Жанр: Драма
Седьмая стража
...пучком; стебли
травы теперь поблекли и лишь у самого корня сохраняли зеленоватый оттенок.
Солнце садилось в густом дымном чаду; на горизонтах почти вкруговую начинали
проступать
тяжело набухавшие зарева; резче становились запахи гари, и смрад тронутых жарой
трупов полз по
земле.
Наморщив лоб, пытаясь сосредоточиться и удержать себя на месте, Вязелев с
трудом подавлял
нерассуждающее почти желание вскочить и броситься куда-то в поле, и бежать,
бежать, плутая, как
зверь, неизвестно куда, - только бы подальше от этого проклятого места... Если
бы рядом не было
беспомощного раненого, вернее, умирающего, он наверное так бы и сделал, - он
вцепился в
затвердевший от жары песок, помедлил. В глазах понемногу прояснялось, поморок
вроде бы стал
проходить. Теперь он с беспокойством думал о Гурьянове, - тот давно уже должен
был появиться.
Один, в сплошном безумии, он не справится с раненым капитаном, через переправу
ему не пробиться,
затопчут или сбросят в реку, да и до самой переправы в таком хаосе не добраться.
Обстрел продолжался
непрерывно и, казалось, еще усилился с наступлением сумерек, - головы поднять
было нельзя. Вот еще
один снаряд трескуче лопнул совсем близко, и Вязелев, страдальчески морщась,
выругался, - рядом
сухо шмякались осколки и комья земли. Затем он услышал: пошли танки. Они были
еще далеко, но гул
их моторов уже ясно выделялся из общего звучания боя, прорывался как бы из самой
земли. Сразу же в
воронку свалился и Гурьянов, - возбужденный, деятельный; увидев его, грязного,
невредимого,
Вязелев обрадовался.
- Наконец-то! - вырвалось у него, и он для облегчения выругался.
- Такой бардак! - сказал Гурьянов. - Самим надо выбираться... недалеко у
берега бревно есть,
приметил, выволок наполовину из воды... Как? - кивнул он в сторону раненого. -
Эй, дядя,
слышишь?
- Напоил его... чуть какой-то псих не схапал, топор в руки сует, переправу
чинить... видишь,
окончательно обессилел. Вот навязало его на нашу голову, - сказал Вязелев. - Как
же его до реки-то
тащить? Кто такой? Что-то глаза его в мозгу сверлят, похож на кого-то, черт
возьми! Близко же
совсем...
- Я тут дверцу от машины приволок, пусть еще чуть стемнеет. А то нас или
немцы, или свои
обязательно пришьют...
- Как-нибудь дотащим! - подумал вслух Вязелев.
Гурьянов промолчал, засопел, стал, неловко ерзая и перекидываясь с боку на
бок, искать что-то по
карманам. Нашарив пачку папирос, он ухитрился все-таки смастерить из размятых
папирос цигарку,
затянулся сам, дал Вязелеву.
- Нам еще везет до сих пор, - сказал Гурьянов, стараясь удерживать себя в
решительном, злом
настроении. - Мы до сих пор вместе и даже еще живы...
- Из-за него, - кивнул Вязелев на раненого капитана, но его товарищ опять
промолчал и, как
показалось, неодобрительно, - логика здесь была бессильна, хотя кто-то из них,
конечно же, был прав.
За последние два или три часа их давно бы разметало в разные стороны, - держал
их вместе
неизвестный раненый, его беспомощность, его едва теплившаяся жизнь, казалось, от
малейшего
дуновения готовая прерваться. И Смоленск, скорее всего, у немцев теперь...
Гурьянов поморщился, ему не хотелось думать об этом, он не герой и не нарком,
у них сейчас однаединственная
задача - перебраться на тот берег вместе с беспомощным капитаном,
хоть как-нибудь
пристроить его, а там дело покажет. Они уже дважды пробивались из глухого
окружения, пробьются и
на этот раз вопреки всему, - тугодум Вязелев, как всегда, конечно, прав - самое
главное, подальше от
начальнических глаз, от этого охваченного безумием человеческого стада, и
неважно, сколько потом
придется жить и как умереть, главная переправа выпала им сейчас.
