Жанр: Драма
Седьмая стража
... Вначале, увидев перед собой
невыразительное,
незапоминающееся лицо человека, произнесшее его имя, профессор возмутился, и ему
тотчас был явлен
некий таинственный знак и сказано всего два слова, после чего он, несмотря на
свою всегдашнюю
самоуверенность, заметно постарел и, поджавшись, покорно сел в машину, а минут
через сорок оказался
на одной из дач, затерявшихся в подмосковной глуши, одной из тех, где подчас
творятся дела поважнее,
чем на Старой площади или даже в Кремле, и мгновенно решаются вопросы, годами
киснувшие в какойнибудь
самой высокой международной инстанции или безрезультатно прожовывающиеся
на
многочисленных встречах глав государств и правительств в течение десятилетий.
Профессор сидел в большой, сумрачной комнате, обставленной мягкой, темной и
удобной мебелью,
в просторные окна гляделись вековые сосны - глухой лес укрывал двухэтажное
строение из массивных
лиственничных бревен. Он ни о чем не хотел думать, ничего не предполагал, - он
лишь старался
подготовиться к предстоящему, предельно собраться и любую неожиданность
встретить во всеоружии
опыта; его неразлучный портфель мягко и непреклонно ему посоветовали оставить в
прихожей, и теперь
ему все время чего-то словно недоставало.
В большой комнате, отделанной мореным дубом, веяло прохладой и хорошо
дышалось, под
потолком, усиливая впечатление прочности, почти монументальности,
роскошествовала старинная
бронзовая люстра о шести рожках, изображавших прихотливо изогнутые ветви все
того же дуба в
редких разлапистых листьях; профессор, сразу уловивший ее скрытый магический
смысл, не успел
более точно определиться. Он ощутил на себе долгий пристальный взгляд; он не
понял, каким образом в
комнате появился кто-то еще, и подумал о потаенной двери в панелях. Можно было
встать и
почтительно поклониться, а можно было сделать вид, что он ничего не замечает, и
Климентий
Яковлевич выбрал второе, хотя в затылке у него появилось неприятное ощущение
легкой изморози -
неслышный ветерок шевельнул остатки вроде бы вновь отросших волос. И, еще не
видя вошедшего,
профессор узнал его, и тогда чуть ли не священный восторг охватил его, в груди
приятно отпустило и
потеплело, и ликующе бухнула мысль: "Вот оно, вот! Звездный миг, ради него я и
явился на этот свет,
терпел, страдал, унижался, я ведь и думать себе запретил, сколько раз
прикидывался в этом свинцовом
аду идиотом, а как завершается! Нет, нет, не завершается, начинается! Ах, эта
звездная дорога
могущества! Эти безмозглые, орущие толпы, навоз для грядущего величия подлинных
героев! Сам, в
миру, хе-хе, некто Сусляков Николай Александрович, на самом же деле... хе-хе..."
Пугаясь преступной в данном положении вольности мысли, решительно оборвав
себя, хотя его и
сжигала внутренняя буря предчувствия самых фантастических перемен в своей
судьбе, профессор
закаменел, в лице у него ничего не дрогнуло, - это входило в ритуал встреч
такого высокого ранга. А
дальше для неосведомленного человека произошло нечто совсем уж непонятное и
таинственное.
Вошедший, невысокий приземистый человек, с тяжелой бульдожьей челюстью, с
непомерно высоким,
неестественно выступающим вперед лбом, скалой нависающим над остальным лицом, в
котором
небольшие приплюснутые глаза чуть-чуть угадывались, слегка прихрамывая, сделал
несколько шагов к
Климентию Яковлевичу и приветливо протянул ему левую руку, - профессор с
ликующим сердцем
встал и ответствовал хозяину тем же, и ему стало совсем хорошо.
