Жанр: Драма
Седьмая стража
..., зачем же искать? Это же ее площадь. Если, конечно, ты и наша милая
домоправительница не
против.
- Я? Просто не смела предложить, последнее время с тобой и без того нелегко.
- В ее голосе
послышалось напряжение. - Хорошо, а что подумает Алеша? Он иногда пугает меня...
- Он умный человек, он-то как раз поймет, - постарался успокоить жену
Одинцов. - Не он
первый, не он последний. Натура явно творческая, со склонностью к интенсивной
духовной жизни, с
уверенностью в своем особом слове... Такие легко соглашаются, если все мешающее
в их жизни берут
на себя другие. А тут еще молодость, разгоряченность... пусть их... Нашего
будущего зятя лучше всего
не отпускать слишком далеко, короткий поводок, - оно и поспокойнее будет.
Слишком уж пока горяч.
Вера Васильевна, хорошо знавшая характер мужа, внимательно выслушала его, но
почему-то не
обратила внимания на последние слова, хотя, пожалуй, именно в них и заключался
особый смысл,
именно они и определяли принятое Одинцовым решение; это и послужило в дальнейшем
причиной
множества тревог и сомнений для Веры Васильевны; умная, податливая и быстро
уступавшая женщина,
она не смогла чему-либо помешать; к тому же все самое больное от нее скрывалось
и мужем, и его
сестрой, и даже Степановной, и она совсем по-детски обижалась и расстраивалась.
Первые годы после свадьбы Зои с Меньшениным прошли удивительно спокойно и
даже как-то
празднично, в семью Одинцовых вошел новый человек, и в привычное, размеренно
тусклое течение
времени внес нечто свое, от него распространялась бодрая энергия; его тотчас как
своего и как-то очень
уж избирательно полюбила Степановна и всегда находила повод подать ему завтрак
или кофе в первую
очередь; своенравная стареющая домоправительница, как величал ее сам хозяин,
думала, что видит
Одинцова насквозь, что он только и ждет момента, чтобы выставить молодоженов из
дома, и тем с
большим душевным расположением к Меньшенину продолжала вытворять свое. Тихо и
незаметно
привязалась к зятю и Вера Васильевна и, забываясь, вернее, не учитывая сложности
переживаний мужа,
и кстати, и некстати распространялась об уме и талантах зятя, говорила о его
нежном и бережном
отношении к молодой жене, о своей радости, о возникновении у нее подлинно
материнского к молодому
человеку чувства. С пониманием поглядывая, Одинцов, гася в глазах иронию,
благоразумно
отмалчивался, а по вечерам играл с зятем в шахматы и, как правило, проигрывая,
начинал с досадой
вспоминать старые пословицы, вроде таких: нет в доме черта - прими зятя, или же
- что ни в
сыворотке сметаны, ни в зяте племени... Меньшенин громко, не сдерживаясь,
хохотал и следующим
ходом ставил мат, и это занятие даже приобрело для Одинцова какой-то
притягательно болезненный
привкус.
Прошло еще одно лето, промелькнула и осень, и вот уже густой белый снег
засыпал Москву; он
тотчас был растоптан людьми и машинами, счищен с тротуаров, собран в большие
грязные кучи и
вывезен за город на свалку. Не успели справиться с первыми заносами, вновь
поднялась метель, и опять
на улицы набило много снега; вечером в уютной и теплой профессорской гостиной
Одинцов и
Меньшенин после ужина сели за шахматный столик. Больше молчали, Одинцов,
недовольно выпячивая
нижнюю губу, очень подолгу думал над каждым очередным ходом, иногда вскидывая
глаза, словно к
чему присматриваясь, - играя, он почти никогда не смотрел на зятя, а всегда
куда-то мимо. И вот,
после очередного умственного усилия, ему показалось, что если он двинет одну из
своих пешек в
нужном направлении и ситуация на доске изменится в его пользу, то и в жизни
наступит перелом к
лучшему; он поджал нижнюю губу и двинул пешку; блеснув синеватыми белками глаз,
зять в ответ
парадоксально неожиданным ходом коня тотчас все и разрушил, и, сколько потом
Одинцов ни старался,
выхода так и не нашлось. Скрывая невольную обиду, он, улыбаясь, холодно устремил
взгляд куда-то в
переносье своего противника.
