как она, сидя в ванне, практикуется в разделении
вод.
- Сил моих не было ждать, - так объясняла свой поступок сама Аурора. В
своей золотисто-оранжевой гостиной, полной сигаретного дыма, где мужчины,
сидя на исфаханских коврах, поглаживали стройные, с браслетами на щиколотках
и темнорозовыми ногтями, ноги разлегшихся на диванах юных красавиц; где ее
стареющий муж в строгом костюме, стоя у стены, кривил рот в смущенной
улыбке, беспомощно шевеля руками, пока наконец его ладони не обретали
неподвижность, прижатые к моим юным ушам, - там Аурора потягивала шампанское
из переливчатого бокала в форме распускающегося цветка и с небрежной
откровенностью рассказывала о том, как лишилась девственности, вспоминая с
легким смехом о своей безоглядной юной отваге:
- Думаете, вру? Чтоб мне сдохнуть! Я взяла его за подбородок, и он
пошел, я его выдернула из-за стола, как пробку из бутылки, и повела,
еврейчика моего ручного. В то время моего любимого.
В то время... Мы поговорим еще о жестоком смысле этих слов, брошенных с
такой легкостью, с таким изящным взмахом звякнувшей браслетами руки. Но
сейчас мы находимся именно в том времени, в том самом - так что: за
подбородок взяла она его и повела, и он пошел; покинул свое рабочее место,
оставил свой пост под негодующими взорами Перчандала, Тминсвами и Чиликарри,
этой божественной пишущей троицы; последовал за своим подбородком, отдавшись
на волю судьбы. Ибо красота в своем роде есть рок, красота говорит с
красотой, узнает и дает согласие, она верит, что ею оправдано все, и
поэтому, не зная друг о друге ничего помимо слов "наследница-христианка" и
"еврей-служащий", они оба уже приняли самые важные решения, какие только
могут быть у людей. Много раз на протяжении всей своей жизни Аурора Зогойби
с полной определенностью объясняла, зачем она повела дежурного управляющего
в сумрачную глубину склада и почему, побуждая его двигаться следом, она по
длинной и шаткой приставной лестнице взобралась на самый верх, к оставленным
там пахучим мешкам. Пресекая малейшие поползновения в области психоанализа,
она впоследствии гневно отвергала гипотезу о том, что, дескать, после столь
многих смертей в семье она оказалась восприимчива к обаянию зрелого мужчины,
что ее вначале привлекла, а затем и пленила жалостливая доброта в облике
Авраама; что это, таким образом, был обычный случай влечения невинности к
опытности.
- Первым делом, - возражала она под аплодисменты и одобрительные
возгласы в то время, как папаша Авраам, заслуживая мое презрение, стыдливо
пробирался к выходу, -первым делом вы мне скажите, кто там кого тащил?
Сдается мне, я была ведущей, а не ведомой. Сдается мне, это Ави был сама
невинность, а я была та еще пятнадцатилетняя штучка. А во-вторых, я всегда
мечтала о красавце, о герое-любовнике.
И там-то, наверху, под самой крышей склада ? 1, пятнадцатилетняя Аурора
да Гама возлегла на мешки с перцем и, дыша жарко-пряным воздухом, замерла в
ожидании Авраама. Он взошел к ней, как мужчина восходит к судьбе своей, с
дрожью и решимостью, и вот именно здесь слова меня покидают, и поэтому вы не
услышите от меня кровавых подробностей того, как она, и потом он, и потом
они, и после этого она, и в ответ он, и в свой черед она, и на это, и
вдобавок, и коротко, и затем долго, и молча, и со стенанием, и на пределе
сил, и наконец, и еще после, и до тех пор, пока... уф! Хватит! Кончено с
этим! - И все же нет. Осталось еще кое-что. Рассказывать, так до конца.
Скажу вот что: жарким и жадным было то, что случилось у них. Бешеная
любовь! Она подвигла Авраама на битву с Флори Зогойби, и она же заставила
его покинуть свое племя, дав оглянуться лишь однажды. "Чтоб за эту милость
немедленно он принял христианство", - потребовал венецианский купец в час
своего торжества над Шейлоком, демонстрируя лишь весьма ограниченное
понимание милосердия; и дож согласился: "Быть по сему: иначе отменю я
прощение, что даровал ему".** К чему Шейлока принудили силой, на то Авраам,
которому любовь моей матери стала дороже любви Господней, был готов пойти
добровольно. Он собирался жениться на ней по законам Рима - о, какая буря
скрывается за этими словами! Но их любовь была достаточно сильна, чтобы
противостоять всем ударам судьбы, чтобы выдержать натиск разбушевавшегося
скандала; память об их стойкости придала стойкости и мне, когда я, в свой
черед... когда мы с любимой... но в ответ на это она, моя мать... вместо
того, чтобы... а я-то рассчитывал... она разгневалась на меня и, когда я
больше всего в ней нуждался, она... на свою родную плоть и кровь... вы
видите, я и ту, другую историю не в силах рассказывать. Слова вновь покинули
меня.