- Разбей папскую тиару и растопчи королевские лилии, - внятно разделяя слова,
с усмешкой
произнес хозяин и, высоко подняв левую руку, стал прямо в воздухе писать, или,
скорее, изображать
прямым указательным пальцем таинственные знаки. И тут затвердевшее лицо
профессора
переменилось, стало одухотворенным, глаза засияли. Он опять ответил -
вдохновенно, волнующе,
что-то дорогое начертал левой рукой в воздухе у себя над головой. Хозяин опять
продолжил этот
странный диалог, и вновь получил, судя по его лицу, ожидаемый ответ, и так
продолжалось до шести
раз. Затем они, и хозяин, и гость, похожие на каких-нибудь важных и неприступных
жрецов седой
древности, сделали еще несколько таинственных жестов по прижиманию все той же
левой, открытой
ладони то ко лбу, то к груди, а то и откидыванием ее в сторону или, опять-таки,
поднятием ее над
головой, затем хозяин, надув толстые, в складках, щеки, отчего плоские его
глазки совсем исчезли,
произнес неразборчивый звук, должный, видимо, означать что-то весьма и весьма
важное, что-то вроде
завершения молитвы или заклинания, где слышались удивительные слова: "О, сера,
соль, Меркурий
великого Моле!" И хотя это было произнесено, пожалуй, даже и не по-русски,
профессор Коротченко
сразу все понял, лицо его окончательно отмякло, он тоже произвел некий щелкающий
звук, явно не
русский, и затем они, и хозяин, и гость, превратились в обыкновенных пожилых
мужчин, изрядно
уставших и потрепанных жизнью, и к тому же мирно сидящих за небольшим уютным
столиком, -
жреческие покровы с них ниспали. И перед ними сияли изморозью света в гранях три
хрустальных
сосуда, в каждом из которых проступала чудодейственная цифра "6", а все вместе
они составляли
магическую формулу "666", явленную только высшим посвященным, - профессора
Коротченко
принимали по первому разряду. Выпили старого крымского муската, цифра "6" на
хрустальном бокале
налилась темно-розовой густотой, какой-то ощутимой плотностью, и профессору
сделалось совсем
тепло и хорошо; теперь мобилизующая и вдохновляющая цифра словно оказалась у
него в груди и затем
теплым током ободряюще разошлась по всему телу, словно глоток хорошего, доброго
коньяку;
Климентий Яковлевич пожевал губами и положил на тарелку себе несколько сизых
маслин, ложечку
паюсной икры с кружочком лимона, добавил ломтик слезящейся свежестью семужки.
Хозяин же, часто
прихлебывая вино, ограничивался зеленью и куском зажаренной, аппетитно румяной
телятины с
гранатовым соусом, - полугодовалый бычок, удостоенный чести вырезания из своего
тела этого
раздражающе пахнувшего деликатеса, еще ровно два часа назад игриво взбрыкивал в
загоне в
экологически чистом подмосковном хозяйстве Беловидово, снабжавшем продукцией
только самые
высшие инстанции государства, вернее, самую привилегированную верхушку этих
инстанций, питая и
тем самым сохраняя ее для грандиозных дел и преобразования человечества и высших
свершений во
благо народа; такие крамольные мысли промелькнули в перевозбужденном мозгу
профессора, и он
слегка прищурился, - главный разговор, ради чего он, собственно, и оказался
здесь, был, разумеется,
впереди.
От обильной еды и вина толстые щеки хозяина пошли болезненно багровыми
пятнами, Климентий
Яковлевич же, наоборот, слегка побледнел и построжел в лице, а гладко выбритая
голова у него даже
слегка потемнела.
После кофе с рюмкой коньяку хозяин, перейдя с гостем к другому столу, с
придирчивой
тщательностью выбрал сигару, обрезал, раскурил и, окутавшись душистым дымом,
некоторое время
наслаждался молча, а затем откуда-то, словно с горной вершины, послышалось:
- Ну, и как, брат? Не хотите ли сигарку? Превосходная гавана.
- Завидую и вынужден отказаться, запретили врачи. - В голосе гостя прозвучало
горькое
сожаление.
- Категорически запретили? - поинтересовался хозяин.
- Совершенно категорически, - опять сожалеюще вздохнул профессор.