- Не любите вы проигрывать, молодой человек, - вздохнул он, смешивая фигуры.
- Еще? - спросил Меньшенин и, услышав отказ, равнодушно пожал плечами. - Не
встречал в
жизни любителей проигрывать, - заметил он как бы вскользь. - А по собственному
желанию тем
более...
- Опыт жизни ничем не заменишь, никакими книжными мудростями, - принял
скрытый вызов
Одинцов. - А знаете, Алексей, иногда очень выгодно самому проиграть... просто
необходимо!
Бывалые люди очень часто так и поступают. И взамен жалкого выигрыша приобретают
нечто
нетленное, во много раз дороже!
- Наука хороша, а совесть?
- Позвольте, позвольте - совесть? Как же страдает здесь совесть? Даже самая
обнаженная? Да и
что такое - совесть?
- Внутренняя убежденность человека никогда не поступаться истиной, - теперь
уже с явным
интересом ответил Меньшенин, чувствуя, что вот-вот будет обнаружен какой-то пока
тайный смысл
неожиданного поворота в разговоре.
- Истина, истина, - вяло шевельнул губами Одинцов. - Только вот кто бы мне,
опять-таки,
сказал, что же она такое - истина?
- Истина всегда конкретна...
- Конкретна... А скорее очень абстрактна. Вчера была истиной, а сегодня на
истину уже и не
похожа... бывает, что твоя самая выстраданная истина другому и близко в истину
не годится...
- Есть ценности, необходимые человечеству и, в общем-то, мало меняющиеся в
обозримом отрезке
времени. - По лицу Меньшенина пробежала быстрая, летучая улыбка. - Что, Вадим, -
продолжал он,
- вы сегодня мрачно настроены? С монографией не ладится?
Одинцов, не рассчитывающий на такое внимание, натянуто улыбнулся и сказал:
- Нет, нет, монография меня не беспокоит, материал вот никак не организуется,
слишком много...
обычный процесс...
В кабинет заглянула Степановна, спросила, не хотят ли мужчины чаю или кофе,
тут же
порекомендовала Меньшенину выпить горячего молока, с чем он незамедлительно и
согласился, и они
опять остались одни; Одинцов слегка прокашлялся.
"Сейчас он скажет о главном, о том, что носит в себе давно, - решил
Меньшенин. - Надо как-то
помочь ему окончательно освоиться в новых обстоятельствах".
Сгорая от любопытства, о чем могут говорить целый вечер два таких разных
человека, как ее хозяин
со своим зятем, Степановна, всем своим видом выражая неудовольствие, хотя сама
она и вызвалась на
это дело, принесла кофе и стакан молока; она все подозревала, что Одинцов какнибудь
потихоньку
обижает зятя (почему-то она взяла себе в голову, что Меньшенин безответный и
беспомощный человек),
и она добросовестно старалась ничего из происходящего в доме не упустить.
Поставив кофейник, чашки
и вазочку с сахаром, она явно не торопилась уходить, хотя Одинцов уже дважды
строго взглянул на нее.
- У нас серьезный разговор, - заметил наконец он, и Степановна, одарив его
холодным и даже
высокомерным кивком, удалилась, всей своей округлой спиной и даже затылком
выражая
незаслуженную обиду и недоумение; сдерживая усмешку, Меньшенин разлил кофе по
чашкам.
- Очень редкий тип женщины наша домоправительница, - сказал Одинцов,
растягивая губы в
скупой улыбке. - Ну, да Бог с ней... Она меня всегда почему-то недолюбливала, в
ее домашней
стратегии противовесом мне сначала была Вера, затем сестра, а вот теперь она
перенесла свою
привязанность на вас. Нелегкое испытание, смотрите.
- Ничего, - бодро отозвался Меньшенин, - выдержим...
- Я хотел спросить у вас, Алексей, кое о чем. - Одинцов придвинул к себе
чашку с кофе,
помедлил. - По поводу ваших новых идей и планов научной работы до меня доходят
очень
противоречивые слухи. Не могли бы вы сами познакомить меня... хотя бы с
основными положениями...