- Пожалуй, пора, - вслух подумал он, приподнимаясь и оглядываясь вокруг.
- Была не была, - согласился и Вязелев. - Эй, дядя, очнись, - позвал он,
ощупывая в полумраке
заострившееся лицо раненого, и скорее почувствовал его остро блестящие,
совершенно ясные,
осмысленные глаза.
- Бросьте вы меня, ребята, - сказал внезапно раненый капитан отчетливым
шепотом и в горле у
него захрипело и забулькало, дальнейшие слова трудно было различить.
- Молчи, молчи! - зло оборвал Гурьянов. - Много ты понимаешь, а еще
капитан... Дурак, а не
капитан! Ну-ка, Жорка, давай бери его, выволакивай... давай впереди, ты
поухватистей, под плечи...
под плечи... терпи, дядя, терпи... все мы братцы-кролики под этим небом...
Стиснув зубы, раненый замолчал; темное поле под черным от дыма небом уродливо
и непрерывно
шевелилось, во всех концах беспорядочно стреляли, вспыхивали обнаженно яростные
шумы, опадали, с
новой силой возникали всплесками вновь, уже в совершенно ином месте.
Раненого капитана положили на ту самую дверцу от машины, которую приволок
Гурьянов, но
взяться за нее, поднять и нести оказалось не так-то просто; беспорядочно
посвистывали пули и по всему
видимому пространству, правда, теперь реже, рвались снаряды и мины. На югозападе
все шире
разрасталось багровое зарево; от него мрак вокруг сгущался до непроницаемой
чернильной черноты.
"Смоленск, - подумал Гурьянов, подвигаясь неловкими шажками, боком, по какой-то
лощине,
пригибая голову, да и весь сам стараясь сжаться, угнуться, стать вполовину
меньше. - Все таки стояли
насмерть, - ожесточенно, распаляя себя, думал он. - Каждая пядь оплачена кровью,
как же они
стояли! Стояли! Горели, но стояли! Доволочь бы этого капитана до того берега,
сунуть в медсанбат,
совсем была бы удача! Совсем хорошо! Стояли и стоим! Возьми, выкуси!"
По ложбинке они спустились в овражек, все больше углублявшийся к реке;
раненый в беспамятстве
стонал; мутное небо с черными разводами колыхалось, проваливалось; неотступный,
их то и дело
настигал гул самолетов; где-то, теперь уже не очень далеко, урчали танки.
У раненого, лежавшего на неудобной дверце, ноги свисали и мешали Гурьянову; с
того момента, как
его подняли и понесли, раненый больше не приходил в сознание, и действительность
прорывалась к
нему рваными кусками, - то к нему долетит тяжелое дыхание несущих его людей, то
мелькнет
заросшее густой щетиной лицо Гурьянова, то очередной всполох в небе рвано
высветит глинистый,
обезображенный еще весенним паводком склон оврага.
Стало совсем темно, многочисленные зарева лишь усиливали глубину полуночи;
бред у раненого
кончился, и он, всматриваясь в далекие и крупные звезды, излучавшие свой
загадочный и вечный зов,
неожиданно легко собрал и связал воедино прошедший день; он вспомнил, с каким
нетерпением
ожидал, вернутся за ним Вязелев с Гурьяновым или нет, а вот теперь никакого
страха больше не было.
Несмотря на притаившуюся, готовую в любое мгновение вспыхнуть боль, совершенно
разъединявшую
его с привычным миром, он чувствовал себя покойно и даже прочно; теперь весь
мир, со всем своим
прошлым и будущим переместился в него; он и мир, он и война, он и оставленный,
вновь распятый
Смоленск (города, как и люди, обретают во времени ярко выраженную судьбу!), он и
затаившаяся в нем
смерть, великая русская тайна, которая была больше смерти, - все слилось сейчас
в одно, в тайное и
глубокое ожидание завершения. Его сосредоточенный взгляд поймал глаза
оглянувшегося Вязелева и
словно потянул к себе.
- Ты... остановитесь, остановитесь... ребята! Опустите меня и больше никуда
не тащите... ну...
- Побудь с ним, я сейчас, - тотчас предложил Гурьянов. - Только дорогу
посмотрю...