- Имеются важные новости, и решено довести их до вашего сведения, - изрек
хозяин, и из-за
дымной завесы на гостя сверкнули два холодных, неприятно прожигающих лезвия. -
Да, да, брат,
подобное давно прогнозировалось для этой страны. Дело идет о некоей русской
патриотической
организации, поставившей себе целью противодействовать нашему великому делу
объединения мира.
На нее еще не вышли, и здесь надежда на вас. Корни заразы, конечно же,
необходимо искать именно в
среде так называемой интеллигенции, в этом маразматическом болоте. У вас, брат,
в вышеобозначенной
трясине, старые наработанные связи, я вас прошу сосредоточиться и работать
строго в заданном
направлении. Мы должны уничтожить заразу в зародыше. Мы не можем отдать землю
наших предков в
руки стадного хаоса вторично, пусть себе на здоровье мычат и трясут рогами!
Найти и любыми
способами беспощадно выжечь! Атомным огнем выжечь! Вечно недовольные, напялившие
на себя
личину русских патриотов, отныне объявляются вне закона! Мы пройдемся с мелкой
сетью по всем
континентам, заповедное число близится!
Профессор слушал, опустив тяжелые веки, - при последних словах хозяина он
завозился,
устраиваясь удобнее, однако глаз не поднял. Он знал дисциплину - вопросов
задавать не полагалось,
все необходимое будет сказано. И, выждав приличествующее время, он позволил себе
слегка, одними
губами, улыбнуться.
- Да, - сказал он, - ничего конкретного угадать нельзя, сфера - необъятная.
Университеты,
общества, творческие союзы, фонды, академии... давно известно - стихия без
берегов.
Стряхивая толстый столбик пепла в малахитовую, на четырех когтистых лапах
пепельницу, хозяин
понял: гостю требуется хоть какое-нибудь маленькое пояснение.
- Дело уже давно отработанное. - Он опять благодушно улыбнулся, удоволенный
минутой покоя,
а еще более просто вдохновленный своими тайными мыслями. - Здесь ничего хитрого
- вычислить,
определить и уничтожить. Пока без конкретностей, присматривайтесь и
анализируйте. Якобы самая
древняя германская кровь оказалась наиболее восприимчивой к ереси варварских
легенд. Вотан,
Атлантида, из нее, якобы, и вышла германская раса, а затем и Грааль и борьба
льда с огнем, вся прочая
чушь - вот из какого чрева и вынырнул Гитлер со своими безграмотными теориями,
вернее,
идеологией, со своей особой идеей цивилизовать человечество, с возвращением к
расе героев и вечных
господ, до сих пор скрывающихся в тайных подземельях, и к расе должных их
обслуживать рабов, то
есть нас с вами. Последняя мировая война никакая не классовая, по утверждению
ортодоксов, не
национальная и даже не расовая - просто закономерная схватка старой, отживающей
свое так
называемой христианской цивилизации и цивилизации грядущего. Хе-хе-хе, -
дробненько рассмеялся
хозяин, вспоминая что-то особо приятное. - Все их тайные ордена контролировались
и направлялись
другими силами, теперь их опыт обобщается... хе-хе-хе, вероятно, где-нибудь за
океаном. Все дело
заключалось лишь в том, что Гитлер сотворен не на небесах, на земле... Выполнил
свое и до свидания!
Исчез! Вот в чем вопрос! Вот в чем вся парадигма! - Хозяин входил во вкус и даже
несколько раз во
время своей речи взмахнул сигарой, просыпая пепел на дорогой, во все помещение,
совершенно
необыкновенный по расцветке и узору, персидский ковер. - Вот в чем вопрос! Кто
подготовил, начал и
выиграл эту войну и вместе с тем раз и навсегда перечеркнул новую германскую
цивилизацию, по
теории льда и огня? Этого никто не знает. - Хозяин еще раз энергично взмахнул
рукой, но Климентий
Яковлевич, напряженно и внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова,
слушавший откровения
хозяина и хорошо знавший, что ничего случайного на таком уровне быть не может и
не бывает, тотчас
все понял. Вновь восторженный и даже слезливый холодок тронул его - не только
кожу, но и мозг, на
мгновение широкая физиономия всемогущего хозяина поплыла и отодвинулась. Великое
доверие не
только кружило голову, за ним, этим беспредельным доверием, вставало нечто
леденящее, и теперь
слова и мысли хозяина как бы рождались у самого профессора - это были его слова
и мысли, его
могущественный и необозримый мир.