А то как-то даже неудобно, меня спрашивают, а я ничего не могу сказать. Кроме
того, вы член ученого
совета...
- Я и сам пока еще мало что могу понять, - прихлебывая кофе, ответил
Меньшенин, вскидывая
глаза на шурина, ощутившего в этот момент нечто вроде неожиданной слабости и
даже легкого
головокружения.
"Прежде всего имеем поклониться Триглаву, - начал как-то чуть-чуть нараспев
Меньшенин с
легкой усмешкой, но глаза у него разгорались и становились глубже и
пронзительнее, - а потому поем
ему вечную славу, хвалим Сварога, деда божия... Зачинателю всех родов; он вечный
родник, что течет
во времени из своего истока, который никогда и зимой не замерзает. Пьющие ту
живую воду,
"живихомся"... Пока не попадем до его райских лугов.
И богу Перуну, громовержцу, богу битвы и борения... который не перестает
вращать коло (круг)
жизни в Яви и который ведет нас стезей правды до брани и до великой тризны о
всех павших, что идут к
жизни вечной до полка Перунова...
И богу Свентовиду славу поем, он ведь бог Нави и Яви, а потому поем песни,
так как он есть свет,
через который мы видим мир и существует Явь. Он нас уберегает от Нави, ему хвалу
поем, пляшем и
взываем, богу нашему, который землю, солнце и звезды вершит... отречемся от злых
деяний наших и
течем к добру... ибо это великая тайна, Сварог - Перун есть, и Свентовид. Те два
естества отрождены
от Сварога и оба Белобог и Чернобог борются, Сварог же - держит, чтобы
Свентовиду не быть
поверженному... и тут ждет отрок, отверзающий те ворота, и вводящий в него, - то
прекрасный Ирий
(рай), и там река течет, которая отделяет Сварога от Яви, а Числобог учитывает
дни наши, говорит богу
свои числа, быть ли дню Сварогову или же быть ночи... Слава богу Перуну
огнекудру, который
стреляет на врагов и верного ведет по стезе, он есть честь и суд винам, так как
Золоторун милостив и
праведен есть". - Меньшенин замолчал, лицо у него стало еще строже, и он,
скрывая волнение,
небрежно допил остывший кофе и спросил:
- Вижу, я вас несколько озадачил?
- Честно признаться, я никогда не встречал подобного текста, - с легкой
завистью к молодости и
увлеченности зятя, подтвердил Одинцов. - Откуда?
- В том и корень! Трудно объяснить, еще труднее поверить. - Легким рывком
освободившись от
обволакивающего уюта низкого удобного кресла, Меньшенин прошелся по кабинету. -
Да, труднее
всего поверить... По утверждению моего знакомого, текст из древней языческой
славянской книги. -
Остановившись и представляя собеседнику возможность вдуматься и глубже осознать
важность
услышанного, он опять, посмотрел с легкой выжидающей усмешкой, но Одинцов, хотя
все сразу понял,
недоверчиво оттопырил нижнюю губу, что у него всегда указывало на интенсивную
работу мысли.
- Что же, новый, досель никому не известный источник? - спросил он, глядя
прямо в глаза зятю с
поощрительной недоверчивостью.
- Разве главное в этом? Источник! Источник! - не стал томить его Меньшенин, с
неприятной
чуткостью отмечая начало нового противоборства. - Пусть даже подобного
фантастического источника
пока - заметьте себе! - пока и не найдено... Что с того? Неизвестность-то
остается!
Улыбка погасла на лице Одинцова.
- Опять вас, Алексей, к пропасти влечет, - поморщился он, не скрывая
недовольства и
раздражения. - Характер у вас! Вы же знаете мою любознательность... Что же это
все-таки за
источник, и что он дает нового в сравнении с тем, что уже есть?
- Очень многое... Хотя бы прибавляет к истории славянства еще три-четыре
тысячи лет, дает
возможность восстановить историю именно племени русов, по крайней мере, с
середины первого
тысячелетия до нашей эры, дает им письменность намного раньше Кирилла и Мефодия
и дает
возможность проследить истоки знаменитого "Слова"...