- Ну, что, капитан, - грубовато-ласково спросил Вязелев, опускаясь рядом с
раненым и чувствуя
какое-то странное, непривычное ощущение бодрости. - Что ты хотел сказать,
капитан?
- Я же вас знаю, оба с Селезневки, - неожиданно услышал Вязелев. - С моим
Алешкой бегали...
И тут холод тронул сердце Вязелева, - все это взбесившееся, воющее и душное
пространство
распалось и во всем мире остались лишь одни налитые тьмой, притягивающие к себе
глаза раненого и
его обескровленное лицо, впавшие, заросшие светлой щетиной щеки. Вязелев
приподнялся на колени,
наклонился ближе к лицу раненого.
- Дядя Ваня... откуда же вы? Да вы уже лет десять как пропали... все вас
бросили ждать, и только
тетя Таня...
- Молчи, я все знаю, - оборвал его вязкий шепот раненого, и сухой блеск в его
глазах пропал. -
Я, Жора, из самого пекла... вот, не дотянул... сними с меня цепочку, с шеи...
Вот так... надень на
себя... Надень, надень... спасибо, это наше фамильное, родовое... передай Алешке
ровно через
двенадцать лет... слышишь, сегодня пятое августа... день в день двенадцать
лет... День в день...
- Да какой там Алешка, - невольно от странности происходящего запротестовал
Вязелев,
чувствуя, что у него ум за разум заходит и что его полностью и бесконтрольно
подчиняет могучая,
чужая воля. - Где он теперь, Алешка, его сразу в какое-то особое подразделение
зачислили. Потом, что
вы, дядя Ваня, - Алешка языки знал, где-нибудь в Генеральном штабе...
- Мое время кончилось, слушай. Я так прошу тебя сделать, Жора, в этой войне
тебе повезет, ты
отныне из особо отмеченных. - Кривя губы, раненый попытался улыбнуться, что еще
больше
обессилило Вязелева, и он едва удержался от готового вырваться непотребного
ругательства, - вслед за
тем его охватил обнимающий, мягкий покой.
- Ну, вот, - чуть погодя опять сказал раненый. - Вот и хорошо. Помни же,
ровно через
двенадцать лет, пятого августа, - Алешка сам к тебе придет... А сейчас, Жора,
забудь... все забудь,
весь наш разговор. Наклонись ближе, ближе... вот так...
И Вязелев, закрыв продолжавшие и ночью болеть от нестерпимого солнца, пыли и
дыма глаза,
ощутил у себя на лице ладонь раненого, опустившуюся затем к нему на потную
грудь, и на время, как
показалось Вязелеву, беспощадное небо еще более почернело, отодвинулось, и он на
какой-то момент
впал в забытье. Он не заметил возвращения Гурьянова, бросившегося на землю рядом
со злым,
перекошенным лицом. И тут раненый капитан опять отчетливо и ясно попросил больше
его не трогать и
оставить здесь, но его слова только вызвали у Гурьянова новый взрыв досады.
- Замолчи, капитан, к черту! К черту! Духотища-то какая, опупеть можно!
Пошли, из оврага
выберемся, полегче станет... А то вслепую куда-то прем, берег вот-вот уже должен
быть... Жорка,
давай его лучше на руки... к черту дверцу, все руки ободрал...
Выбравшись из оврага, они оказались в невысоком, изуродованном березнячке и
решили немного
перевести дух, но не успели опустить раненого на землю. Весь лесок шевелился и
куда-то двигался, -
они оказались в самой середине непрерывно ползущей массы солдат, мимо них,
набитые до предела
ранеными, во тьме, как призраки, проследовали несколько полуторок, - потянуло
запахом старых,
гнойных бинтов. Гурьянов бросился к одной из машин, пытаясь остановить ее,
вскочил на подножку.
- Стой! Стой! Притормози! - потребовал он, просовываясь в кабину и смутно
видя перед собой
зло оскалившееся лицо шофера и какую-то, от поясницы до глаз сплошь
забинтованную фигуру рядом с
водителем на сиденье. Шофер с остервенением выруливал по неровному полю, а
сверху из кузова кто-то
грубо рванул его за плечо.
- Некуда! Некуда! - высоко взвился женский голос. - Навалили! Один на одном!