- Цивилизация на земле едина, и всегда будет едина, и Бог един, и другого
людям не дано, -
отдавалось в мозгу у профессора Коротченко. - Никакие фальсификации, никакие
подмены и никакие
иные парадигмы недопустимы, кощунственны, их необходимо пресекать немедленно. Не
хотите ли еще
рюмку коньяку, брат? И я с вами, день завершается, вечер сегодня свободен.
Гость внутренне вздрогнул, словно выныривая из какого-то сияющего
пространства.
- Что ж, благодарю, еще рюмку можно, - улыбнулся он, стараясь скрыть свое
состояние
благоговейного страха и почти убивающего, смертного вдохновения и решимости
всего себя отдать
великой и вечной цели обновления мира.
Они еще выпили; хозяин, удобно расположившись в просторном кресле, явно
продолжал
наслаждаться отдыхом, хотя мысль его непрерывно работала.
- Что-то, подобное крамоле идеологии, породившей Гитлера, вновь пришло в мир,
- тихо и
спокойно и как-то очень уж буднично вновь заговорил хозяин. - Теперь, скорее
всего, среди
славянства. С немцев тоже нельзя глаз спускать, что немцы, что русские... одним
словом, два сапога -
пара, - вот генеральная наша цель в преддверии числа. Рад выразить вам
благодарность за верность
нашему делу, остальное не заставит себя ждать, вам в свое время все станет
известно. Я же должен
сказать вам кое-что еще...
С покатившимся внезапно куда-то вдаль сердцем, профессор Коротченко
непроизвольно встал; лицо
у него пылало, глаза горели, и дыхание было жарким; он ругал себя за
несвойственную его возрасту
юношескую резвость, но ничего не мог с собою поделать. Внезапно он сильно
побледнел, и
внимательный хозяин тотчас встревожился.
- Что с вами?
- Ничего, ничего, сердчишко взыграло, - поспешил успокоить его Климентий
Яковлевич.
- От радости не умирают, - тотчас суховато и любезно успокоил его хозяин и
предложил перейти
в соседнюю комнату, в кабинет, где и продолжился более конкретный, пожалуй, и
самый главный
разговор о предстоящих трудах и задачах, и хозяин, предоставляя гостю
возможность несколько
привыкнуть к обвалившемуся на него потоку и осмотреться в глухом, с двойной
сейфовой дверью, без
окон, помещении, затянутом серым сукном, некоторое время просматривал кипу бумаг
на узком
длинном столе. Затем он резко отодвинул от себя очередную папку, устало
сощурился, потер глаза, и
Климентий Яковлевич поежился, - перед ним сидел совершенно новый человек, опять
незнакомый и
далекий, недоступный.
- То, что вы сейчас услышите, брат мой, знают не многие, - начал хозяин. - И
это знание должно
с вами и уйти - мир приблизился к заповедной, давно определенной черте. У нас
нет причин медлить,
- грядет жатва. Теперь главное... В мире, с центром скорее всего здесь, в
России, в Москве, существует
древнейшее славянское братство, последовательно и упорно борющееся против нас и
наших замыслов.
По нашим разработкам, оно много древнее нас и держится на глубоко скрытых родах
- их сила
передается генетически от отца к сыну и восходит, по их мистическим легендам, к
недосягаемым
временам, к проиндийской и этрусской цивилизациям, - они их считают
праславянскими, а эти народы
своими предками...
- Какой-то бред! - не удержался профессор Коротченко, и сразу осекся,
встретив холодный взгляд
хозяина.