- Блаженны страждущие! - почти театрально воскликнул Одинцов. - Ну, простите
великодушно,
это может быть всего лишь умной мистификацией!
- Все может быть, - спокойно согласился зять. - Мир полон случайностей. Даже
и в этом я вижу
глубокую закономерность. Неужели вы всерьез думаете, что "Слово", исполненное
величайшего
трагизма и поэтики, появилось на пустом месте? Под его вдохновенными строками -
тайна, ощущается
глубочайший культурный слой, нам неведомый, языческая эпоха в жизни
славянства... Кстати,
"Влесова книга" и посвящена истории народа русов. Чувствуете, Вадим, именно
русов! Полторы тысячи
лет до "Слова", до Олега, до варягов, а?. Государственные славянские образования
наряду с Римом, с
Грецией, с Византией - на месте нынешней, так называемой, просвещенной Европы, -
ее будущие
сверхчеловеки еще только рычали друг на друга, стоя на четвереньках!
- Ну, ну, ну, - попытался охладить его Одинцов. - Где, у кого находится
книга? Кто установил ее
подлинность?
- Не так скоро, Вадим, не так скоро, дорогой шурин. - Одинцов при этом
неожиданном
обращении коротко и быстро взглянул. - К подобному надобно привыкнуть, наедине с
собою
привыкнуть, это ведь больше чуда - неизвестная цивилизация в полторы тысячи лет!
Да еще свое,
славянское, - народ русов! Как, Вадим? Но и это еще не все...
- Я ведь стреляный воробей, ох, какой стреляный, - доверительно понизил голос
Одинцов. - Что
же, я в обморок стану падать? Мало ли каких подделок и сенсаций не бывает? - Он
оттопырил
нижнюю губу и почему-то стал сразу похож на добродушного глуховатого моржа. -
Прости меня Бог,
года два назад тоже разразилась сенсация, раскопали глиняные пластинки под
Калугой, а на них
неизвестные письмена, - такое поднялось! Нумеровать стали, расшифровывать,
некоторые, вроде вас,
Алексей, восторженные юноши, начали предрекать и даже открывать новую
цивилизацию. Глина
оказалась изъеденной какими-то насекомыми или бактериями, любителями симметрии.
И потом,
Алексей, зачем же так далеко? Как же, каждый свою Трою хочет раскопать, но ведь
от любой Трои, если
она была, остаются следы в языке, в летописях, в легендах, наконец, в земле. А
от вашей славянской
Трои еще ни одного самого глухого отзвука не пробилось...
- Ничего загадочного, прислушиваться не хотели, вот и не услышали, - тотчас
возразил
Меньшенин. - Все та же подлая западная теория о славянской, тем более русской
неполноценности...
Разговаривать с глухими бесполезно, а открывать прошлое иногда важнее бездумного
бега в будущее,
как у нас сейчас все марксисты предпочитают. У меня ведь никакой задней мысли,
вы-то, Вадим,
обязаны прозреть - праславянской письменности семь тысячелетий, по существу
именно она и
породила все остальные главные письменности в мире, в том числе и египетскую, и
шумерскую.
- Помилуй Бог, Алексей, до этого еще и наш академик Рыбаков не додумался, не
докопался! -
воскликнул Одинцов, внимательно и с видимым напряжением выслушав все до конца. -
Я тоже жизнь
посвятил отечественной истории, с норманнизмом чуть шею себе не сломал... да вы
хоть знакомы с
моей работой о Петре Великом? Как я еще жив остался после этого, сам не
понимаю... Молчите?
- Ну, ну, - проронил Меньшенин, равнодушно и рассеянно улыбнувшись при
последних словах
шурина, - он скорее всего и не слышал их; он жил сейчас в ином, напряженном и
горячем мире своего
воображения, и ему, в общем-то, было безразлично, что подумает шурин. Он лишь
мимолетно
подосадовал на свою несдержанность, - нельзя раскрывать свое самое сокровенное
ни перед кем,
такова его участь даже перед самыми близкими.