Перечная любовь - так я ее называю. Перечная любовь охватила Авраама и
Аурору там, на мешках с золотом Малабара. Когда они сошли наконец с груды
специй, пряный запах успел пропитать отнюдь не только одежду любовников. Так
страстно впивались они друг в друга, до такой степени перемешались их пот,
кровь и сокровенные выделения тел, настолько сроднились он и она в этой
душной атмосфере, насыщенной запахом кардамона и тмина, не только друг с
другом, но и с тем, что витало в воздухе, и с самим содержимым мешков - иные
из них, надо сказать, они разорвали и плющили высыпавшиеся зерна перца и
кардамона меж стиснутых животов, бедер, ног, - что навсегда с той поры не
только их пот стал отдавать перцем и пряностями, но и прочие телесные
жидкости приобрели запах и даже вкус того, что они втерли тогда в свою кожу,
что растворилось в их любовных соках, что вдохнули они вместе с воздухом во
время этого немыслимого совокупления.
Вот так-то; если предмет занимает тебя достаточно долго, в конце концов
какие-то слова приходят. Но сама Аурора говорила на эту тему без всякого
стеснения:
- И всегда с той поры, доложу я вам, мне приходится держать моего Ави
подальше от кухни, потому что стоит ему учуять этот запах специй, когда их
мелют, - ну, милые, он землю тогда начинает рыть копытом. А что до меня - я
моюсь-размываюсь, душусь и притираюсь, лишь потому, мои друзья, свежа и всем
приятна я.
Отец, отец, ну почему ты ей разрешал так с тобой обращаться, почему ты
позволил ей сделать тебя вечной мишенью для насмешек? Почему мы - все
остальные - позволили ей это в отношении нас? Неужели ты все еще так сильно
ее любил? Было ли любовью то, что мы к ней чувствовали тогда, или же просто
давним ее превосходством над нами, которое мы, безропотно мирясь со своим
порабощением, безропотно принимали за любовь?
x x x
- С этого дня я всегда буду о тебе заботиться, - сказал мой отец моей
матери после первой их близости. Но она ответила, что уже становится
художницей и поэтому о самом важном в себе способна позаботиться сама.
- Тогда, - сказал Авраам смиренно, - я позабочусь о менее важном, о той
части, которая нуждается в еде, отдыхе и удовольствии.
x x x
Люди в конических китайских шляпах медленно плыли на плоскодонках через
темнеющую лагуну. Красно-желтые паромы в последний раз за день неторопливо
перемещались между островами. Кончила работать землечерпалка, и без ее
бум-яка-яка-яка-бум над гаванью повисла тишина. Покачивались стоящие на
якоре яхты, и суденышки с парусами, сшитыми из лоскутов кожи, направлялись
домой, в деревню Вайпин; кое-где виднелись буксиры, гребные и моторные
лодки. Авраам Зогойби, оставив позади призрак матери, пляшущей на крыше в
еврейском квартале, шел в церковь св. Франциска на свидание с любимой. На
берегу были развешаны на ночь сети рыбаков-китайцев. Кочин, думалось ему,
город сетей, и я тоже попал в сеть, словно какая-нибудь рыба. В угасающем
свете призрачно парили двухтрубные пароходы, торговое судно "Марко Поло" и
британская канонерка. Все как обычно, удивлялся Авраам. Как это мир
ухитряется сохранять иллюзию постоянства, когда в действительности все стало
иным, все необратимо переменилось силою любви?
Может быть, размышлял он, дело в том, что нам вообще трудно принять
непривычное, иное. Если не лгать самим себе, то человек, одержимый любовью,
заставляет нас вздрагивать; он подобен лунатику, разговаривающему с незримым
собеседником в пустом дверном проеме, или смотрящей на море сумасшедшей
женщине с огромным мотком бечевки на коленях; мы бросаем на них взгляд и
проходим мимо. И сослуживец, о чьих необычных сексуальных склонностях мы
случайно узнаем, и ребенок, раз за разом повторяющий бессмысленное для нас
сочетание звуков, и увиденная в освещенном окне красивая женщина,
позволяющая собачке лизать свою обнаженную грудь; ох, и блестящий ученый,
который на вечеринке забивается в укромный угол, чешет там задницу и затем
тщательно обследует свои пальцы, и одноногий пловец, и... Авраам остановился
и покраснел. Куда увели его мысли! До нынешнего утра он был самым методичным
и аккуратным из людей, живущим лишь бухгалтерскими книгами и колонками цифр,
а теперь, Ави, только послушай сам, что ты мелешь, что за немыслимый вздор
ты несешь, а ну прибавь шагу, не то дама явится в церковь раньше тебя, и
помни, что отныне всю жизнь тебе придется лезть из кожи вон, только бы не
заставить ждать свою благоверную...