Пошел, пошел,
Федя! - закричала сопровождающая раненых сестра, адресуясь к шоферу. - Гурьянов
рванул из
кобуры пистолет, сунул в заросший щетиной подбородок водителю.
- Стой, милок! - рявкнул он и вдохновенно соврал. - По приказанию генерала
Лукина! Взять
немедленно, один поместится! Герой, капитан!
Машина остановилась, шофер, издерганный мужик с озлобленными, затравленными
глазами,
поднял руку, отвел пистолет.
- Убери свою дуру, к черту...
Подхватив раненого под мышки, не обращая внимания на обмякшее тело, Вязелев
уже тащил его к
машине; мимо скрипели повозки, фыркали и хрипели замученные лошади; едко и пряно
пахло конским
потом; молчаливо и бесконечно шли солдаты, ползли орудия на конной тяге.
- Помоги! - крикнул Гурьянов медсестре, с бешено забившимся от невероятной
удачи сердцем. -
Ну, ну, ребятки, ребятки... подвинься, подвинься чуток, сюда вот... в угол, -
распоряжался он, не
выпуская из руки пистолета; перебросив ногу через борт, протиснув ее между
ранеными, он тотчас, с
помощью Вязелева, одним рывком втащил в машину и продолжавшего находиться в
беспамятстве
капитана, - машина рванулась с места, поползла дальше, переваливаясь по
неровному полю, -
Гурьянов плюхнулся худым задом на борт. С помощью медсестры, не обращая внимания
на ругань,
стоны и проклятия, он отодвинул чьи-то ноги в лубках, подтянул кого-то за плечи
ближе к кабине и,
наконец, кое-как пристроил своего подопечного в угол кузова; рядом закричали,
что кто-то умер и
мешает другим, но машина уже втянулась в общее непрерывное движение, в медленно
стремившийся к
переправе поток, и остановиться, чтобы освободиться от умершего, было
невозможно. Еще один стал
жаловаться, что с ним рядом тоже мертвяк, - давит и не дает дышать. Гурьянов,
двигаясь по самому
краю борта, рискуя в любой момент сорваться под колеса, подобрался к нужному
месту. Жаловавшийся
на тяжесть раненый не ошибся; навалившись живому на ноги и на живот, умерший уже
закоченел, серо
проступало его криво запрокинутое лицо, и Гурьянов, изловчившись, перевалил
негнущееся, длинное
тело умершего через борт; никто ничего не сказал. Машина попала в освещенную
полосу и шофер
прибавил скорость. Гурьянов добрался до второго умершего, подтащил его ближе к
борту и стал
примериваться, как освободиться и от этого мертвого тела, но кто-то, похожий на
большую
бесформенную куклу, весь до глаз перетянутый бинтами, зашевелился в середине
кузова.
- Стой! Стой! Взводный мой, Васька Петух... не смей, не дам, сволочь!
Слышишь, не смей... Что
ты их, как последнее дерьмо? Сволочь! Гад! Нацепил наган! Заскочил на ходу и тут
же распоряжаться!
У-у! - Тут последовала звериная матерщина, перешедшая в утробный, больной,
бессильный вой;
Гурьянов, отдыхая, уронив руки, слушал, затем сам вяло выругался.
- Ну и черт с вами! Везите хоть за Урал... мне что?
- А ты, Кирюхин, что тут за генерал? Заткнись! - грубо закричала медсестра. -
Гляди, вон
обезноженные ползут пешком, а ты мертвых будешь возить? А-а, прости Господи,
давай, давай его...
как тебя там, вываливай! - крикнула она Гурьянову. - Лучше двух живых возьмем,
глянь по
сторонам! Бог простит!
- Ладно, сестричка, - сказал Гурьянов. - Я к вам в грузчики не нанимался... Я
его понимаю,
товарища потерял. Слышишь, у капитана нашего ранение в грудь, осколочное, и
ребра посечены, крови
много потерял. Документы при нем, сестричка, а мне пора назад к ребятам, надо...
- Господи, - взмолилась медсестра. - Ты хоть до переправы побудь, с ними с
ума сойдешь, -
мертвых волокут от самого Смоленска!