- Слушайте дальше, брат, - продолжил хозяин. - Дело не в этой бредовой,
разумеется, теории, а
в том, что они, эти избранные роды, действительно обладают могучими и
загадочными знаниями, - они
могут контролировать и направлять сознание людей. И якобы свои знания переданы
им пришельцами из
Вселенной еще за две тысячи лет до новой эры. Каким путем, никто не знает, но
многие наши аналитики
предполагают, что внедрены генетически и бесконечно. А, каково?
Климентий Яковлевич потупился, он был надежным и бесстрашным бойцом, никакой
фантастики не
признавал и очень не любил оказываться в глупом положении.
- Ага! Не верите! - с едва уловимой иронией воскликнул хозяин, неожиданно
развеселившись. -
Напрасно, брат, совершенно напрасно. Здесь есть над чем очень серьезно
поразмыслить. Сейчас самое
подходящее время, мы тоже закладываем в песок свои яйца, из них лет через
двадцать - тридцать
вылупятся бойцовские птенчики и завершат великое наше дело... Увенчают победой
труды десятков и
сотен поколений наших братьев! Бессонных и безымянных тружеников грядущего
числа! До
положенного срока никто не будет знать их имена, этих вершителей пирамиды, хотя
они уже вычислены
и обозначены. Мир станет един, и он будет принадлежать достойным... А теперь
вернемся к нашим
баранам, достопочтенный брат.
- Я весь внимание, - качнулся в сторону хозяина Климентий Яковлевич, и тот
почему-то
рассмеялся, показывая превосходные жемчужные зубы.
- Я хочу, брат, чтобы вы правильно уяснили себе задачу, - сказал он. -
Необходимо с широкой
сетью пройтись по высшим учебным и научным заведениям страны, выявить все
подозрительное и
сосредоточить на нем свое внимание. О, нет, нет, брат мой, ни в коем случае! -
воскликнул хозяин в
ответ на беспощадный и хищный жест гостя. - Ни в коем случае! Нам не нужна их
смерть, нам нужны
их знания, и мы должны их получить... если это не мифы и не старый иудейский
страх... И тогда мы
станем всесильны, вселенная будет принадлежать и служить нам - избранным!
В глубине зрачков у него вспыхнули две расплавленные точки, и во всем его
лице и облике
проступило нечто фанатичное, даже цепенящее, - жреческое. Страдая от своих
сомнений и стараясь не
выдать себя, профессор все-таки не удержался от мысли, что перед ним еще один
сумасшедший, правда,
забравшийся слишком высоко в заоблачную даль, где совершенно невозможно что-либо
рассмотреть...
И вроде бы такая невыразительная мирская фамилия - Сусляков Николай
Александрович... Сусляков
- ха, ха, что это такое? И это, по сути дела, главное в государстве лицо, его
властная рука бессонно
находится на пульсе всего происходящего...
В эту ночь профессор Коротченко так и не смог заснуть. И мучнистая,
расплывшаяся жена,
говорившая заботливые слова о необходимости себя беречь и больше отдыхать,
показалась ему не такой
вульгарной.
Услышав ее и приобняв за пухлые плечи, он, сославшись на срочную работу,
попросил постелить
ему на диване в кабинете и, оставшись один, включил торшер, лег в халате и
тапочках навзничь. Сна не
было ни в одном глазу. Недавняя встреча и разговор не умещались в голове; вся
его жизнь
всколыхнулась заново, вспыхнула неведомыми красками и несколько раз пришлось
глотать
успокоительное, - ведь с самого начала тридцатых он был погружен во тьму и
одиночество, и уже
начал привыкать, и теперь его оглушило - дело, потребовавшее и унесшее лучшие
годы его жизни, не
только не затухло, но, оказывается, даже разгорелось, приобрело вселенский
характер, пронизало всю
жизнь человечества, этого бессмысленного, безглазого чудища, и теперь именно
такие вот, как он,
незаметные и неутомимые строители, призваны были дать неукоснительный и
непреложный закон
бытия, раз и навсегда установить веру и самого Бога и расписание жизни от
рождения до ухода десяткам
и десяткам новых поколений; в эпоху безвременья и гонений он потерял форму, а
ведь все случившееся
необходимо было немедленно забыть, изгнать из памяти ради собственного
спокойствия и
безопасности; сам того не желая, страдая и мучаясь, он по-прежнему наслаждался
приобщением к
безмерной власти над людьми и целым миром, - со вчерашнего вечера он стал одним
из высших
посвященных и в его руках... Одним словом, было отчего голове идти кругом, а это
непозволительно ни
при каких обстоятельствах, необходимо думать о деле, наметить дальнейший путь и
выработать план,
правильно вчера было сказано, что каждый должен стать воином Отпадшего и
внимательно оглядеться
вокруг себя.