...Пятнадцать лет! Ничего, ничего. В наших краях это не такой уж юный
возраст.
x x x
А в церкви св. Франциска: кто это там тихонько постанывает? Кто этот
рыжеволосый бледный коротышка, яростно скребущий ногтями кисти рук с тыльной
стороны? Кто сей кривозубый херувим, у которого по брючине стекает пот?
Священник, господа. А кого вы предполагали увидеть в этих стенах, если не
смирного пса в воротнике ошейником? Нашего зовут Оливер д'Эт, это молодой
кобелек прекрасной англиканской породы, не так давно с парохода и страдающий
в индийском климате фотофобией.
Он прятался от лучей солнца, как от чужих злобных собак, но они все
равно до него добирались, вынюхивали его, в какую конуру он ни заползал в
поисках тени. Огненные псы тропиков норовили застать его врасплох, они
налетали стаей и вылизывали его с ног до головы, как он ни молил о пощаде; и
мигом кожа сплошь покрывалась мелкими, словно в шампанском, аллергическими
пузырьками, и, как шелудивая шавка, он начинал скрестись, не в силах
сдержаться. Воистину он был затравлен неимоверным полыханием дней. Ночами
ему снились облака, все нежные оттенки серого в низеньком уютном небе
дальней родины; а помимо облаков - потому что, хоть солнце и заходило,
тропический жар продолжал терзать его чресла - помимо них еще девушки.
Точнее, одна высокая девушка, которая приходила в церковь св. Франциска в
красной бархатной юбке до пят и наброшенной на голову совершенно
неангликанской белой кружевной мантилье, девушка, из-за которой одинокий
молодой пастор исходил потом, уподобляясь прохудившемуся водяному баку,
из-за которой его лицо приобретало в высшей степени церковный пурпурный
оттенок.
x x x
Она приходила раз или два в неделю посидеть у пустой гробницы Васко да
Гамы. Стоило ей впервые горделиво пройти мимо д'Эта, подобно императрице или
великой трагической актрисе, как он был сражен. Он еще не видел ее лица, а
его собственное лицо уже изрядно налилось пурпуром. Потом она к нему
повернулась, и он словно утонул в солнечном сиянии. Мигом на него напал зуд,
и он залился потом; шея и кисти рук горели, несмотря на взмахи подвешенных к
потолку больших опахал, медленно реявших наподобие женских волос. Чем ближе
подходила Аурора, тем хуже ему становилось: жестокая аллергия желания.
- Вы похожи, - сказала она сладким голосом, - на красное ракообразное.
И еще на блошиный стадион после того, как все блохи разбежались. А воды-то,
воды! Стоит ли завидовать бомбейцам с их фонтаном Флоры, когда в наших
владениях есть вы, ваше преподобие?
Воистину она им завладела. Целиком и полностью. С того самого дня муки
аллергии стали для него пустяком в сравнении с муками невыразимой,
невозможной любви. Он отдавал себя презрению Ауроры, упивался им, ибо это
было все, что он мог от нее получить. Но мало-помалу в нем совершалась
перемена. Донельзя скованный, водянистый, косноязычный, посмешище даже в
своей среде, настоящий английский школьник, над чьей бессловесностью
постоянно трунила Эмили Элфинстоун, вдова торговца кокосовым волокном,
которая по четвергам кормила его бифштексом и пудингом с почками,
рассчитывая (пока что тщетно) на нечто в ответ, - он превращался, внешне
оставаясь, каким был, в совершенно иное существо; его страсть, медленно
темнея, становилась ненавистью.
Может быть, он возненавидел ее из-за этой ее привязанности к пустой
гробнице португальского путешественника, из-за своего страха смерти, да и
как вообще она смела являться лишь для того, чтобы сидеть у гробницы Васко
да Гамы и вести с нею нежный разговор, как она смела, когда живые ловили
каждое ее движение и каждое слово, предпочесть мертвящую близость с ямой в
земле, откуда Васко перекочевал, пролежав всего четырнадцать лет, обратно, в
давно покинутый им Лиссабон? Один только раз имел д'Эт неосторожность
приблизиться к Ауроре и спросить - не нужна ли вам моя помощь, дочь моя, - и
в ответ она обрушила на него весь высокомерный гнев бесконечно богатых:
- Это наши семейные дела, нечего вам соваться!
Потом, смилостивившись, она объяснила ему, что пришла исповедаться, и
Оливера д'Эта потрясло это богохульство: испрашивать отпущения грехов у
пустой могилы.