Не обращая на ее слова внимания, Гурьянов стал торопливо пробираться к борту;
он несколько раз
протяжно прокричал в шевелящуюся, стонущую тьму, окликая Вязелева (по его
расчетам, они и
отъехали метров на сто), но ответа не получил. У Вязелева оставался его автомат,
добытый в
рукопашной с немцами. Машина резко остановилась, и месиво из раненых и мертвых в
кузове со
стоном, хрипами, проклятиями дернулось туда-обратно. Гурьянов, уцепившись за
борт, и сам с трудом,
едва-едва устоял на ногах и не повалился на раненых; от близкой реки тянуло
свежестью.
Переправа была недалеко, метрах в трехстах, здесь уже образовалась пробка.
Таившиеся днем по
близлежащим оврагам, по низинам и березнякам разрозненные остатки отходивших от
Смоленска
воинских частей, ополченцы, обозы с ранеными, просто беженцы, и еще неисчислимое
множество
людей самых разных категорий, жаждущих только одного - поскорее прорваться за
Днепр, в
безопасное, казалось им, место, - все это с наступлением ночи прихлынуло к
переправе и теперь
неудержимо давило на жиденький заслон, регулирующий движение и пропускающий к
наплавному
мосту, несколько раз уже разрываемому в течение прошедшего дня немецкими бомбами
и снарядами.
Теперь как раз саперы закончили чинить настил и мало-помалу через реку уже
налаживалось движение,
но отступающие войска прибывали и прибывали, Очередь росла. Тут же стали
формировать особый
батальон для усиления обороны на правом берегу; переправу нужно было удержать во
что бы то ни
стало. Через заградительные цепи пропускали лишь раненых, артиллеристов при
орудиях, машины,
обозы; беженцев пока держали и обещали пропустить сразу после полуночи, но
женщин с детьми
выталкивали на переправу. Гурьянов тотчас невольно подчинился общему устремлению
выбраться за
Днепр; своего полка теперь не отыскать, думал он, Вязелев потерялся, неожиданно
свалившегося на них
раненого капитана удалось пристроить, и большего сделать сейчас было нельзя.
Глухой, непрерывный
шум висел над рекой, над переправой, над скоплениями солдат и беженцев, машин и
лошадей;
мелькнула мысль спрыгнуть с машины и вплавь перебраться на тот берег. Раненому
ничем больше не
помочь, в любом санбате сам он принесет больше пользы, - тут же Гурьянов с
досадой поморщился.
Обмануть себя при желании было легко, еще неизвестно, когда пустят машины с
ранеными через
переправу, и пустят ли вообще; с минуты на минуту немцы могут начать обстрел, и
тогда все здесь
превратится в ад, люди и машины начнут расползаться и давить друг друга. По всем
правилам, нельзя
было допускать такое скопление перед самой переправой, - да ведь о каких
правилах можно сейчас
говорить? Да что же это такое? - думал Гурьянов с каким-то тупым отчаянием. -
Ну, ранен, ну
какой-то капитан... Что за сила держит его возле этого раненого? Их таких сейчас
видимо-невидимо
кругом...
- Сестра, сестра, - негромко позвал Гурьянов, стыдясь своих мыслей и страдая.
- Слышишь, мой
там как?
- Вроде живой пока, - не сразу отозвалась пожилая медсестра, успевшая
задремать, пока машина
стояла. - Господи, поскорей бы пустили... неужто раненых нельзя пустить?
Ее жалоба осталась без ответа; тут же рядом через реку переправлялся, судя по
всему, отряд
ополченцев; они раздобыли где-то несколько бревен, соорудили плот, сложили на
него оружие и одежду
и все пытались устроить на него какого-то Никиту.
- Утону, братцы, утону! - отбиваясь, вопил Никита густым басом. - Воды до
смерти боюсь, за
сорок лет к речке не подходил! Братцы, помилуйте! Братцы, цыганка нагадала -
утонуть мне
безвинному!
- Косолапое! - потерял терпение кто-то, очевидно, командир. - Курва! Лезь на
плот, пристрелю
к... матери! Без цыганки! А ну... у-у, туша, весь плот осел, давай, давай,
ребята, держитесь вместе,
останемся с голой задницей! Ну...