- Я вам вот что скажу, Алексей, - нарушил затянувшееся молчание Одинцов. -
Поступайте, как
знаете, только помните, вы мне не чужой человек. И не забывайте, ради Бога, в
какое время вы живете,
надо и своего не упустить, и под жернова не попасть. Перемелют - и никакого
следа не останется. Не
время сейчас с вашими загадками, поверьте мне. И в планах подобная тема не
стоит...
- Так надо вставить, покопаться интересно, - предложил Меньшенин. - Я бы
намертво
вработался, какая оттяжка для души... подождите, Вадим, зачем такое изумление?
Буду стремиться к
победе, но и от поражения не умру. Поражение для ученого всего лишь очередной
шаг к истине...
- Я не могу ничего обещать, - сказал Одинцов с отсутствующими глазами. -
Сейчас ничего
определенного нельзя сказать...
- Почему русский народ не имеет права на историю? - вздохнул Меньшенин. -
Хорошо, пусть
сам факт не подтвердится, обязательно ведь откроется по пути что-то новое,
вполне вероятно, очень
неожиданное и позитивное в истории славянства. Вот чего больше всего и страшатся
некоторые
деятели...
- Опять преувеличение с вашей стороны, - сказал Одинцов, уже несколько жалея,
что позволил
разговору зайти далеко. - В праве на историю никому не отказано, только истории
отдельно от
политических страстей и бурь никогда не существовало.
- Опять открытие! Вы это о чем-то совершенно другом, только не о науке. А
впрочем, о чем это мы
говорим? - удивился он. - Не лучше ли посплетничать о хлебе насущном? Вы ведь
хорошо должны
знать товарища Коротченко, что это за деятель? Кому он в самом деле служит?
- Что вы имеете в виду? - быстро спросил Одинцов, давно ждавший подобного
поворота в
разговоре.
- Ну, Богу или сатане кадит наш многоуважаемый профессор Климентий Яковлевич
Коротченко?
- Скорее всего, только себе, - сказал с легкой усмешкой Одинцов. - Хотя
поговорить об этом в
другой раз и стоит. Меня и самого давно интересует мой старый друг и доверенный
заместитель. Никак
не дается. Надо думать.
Заметно оживившись, он встал, слегка потянулся, сдвинул одну из полок на
стеллаже, сплошь
заставленном тяжелыми, темными от старости фолиантами, и из открывшейся ниши
достал бутылку
причудливой формы из толстого темного стекла, пузатую, с выдавленными прямо по
стеклу эмблемами
и печатями, и два темных серебряных с чеканкой кубка. - Об этом даже моя жена
ничего не знает! -
предупреждающе сказал Одинцов, поглядывая на дверь. - Коньяк божественный... за
наши замыслы,
- пусть они различны... Ну что ж, кабы, говорят, на голове капуста росла, так
был бы огород, а не
плешь...
Они чокнулись, отпили; очень выдержанный коньяк действительно хранил в себе
горечь и терпкость
жизни; Меньшенин погрел кубок в ладонях, допил, и Одинцов сразу налил еще, и
Меньшенин подумал,
что как-то нехорошо пить такой редкий коньяк без особой на то причины.
- Вот задача, - сказал он с чувством доверия к шурину. - Пригрела заветная
мысль, подумаю,
всякий раз тепло на душе. И на тебе - бросить самое дорогое и заниматься
галиматьей, лишь бы всем
было удобно...
- Зачем же бросать, - живо возразил Одинцов. - Занимайся потихоньку, копи,
складывай себе,
запас не помешает. Все в мире меняется. - Тут он сделал заметную паузу. -
Истинное не подлежит
девальвации. Придет и наше время, придет...
- А когда? - спросил, больше самого себя, Меньшенин, и его взгляд был
устремлен мимо, он не
видел собеседника, и тот вновь, вторично за этот вечер, ощутил странную,
глубокую тоску, - он словно
стоял у самого края жизни, и дальше было пусто, ни голоса, ни движения. Такого
пронзительного
чувства одиночества он никогда ранее не испытывал, его мозг, его душа
протестовали, и он, подчиняясь
чужой воле, чужой тоске, отыскивая хоть какую-нибудь опору, вжался в спинку
кресла и закрыл глаза.
