Жанр: Драма
Седьмая стража
...елые в синеве воздуха непорочные звездочки
и слизывали их
языком. Снежинки тут же исчезали от детского теплого возбужденного дыхания. Были
горки, саночки,
молодые румяные мамаши, самая современная Москва с ее гудящими от нескончаемых
машин улицами
и площадями, с потоками вечно куда-то бегущих людей, с ее обновляющимися
вокзалами, аэродромами,
с ее бесконечными, пугающе одинаковыми новостройками, с ее станциями метро,
похожими на
марсианские кратеры, втягивающие и выбрасывающие обратно неисчислимые людские
скопища, и
через всю эту мешанину, словно ничего не замечая, вроде бы этого ничего и не
было, шел своей
стремительной походкой император Петр Великий, топорща усы, выпятив подбородок и
уверенно
втыкая в окружающее месиво толстую темную палку, разбрызгивая целые кварталы и
человеческие
муравейники, стряхивая их с палки, словно грязь или воду. Видимо, он так и не
смог полюбить однажды
и навсегда тайно возненавидимый им город; сердито расталкивая дома и переулки,
он давил целые
толпы, автобусы под его могучими необъятными ступнями мгновенно сплющивались.
Из-под
развевающихся фалд его сюртука из солдатского сукна сверкало золотое шитье
камзола заграничного
покроя, - маститый ученый отметил это про себя. Он больше чем изумился от
невероятного зрелища,
император стремился именно в его сторону, становился ближе и ближе, и зрачки его
глаз, сузившиеся,
как у рассерженного кота, направились прямо в душу Вадима Анатольевича, сильно
струхнувшего
именно в последнюю минуту. Император, с презрительным раздражением, как
показалось Одинцову,
поглядывая кругом, к его окончательному изумлению, поднял свою огромную,
вытянутую вперед ногу
(профессор увидел изношенную, грубую подошву ботфорта императора), пнул в стену,
опрокинул ее и
тотчас, определенно в допустимых человеческих размерах, очутившись на третьем
этаже, прямо перед
Одинцовым, уставился на хозяина, стремглав выскочившего из своего удобного
кресла. Император Петр
сосредоточенно повертел палку, все так же хмурясь и не обращая внимания на
освободившееся кресло,
верхом сел на крепкий дубовый стул, повернув его спинку к себе, и, опершись на
нее локтями, хозяину
концом палки повелительно указал стать перед собою, да так, что знаменитый
ученый и историк, не
мешкая ни мгновения, даже как-то подобострастно взбрыкнув на старости лет,
выполнил требуемое и
выжидательно взглянул в грозные кошачьи глаза императора: а не нужно ли чего
еще, государь
батюшка? И как нарочно кто подстроил, ноздри у профессора зашевелились,
мучительно полезли
куда-то вверх, он успел перехватить своевольный нос, стиснуть его в кулаке, но
неожиданный чох
все-таки прорвался по-бабьи тоненько-тоненько. Одинцов побелел. Поглядев на
него, император
соизволил махнуть рукой и как-то странно засмеяться - вздернутой правой стороной
рта и половиной
лица, - один ус воинственно вверх, другой - утвердительно в сторону. Одинцов
приготовился
по-профессорски основательно чихнуть вторично и не посмел, - какой-то
раздражительный, йодистый
запах слабел, и тут ученый заметил на ботфорте у императора клок морских
водорослей, и радостно, от
разъяснения загадки, улыбнулся. Петр качнулся в его сторону, и профессор замер,
он постарался
сдержать даже стук собственного сердца. И дальнейшее он воспринимал в
совершенном недоумении и
изумлении; император молчал, лицо у него словно окаменело, и в то же время
профессор слышал его
голос, возникающий как бы само собой и разносившийся под низкими кирпичными
сводами; казалось,
что голос исходил именно из самих сводов, рождался в их вековечной толще, а сам
император Петр был
всего лишь фантомом без плоти и голоса. И тогда профессор двинулся проверить
свое предположение;
сделав в лице своем благочестивое выражение, он стал тихонько подкрадываться
стороной к месту, где
устроился император.
"Что?" - тотчас, казалось, не размыкая рта, вопросил грозный гость, и Одинцов
невольно выставил
вперед ладони, как бы ограждаясь и защищаясь от неминуемой грозы.
"Ничего, ничего, я - ничего" - поспешил заверить он и, на всякий случай,
слегка отступил,
примериваясь взглядом - достанет, коли что, палкой или нет. Император заметил в
это время
зацепившийся за ботфорт клок сизовато-бурых водорослей, откинул их от себя
концом палки, достал
коротенькую, с обкусанным чубуком трубочку, любовно и милостиво погрел ее в
своей вместительной
царской длани, набил табачком и с видимым наслаждением разжег, - ароматный дымок
приятно
защекотал ноздри профессора, переминавшегося с ноги на ногу и не знавшего, что
ему делать дальше,
- отойти в сторону или постараться незаметно выскользнуть в недалекую дверь.
Почему-то присесть в
кресло на глазах у императора ему даже в голову не приходило, и он лишь
досадливо покосился на это
дурацкое кресло; с хитроватой мужицкой усмешкой покосился в ту же сторону и сам
император, затем
непонятно хмыкнул, еще пососал свою, каждый раз норовисто всхрапывающую
трубочку, деловито
выколотил ее о каблук ботфорта, шумно продул и сунул в карман.
"Ну, муж, зело ученый, молчать нечего, говори, раз хотел меня видеть" - все
так же не размыкая
губ, приказал он.
"О чем же, государь?" - спросил Одинцов.