Каким-то непонятным образом из шевелящейся и стонущей ночной тьмы к машине с
ранеными
почти вплотную прибилась еще одна полуторка и борт о борт остановилась. Гурьянов
присмотрелся и
охнул; весь кузов был заполнен сидевшими, тесно прижавшись друг к другу, совсем
маленькими
детьми; неприятный холодок у сердца усилился. Машина с детьми поползла вперед к
переправе, за нею,
совершенно вплотную, тронулись машины с ранеными, одна, другая, третья; именно в
тот момент, когда
машина с детьми уже втискивалась на зыбкий, хлюпающий помост, Гурьянов, как
бывает иногда у
сильных, умеющих до конца сдерживать себя людей, кожей почувствовал перемену.
Как по мановению
всесильной руки, все словно вздрогнуло, и земля, и небо, и река, и ее берега,
усеянные войсками,
машинами, орудиями, ранеными; в небе, чуть выше по течению, вспыхнуло несколько
осветительных
ракет, и мертвенно-бледный свет залил оцепеневшую переправу, - на какие-то доли
секунды движение
оборвалось и замерло.
В следующую минуту машина с детьми уже ползла, подгребая под себя хлюпающий
настил; с
каким-то холодным, пристальным любопытством взгляд Гурьянова в один момент
охватил и вобрал в
себя невероятную, фантастическую картину уродливого скопления людей, припавших к
земле, - стала
отчетливо видна и рябящая поверхность реки от множества перебирающихся через нее
вплавь.
Движимый чувством надвигающейся опасности, Гурьянов выпрыгнул из машины,
метнулся вперед и
одним прыжком оказался рядом с медсестрой и раненым капитаном, - он уже
примеривался
подхватить его и выволочь из машины.
- Стой! Очумел? - остановила его медсестра, и он, давший ей ранее из-за
хриплого, неприятного
голоса лет сорок, увидел ее испуганное, почти детское лицо с белесыми замершими
глазами и пухлым
большим ртом.
- Давай! давай! давай! Мать... мать... мать! - надрывался регулировщик у
самого въезда на
переправу и отчаянно крутил рукой; машина, взревев, рванулась и, оказавшись на
настиле, поползла
дальше. "Ну, как мотор заглохнет?" - в каком-то тупом равнодушии подумал
Гурьянов, видя, что на
настил вслед за ними уже выбирается еще одна очередная машина с ранеными, и тут
весь правый берег
пришел в беспорядочное движение...
Неровная, густая цепь солдат, невесть откуда возникшая, разворачиваясь,
двигалась от переправы
дальше и дальше в темноту; слышались резкие, частые и беспорядочные команды,
толпы метались по
берегу, и люди горохом сыпались в воду. Между тем, в кажущемся абсолютном хаосе,
от переправы
разворачивалась и уходила во тьму ночи еще одна цепь; стали густо и часто
постреливать
прикрывающие переправу пушки. И сразу же распространилось и проникло все
пространство и на самой
переправе, и вокруг нее слово, вызвавшее у одних полнейшее безразличие, у других
густую и жаркую
сердечную дрожь, а у третьих застилающий рассудок панический, ни с чем не
сравнимый страх.
- Танки! Танки! Прорвались! - прошелестело как леденящее легкое дуновение и
над переправой,
и над всем вокруг нее; догоравшие ракеты в трепещущем небе сменились новыми, -
берег и река все
гуще обрастали надвигающейся щетиной взрывов.
- А-а-а! - взметнулся над берегом реки густой человеческий рев, и
спрессованная людская масса
стала мгновенно расползаться по правому, утыканному щетинистыми взрывами берегу,
обваливаться в
реку; настил переправы задергался и заходил ходуном, раненые с тихим воем
полезли на борта машины.
Медсестра, плача, колотила их по рукам откуда-то взявшейся у нее сумкой из-под
противогаза,
старалась загнать обезумевших людей обратно; все же трем или четырем удалось
вывалиться за борт
под колеса и в воду. "Мотор бы не заглох! - с суеверной дрожью стал молить когото
Гурьянов. -
Прямое попадание... лишь бы".