И сразу же произнес: - Нет, нет, Вадим, вы меня не жалейте и себя тоже. Это
всего лишь искушение
дьяволом. Знание та же власть, это всегда тяжкая ноша, тот, кто ее ощутил, уже
никогда с ней не
расстанется.
- И вы не сомневались, не мучились? - тихо спросил Одинцов, вновь и вновь
проверяя себя.
- Почему же, - ответил Меньшенин, и глаза его потеплели и посветлели, и
хозяину вновь стало
неловко и неуютно. - Самое тяжкое - ждать. Хочешь не хочешь, а там все этот
червячок: когда же,
когда? А затем...
- И когда же? - неожиданно спросил хозяин, и их глаза встретились.
- Скоро, - ответил Меньшенин.
- Что же должен делать я?
- Ничему не удивляться. Даже самому невероятному, - сказал Меньшенин и взял
кубок. - В
путь, Вадим!
- В путь, Алеша, - отозвался хозяин, и сердце у него окончательно оборвалось
и покатилось. - За
тех, кто осилит и дойдет!
Они встали и подняли свои кубки, но почему-то медлили; оба ждали завершения.
И оба понимали,
что как бы ни была беспощадна истина, она должна быть явлена.
- Говорите, Алексей, - попросил хозяин, все с той же пустотой в груди, боясь
опустить глаза.
- Помните, Вадим, слова Христа апостолу Петру перед своей казнью? - спросил
Меньшенин. -
Да, именно это: не успеет еще петух пропеть, как ты трижды отречешься от меня. У
каждого
прозревшего свой крест.
- И неизвестно, у кого тягостнее, - подхватил Одинцов возбужденно.
Он словно в один момент помолодел, стряхнул с себя ненужную мелочную суету;
они продолжали
стоять и не замечали этого. И Меньшенин, отзываясь на упорное ожидание в глазах
посланного ему
судьбой соратника и родственника, теперь до конца связанного с ним одной тайной
и радостной
порукой, сказал:
- Знаете, Вадим, еще до войны, лет в пятнадцать, я стал мучиться тайной
женщины. Ну, вы
понимаете, что это бред, распаленное воображение женского тела, с которым не
знаешь, что делать. И
вот тогда мне стал назойливо сниться один и тот же сон - я видел себя совершенно
голым, на каком-то
пустынном морском берегу, в горячих песках и скалах... море сильно шумело...
всегда шумело... И
происходило это не теперь, а два-три тысячелетия назад - было совсем другое
небо, другое море,
другая полнота жизни. Иной состав всего - воздуха, морского ветра, во мне
просыпалось нечто
языческое, почти первобытное по яркости и свежести. А затем стремительная тень
закрывала небо, и на
меня проливался огненный дождь, сжигал тело, я исчезал, но это вызывало
величайшее наслаждение.
Знаешь, Вадим, я всякий раз просыпался с опытом какой-то еще одной прожитой
жизни. Мне было
трудно привыкать, мои сверстники становились рядом со мной просто младенцами,
руководимые лишь
животными инстинктами. Долго я ничего не понимал... хотя и сейчас не понимаю.
Одинцов застыл, в его глаза сейчас было трудно взглянуть, и Меньшенин
почувствовал сжавшееся
от мучительной радости сердце.
- На днях, позавчера, мой странный сон повторился, - тихо признался он. -
Через тысячи лет
какой-то таинственный, непреодолимый зов космоса ожил и зазвучал... близок
последний порог... А
вам, Вадим, будет трудно со мной последние дни... вам надо выдержать, я
постараюсь помочь... Мы не
имеем права рисковать.
- Мир и свет приходящему, - шевельнул пересохшими губами Одинцов. - Я уже не
думал
дождаться, Алеша.
8.
Близилась полночь, установилась чуткая тишина, Степановна давно уже спала,
уронив себе на грудь
недочитанный роман о самоотверженной и безответной любви; разошлись и мужчины,
пожав друг другу
руки. Меньшенин тихонько приоткрыл дверь в свою комнату, и на него хлынул запах
привычного уюта.