И профессор, заставляя себя не торопиться, стал методично и подробно
перебирать долгие годы
жизни и работы, знакомых, далеких и близких, собрания, заседания, встречи,
дискуссии. Вначале было
непривычно и трудно, но скоро прорвало, хлынул бурный поток, и ученый муж
положил на
воспаленные глаза ладонь - применил испытанный прием. Голова работала с
непривычной ясностью;
мысль почему-то сосредоточивалась на Одинцове, вернее, на его ершистом зятьке, -
вот кого уж
действительно следовало прощупать в первую очередь...
Забылся Коротченко уже перед самым утром; зазвенели первые вышедшие на линию
трамваи, стены
дома наливались особым предрассветным гулом уже обреченного высшими силами на
забвение и
разорение вознесшегося в неимоверной гордыне города. И Климентию Яковлевичу было
ничуть не
жаль. Чуждый высшей воле избранных, город, как новый Вавилон, слишком
возгордился в своих
дерзких мечтаниях и понесет за это жестокое наказание, могучая и беспощадная
рука тьмы сотрет его
ложный свет, и восторжествует единый и неотвратимый закон рациональности разума,
единого и
неделимого космоса. И воля отпадшего...
И еще на кого-то профессор мучительно обиделся за напрасно проскочившие в
зябкой слякоти
одиночества и неверия годы; он готов был без всякой жалости все подряд крушить и
жечь; только
теперь, в мятущуюся и чудную ночь, мирно плывущую над Москвой, профессор
Коротченко в полной
мере осознал свое предназначение, определяемое особым словом и высшим числом.
10.
У Меньшенина нарастало поэтическое настроение, и он напряженно раздумывал о
предстоящем
повороте своей жизни, Одинцов же становился все флегматичнее, и, наконец, через
месяц или чуть
больше с извиняющей улыбкой заявил зятю, что в его просьбе отказано вышестоящими
инстанциями, и
решительно посоветовал ему года на два, а то и на три, махнуть рукой на свою
нелепую затею, - для
подобного решения, мол, есть самые веские основания. Меньшенин, давно уже
привыкший к любым
неожиданностям, удивил своего именитого шурина, - он лишь по-детски беспомощно
пожал плечами и
хотел было идти, однако не любивший ненужных нелепостей Одинцов остановил его в
самый
последний момент.
- В чем дело, Вадим? Вы еще не все сказали? - спросил зять, стоя у двери и
всем своим видом
выражая полнейшую безмятежность.
- Вы ничего не ответили, - напомнил Одинцов, с трудом заставляя себя попрежнему
улыбаться,
но Меньшенин все так же молча дал понять, что говорить по данному вопросу ему
нечего.
- Конечно, нечего! нечего! - вспылил шурин. - Заварил кашу и забыл, другие
расхлебывайте.
- Зачем волноваться, Вадим, - вполне искренне озадачился зять, - на тебя не
похоже... Ну, не
вышло, и пошли они к черту, придется отступить, другого не придумаешь.
- Хорошо бы к такому разумному выводу прийти раньше, - не удержался еще от
одной колкости
Одинцов. - Все ваше нынешнее смирение - так, маска, поди, опять детская игра. Те
же свои
недозрелые теории вы начинаете незаметно проводить в лекциях... вводить в
смущение неискушенных,
едва-едва оперившихся юнцов. А вам не страшно за их души, за их будущее? И надо
наконец поставить
все точки... Зачем вам понадобилось шельмовать перед теми же студентами мой
последний учебник,
мой самый дорогой труд?