- У нас здесь англиканская церковь, - промямлил он, и, услышав это, она
вскочила на ноги, выпрямилась во весь рост и ослепила его, восстающая из
красного бархата Венера, а затем обдала иссушающим жаром презрения.
- Скоро, - сказала она, - мы всех вас опрокинем в море вместе с вашей
церковью, которая оттого только у вас возникла, что один старый
король-пердила вздумал жениться на молоденькой.
Потом она спросила, как его величать. Услышав ответ, она захохотала и
хлопнула в ладоши.
- Нет, это уж слишком. Всеобщая Смерть, прошу любить и жаловать!***
После этого он не мог с ней больше разговаривать: она ударила по
больному месту. Индия лишала Оливера д'Эта всяческих сил; его сновидения
были то эротическими фантазиями о чаепитиях голышом со вдовой Элфинстоун на
лужайках, покрытых бурыми покалывающими циновками из кокосового волокна, то
мучительными кошмарами, когда он попадал в такое место, где его неизменно
лупили, как мула, как пыльный ковер; а также пинали ногами. Мужчины в
головных уборах, плоских сзади, так что они могли, если нужно, прижаться
спиной к стене и не позволить врагу заползти с тыла, в головных уборах,
сделанных из чего-то черного, твердого и блестящего, - эти мужчины
подстерегали его на каменистых горных тропах. Они били его, не говоря ни
слова. Сам он, напротив, громко вопил, отчего страдала его гордость. Стыдно
было так кричать, но он не мог удержаться. И при этом он знал в своих снах,
что злополучное место было и останется его домом; он снова и снова будет
идти по этой горной тропе.
После того, как он увидел в церкви Аурору, она стала появляться в этих
тяжких, напоенных болью сновидениях. Людские предпочтения непостижимы,
сказала она ему один раз, видя, как он тащится по тропе после особенно
жестоких побоев. Осуждала ли она его? Порой он думал, что она должна
презирать его за то, что он мирится с таким унижением. Но бывало, он замечал
в ее глазах, в гладких линиях рук, в птичьем повороте головы начатки
мудрости. Словно она говорила, что если людские предпочтения непостижимы, то
людей нельзя судить и нельзя презирать.
- С меня сдирают шкуру, - сказал он ей во сне. - В этом мое святое
призвание. Чтобы до конца стать человеком, надо лишиться кожи.
Проснувшись, он так и не смог решить, чем объясняется этот сон: то ли
его верой в единство всех человеческих рас, то ли аллергией, из-за которой
его кожа зудела и свербела; героическое видение это было или банальность.
Индия была неопределима. Она была обманом, иллюзией. Здесь, в кочинском
форте, англичане изо всех сил старались поддержать свой английский мираж,
здесь английские домики окружали английскую лужайку, здесь играли в гольф и
крикет, устраивали чаепития с танцами, здесь было отделение Ротари-клуба и
масонская ложа. Но д'Эт не мог не видеть здесь фальши, не мог не слышать
грубого притворства в речах торговцев кокосовым волокном, лгущих о своей
образованности, не мог не вздрагивать от движений в танце их, по правде
сказать, большей частью довольно неотесанных жен, не мог не замечать
кровососущих ящериц под английскими живыми изгородями или попугаев на ветвях
джакаранды, не слишком-то напоминающей растительный мир родины. А стоило ему
взглянуть на море, как иллюзия Англии вовсе исчезала; ибо гавань не
замаскируешь, и как бы англизирована ни была суша, вода твердила свое -могло
показаться, что Англию омывает чужое море. Чужое и неспокойное; Оливер д'Эт
знал достаточно, чтобы понимать, что граница между английскими анклавами и
окрестной чужеродностью стала проницаема, начала рассасываться. В свой срок
Индия их заполонит. Британцы, как напророчила Аурора, будут опрокинуты в
Индийский океан, который здешние на свой лад называют Аравийским морем.
И все же, считал он, нельзя опускать руки, надо поддерживать
преемственность. Путь бывает верный и неверный, есть Господень тракт и тропа
заблуждений. Хотя, конечно, это всего лишь метафоры, не стоит понимать их
слишком буквально, не стоит слишком громко славить рай и слишком многим
грешникам сулить муки ада. Он делал это добавление, пожалуй, даже яростно,
потому что Индия начала подтачивать его кротость; Индия, где Фома Неверный
учредил то, что можно назвать христианством сомнения, встретила англиканскую
церковь с ее мягкой рассудочностью облаками жаркого фимиама и всполохами
религиозного пыла... Он смотрел на стены церкви св. Франциска, где были
начертаны имена умерших молодых англичан, и ему становилось страшно.
Восемнадцатилетние девушки приезжали в надежде подцепить на крючок жениха и,
едва успев сойти на берег, ложились в инд
...Закладка в соц.сетях