Слабо светилось сквозь занавески большое арочного типа окно; раздевшись, он
осторожно, стараясь не
потревожить жену, лег. И тотчас почувствовал у себя на груди теплую беспокойную
руку.
- Не спишь?
- Ждала, ждала, - шепотом отозвалась она, придвигаясь ближе и мягко дыша ему
в щеку. - Так
долго... А я лежу, какие-то мысли, мысли... еле выдержала, хотела уже идти
разыскивать...
- У нас наконец-то случился необходимый разговор, - сказал Меньшенин. - И
Вадим впервые
приоткрылся...
- Успел что-нибудь рассмотреть? - с некоторой иронией поинтересовалась она. -
Очень
интересно?
- Не торопись с выводами, - полусерьезно, полунасмешливо предостерег
Меньшенин.
- Брат человек очень непростой, - вздохнула Зоя и тихо засмеялась. - Вот
только нельзя ли
обойтись без разговоров о нем еще и по ночам?
- Согласен, такое никуда не годится, - отозвался он, целуя ее в плечи и
грудь, и она потянулась
ему навстречу. Затем они лежали рядом, и он боялся отпустить ее и прижимал ее
голову к своему плечу;
он опять, в который уже раз, испытывал тягостное, двойственное чувство и
обретения, и близившейся
утраты; он даже затаил дыхание.
- О чем ты думаешь? - помедлив, спросила она, близко наклоняясь над его
лицом; он увидел
смутные, расплывчатые в полумраке комнаты ее шевелящиеся губы, большие темные
впадины глаз, с
пропадающим в черноте блеском.
- Время шуршит, словно вода... а вот теперь остановилось, слышишь?
- Господи, помоги нам обрести себя и друг друга, - еле слышно попросила она,
и он ощутил, как
все ее тело вздрогнуло.
- Теперь и я ничего не слышу, - сказал Меньшенин также шепотом, прижал ее
голову к себе,
поцеловал, отпустил. - Я поглупел, встретив тебя... Боюсь, кончится все,
растает... мираж... И ты, и
все, что с тобой связано... Знаешь, такого со мной не случалось даже там, где
умирали рядом самые
дорогие люди. Ты прости, сейчас вот тоже что-то такое померещилось, - я держу
тебя, крепко держу, а
ты все равно уплываешь...
- Ты невозможный фантазер, тонешь в собственной душе, в своем самом большом
богатстве, -
сказала она, счастливая его любовью и близостью, своей молодостью, тем, что они
встретились и теперь
всегда рядом, и счастья им хватит надолго, быть может, до самого конца. - Ты на
меня все равно не
оглядывайся, - сказала она с решимостью и угрозой в голосе, заставившей опять
забиться его сердце.
- Не думай, что я всего лишь хилая профессорская сестрица... Я давно стала
женщиной, увидела тебя,
и сразу же стала. А женщины беспощадны, - они тверже мужчин, видят дальше... Ты
делай свое... я
бесконечно благодарна судьбе и за нашу встречу в таком большом, неоглядном мире,
могли бы и
разминуться...
- Нет, не могли, - с завидной убежденностью отозвался он, и Зоя, в порыве
какого-то нового
вдохновения, стала целовать его лицо, губы, глаза, затем затихла, поворочалась,
устраиваясь удобнее, и
пристально, не мигая, стала смотреть перед собой в сиреневую мглу.
- Алеша, - сказала она, - у нас будет ребенок. Награда за все наши трудные и
радостные годы, за
нашу встречу... я очень счастлива, Алеша...
- Ребенок? - переспросил он. - Ты уверена?
- Поцелуй меня...
Он помедлил и поцеловал ее осторожно и легко; ее слова застали его врасплох и
что-то уже опять
изменили в их отношениях; он, прижимая ее голову к своему плечу, некоторое время
думал о новых
предстоящих изменениях в жизни, затем поворочался и заснул, хотя ему вначале и
казалось, что он
должен теперь как-то иначе и строже пересмотреть все свои планы; через несколько
дней он уже совсем
об этом не думал; беременность жены становилась повседневной и необходимой
жизнью, - правда, его
обращение с женой стало теперь еще бережнее,
...Закладка в соц.сетях