- Шельмовать? - широко раскрыл потемневшие, даже где-то в глубине искристо
взблеснувшие от
неожиданности глаза Меньшенин. - Вы в самом деле так считаете? Остается лишь
развести руками...
А впрочем, вы хороший капитан...
- Что, что?
- У вас, дорогой родственник... вы не обижаетесь, что я так интимно вас
называю? Нет? Ну и слава
Богу, я так и думал, все-таки мы у себя дома... Так вот, у вас превосходная
футбольная команда, -
интернациональная, блеск! Вы прекрасно осведомлены о самых незначительных
интересующих вас
начинаниях...
- Не хамите, Алексей, это вам не идет... тон, тон! - опять возмутился
Одинцов, теперь уже
совершенно позабыв о первоначальном варианте разговора. - Потрудитесь обдумывать
свои слова!
- Обдумываю, обдумываю, как же иначе? Знаете, давление слишком поднялось,
пора, пожалуй,
расходиться, - сказал зять. - Женщин волновать незачем. Спокойной ночи...
- Алексей...
- Да?
- Не хотите ли рюмку коньяку? - предложил шурин, с несколько виноватой ноткой
в голосе. -
Женщины женщинами, разумеется, это важный предмет, но нам как-то придется
договариваться... жить
ведь надо.
- Жить надо, - согласился зять, опять с насмешливым блеском в глазах. - И
коньяку выпить
надо... что ж, коньяку выпить неплохо.
Он вернулся на свое обычное место, Одинцов достал бутылку и рюмки, и вскоре
они уже чокнулись
и выпили; зять сразу до дна, а шурин едва-едва смочив губы.
- Вот и хорошо, - сказал Одинцов с облегчением. - Может быть, тебе, Алексей,
дать рюмку
побольше?
- Можно больше, - согласился Меньшенин, ощущая какое-то странное состояние
отрешенности и
пытаясь понять, что это такое; он взял из рук шурина большой хрустальный фужер
старой ручной
работы с каким-то вензелем, чуть ли не до краев налитый золотисто-темной
жидкостью, и поблагодарил
кивком, затем вздохнул. - И все-таки, Вадим, жизнь хороша, и я желаю ей
продолжаться вечно, -
сказал он, отпивая из фужера. - Хороший коньяк, даже я, дилетант, вряд ли
ошибусь в оценке. Что с
вами, Вадим?
Одинцов, застигнутый врасплох, не стал скрывать своей растерянности.
- Почему-то мне сегодня немного не по себе, - признался он. - С утра голова
болела, с трудом
дождался вечера. И возраст не такой уж преклонный, а я иногда... вот как сейчас,
кажусь себе
неимоверно старым...
И тут их глаза встретились.
- Давно известно, многие знания, многие скорби...
- Не надо, Алексей, к чему? - остановил зятя Одинцов. - Дело ведь не в том,
что придется
умирать, данная формула не подлежит обсуждению... вот кому свое дело оставить?
- У вас, Вадим, какое-то необъяснимое, упадочническое состояние. Кроме того,
рядом с вами такая
многогранная личность - профессор Коротченко, я думаю, он спит и видит себя в
директорском
кресле... А жить он будет долго! - Меньшенин засмеялся, разом допил свой бокал.
- Новый
интернациональный тип проклюнулся в эпохе: все уметь, ничего не делать, всем
руководить и жить не
менее ста лет. А самое главное, все контролировать: не повредит ли это
дальнейшим видам России!
- Что, что? Ах да, как же! Вы все шутите, - не принял его тона Одинцов. -
Команду какую-то
придумал... налить?
- Ага, валяйте, Вадим, - оживился еще более Меньшенин, уже и без того
возбужденный,
раскрасневшийся, и с более резкими, чем обычно, стремительными глазами. -
Говорить - так
говорить начистоту! Слово фронтовика, дорогой шурин, я еще ни разу в жизни не
сказал того, чего бы
потом стыдился. Что ж обижаться, если ваша команда действительно идеально
подобран
...Закладка в соц.сетях