- Помоги, ты! - закричала ему медсестра, остервенело отдирая от борта
задеревеневшие в
последней хватке чьи-то руки; Гурьянов, безотчетно подчиняясь ее голосу, схватил
раненого за костляво
напрягшиеся плечи и одним усилием опрокинул его в кузов на место; тот коротко
взвыл от боли и,
захлебнувшись, затих.
В последние дни Гурьянову не раз приходилось сталкиваться с такими вот
безотчетными
приступами страха, когда человек забывает все на свете, стремится куда-то бежать
и укрыться, и сам он
сейчас ощутил в себе вот такое же непреодолимое желание выпрыгнуть через борт
куда угодно - под
колеса, в воду. Помедлив, Гурьянов заставил себя пригнуться и, заглянув в лицо
раненого капитана,
увидел открытые, блестящие и глубокие глаза, живые, умные, совершенно
независимые ни от чего
вокруг происходящего, - это его поразило и отрезвило окончательно.
- Танки прорвались? - скорее угадал, чем услышал он, и кивнул в ответ, и стал
туже перетягивать
каким-то рваным лоскутом, неизвестно как очутившимся у него в руках, плечо и
грудь капитана, прямо
поверх повязки, на которой проступила свежая кровь. И опять встретил все тот же
проникающий взгляд.
- Что? Уходить? - понял он наконец требование капитана. - Пошел ты! Лежи!
Возмущенно тряся головой, хотел добавить еще кое-что, тут же спохватился,
быстро приподнял
раненого, закончил перевязку и, уже совершенно успокоенный, с благодарностью
похлопал его по руке.
- Ну, нет... кол им в горло! - сказал Гурьянов, хотя капитан и не мог слышать
его из-за
обвального грохота, свиста, воя, криков, слившихся в один невообразимый шквал. -
Мы еще поживем!
Он наклонился к раненому, отыскивая его опять уже налитые мутной болью глаза,
стремясь снова и
снова удостовериться, что они еще живы, эти глаза, и что машина поэтому еще
движется и даже
проползла уже больше половины пути до спасительного берега; и капитан
почувствовал его взгляд,
моргнул, губы у него шевельнулись. "Ну и крепкий мужик! - отметил Гурьянов с
некоторой долей
надежды. - Я бы давно лапти откинул". Придерживаясь за кабину, он заставил себя
привстать и сразу
же увидел в неровной, раздираемой всполохами тьме правобережья уродливые,
исчезающие и снова
вырываемые из дымной тьмы вспышками света коробки немецких танков, - их было
штук восемь.
Оседлав пригорок метрах в трехстах от берега, они почти прямой наводкой били по
переправе, -
пригорок часто мерцал вспышками выстрелов. В то же время Гурьянов сразу понял,
что и на пригорке
что-то происходит, танки на глазах стали перемещаться, пятиться назад, опять
появлялись и рвались
вперед; сверкнул какой-то особо ослепительный взрыв, и тотчас, выделяясь из
общего рева, гулко
отдался по всей земле, и даже в реке громыхнуло; из одного танка густо повалил
багровый дым, и над
ним сразу же заплясали тусклые, в черных потоках смрада, языки пламени. "Ага! -
сказал Гурьянов с
усталым, почти равнодушным удовлетворением. - Ага!" Он хотел подбодрить своего
раненого
капитана, но успел лишь осесть рядом с ним и крепко за него схватиться. Режущий
взрыв подбросил
машину, и она, на мгновение как бы замерев, вновь сильно дернулась, и, вначале
медленно, затем все
быстрее, проседая одним бортом, стала заваливаться; завыли, поползли,
посыпались, цепляясь друг за
друга, раненые. Гурьянов успел схватить капитана под мышки и, не обращая
внимания на него, рванул
вверх, приподнял, изо всех сил оттолкнулся ногами и плюхнулся вместе с раненым в
реку, - вода
тотчас накрыла их. Судорожно, безостановочно работая одной рукой, Гурьянов стал
отгребать в
сторону. Он услышал сверху глухой удар, - в голове вертелась одна мысль:
придавит машиной или нет.
Капитан больше не шевелился, и Гурьянов, задыхаясь, стал выгребать вверх,
глотнул воздуха. Течение,
хоть и слабое, едва ощутимое, успело уже отнести их от переправы, р
...Закладка в соц.сетях