"Ну, это ты сам должен знать, ты меня потревожил... Должно быть, у тебя
государево дело, раз ты
осмелился на такое. Говори же! - приказал Петр, все пристальней и зорче, словно
окончательно
прицеливаясь, всматриваясь в Одинцова. - Запетлял, что ли, в своих
мудрствованиях лукавых? Знамо,
перо - оно легче сохи. Как ты в своих многописаниях ернических перед всем миром
многославное чело
народа русского поганишь? В добре ли речешь, в подлинности природы или в
бумажном тщеславии, от
своей прихоти и корысти? Или ты по иному делу хотел меня видеть?"
"Да я, государь... я" - профессор бросился было к столу с горами рукописей,
летописей, книг,
больших тетрадей и справочников, гранок, но император Петр властно остановил
его.
"Стой, дьяк! Раз ты такой зело ученый и многомудрый, ты мне без всяких бумаг
ответствуй, дабы я
сразу уразуметь мог и глупость, и мудрость твою... Ишь, - совсем уже подомашнему
проворчал Петр,
- привыкли, - как что, соску в рот. Не было тут за вами доброго присмотру. Ну,
что ногами-то
сучишь, говори!"
"Говорить-то что, государь? - вопросил Одинцов даже по-профессорски спокойно
от сознания
собственной правоты. - Все просто, вопрос передо мною выскочил, а ты, государь,
в самом корне этого
вопроса. Я твой последователь и союзник, - как ты и предугадал, кончился русский
народ. Надо ему,
для его же спасения раствориться в разных других породах да племенах
окончательно. Страшно мне
становится от такой мысли, да делать нечего, ты, как первый пророк этого дела,
укрепи в душевном
ознобе ученика своего".
"Ох, чешешь языком-то, ох, чешешь! - от великого желания понять император
вновь полез за
трубочкой и табаком. - Говори, что ты измыслил, дьяк? С кем у тебя такой сговор?
Со мной,
говоришь?"
"А ты на меня всего не вали, государь, - обозлился профессор. - Какой сговор?
Ты выслушай,
вдумайся, здесь совсем другое. А то голову отрубишь, а потом к ответу не
призовешь! То-то!"
"Говоришь, не достану?" - не поверил император. - Оттуда ходу вроде нет?
Загорится у тебя, сам
придешь..."
"Нет, государь, не приду" - заупрямился профессор и покашлял в кулак.
"Не придешь?" - переспросил император, а у самого, как у озябшего кота, стали
топорщиться усы.
"Не приду, не то классовое общество, - довольно нелюбезно оскалился
профессор. - В твое,
государь, мне не попасть, не положено мне по реестру..."
"А-а! Вот ты как завилюжил! - потянулся к нему Петр, резко выбросив вперед
руку с зажатым в
ней чубуком и черенком едва не вышиб профессору глаз, - ученый муж ошалело
отдернул голову. -
Ишь, завилял! Ты мне свои воровские речи не талдычь... Как смел ты замыслить
вровень со мною
подниматься? То-то я припоминаю про твой московский род... все своей родовой
кичились, вшивые
бородачи, все по углам шептались, от свежего ветра тараканами шарахались!"
"Ты, государь, не так меня понял, - закачался из стороны в сторону Одинцов. -
Уразумей меня
правильно, жизнь взяла и повернула - был русский народ, да весь вышел...
Государь! Государь! -
опять увернулся он от карающей державной палки. - Истину же говорю, не первый,
не последний раз,
когда от великого народа оставался один язык, какие-нибудь мертвые памятники да
литература... вот
как сейчас - социалистический реализм..."
"А ну размысли свое блудословие!" - повысил голос Петр, и у него опять
дернулись усы.
"Книги, государь, книги, - поторопился объяснить профессор. - Ничего иного не
осталось... какая
уж тут наука история!"
"Стой! Стой, дьяк! - потребовал Петр. - Как смеешь ты моих указов не блюсти?
Говори!"
"Каких же, государь, указов?"
"А ты читай!" - приказал Петр, и профессор с изумлением увидел, что держит в
руках старый
плотный лист. Сомнений никаких быть не могло, - и сама бумага, и герб, и печать,
и подпись не
вызывали сомнений, и ученый муж тотчас и уткнулся в государственную бумагу
носом. "Поелико, -
читал он негромко, и все еще с некоторым тайным недоверием, - в России считают
новый год
по-разному, с сего числа перестать дурить головы людям и считать новый год
повсеместно с первого
генваря. А в знак того доброго начинания и веселия поздравлять друг друга с
новым годом, желая в
делах благополучия и в семье благоденствия. В честь нового года учинять
украшения из елей, детей
забавлять, на санках катать с гор. А взрослым людям пьянства и мордобоя не
учинять, на то других дней
хватает. Петр I. 15 декабря 1699 года".
Оторвав глаза от указа, Одинцов хотел спросить, что все это значит, но
пришедший в явное
беспокойство и возбуждение гость не дал ему говорить.
"Дядя! дядя! князь!" - внезапно потребовал он, и виски у него молниями
перечеркнули лиловатые
неровные жилы; тотчас дверь, за спиной у хозяина распахнулась, и ему в затылок
кто-то громко и душно
засопел; профессор оглянулся, обмер. Перед ним стоял страшный князь-кесарь
Ромодановский в
тяжелой шубе и зло поблескивал маленьким мутным глазом.
"На дыбу! - сдерживая голос, приказал Петр, словно через силу тыча в сторону
Одинцова концом
палки... - Сечь нещадно, железами тронуть, ломать... допытаться, с кем из
недругов России снесся сей
мерзопакостный дьяк... На дыбу!"
Профессор хотел закричать, протестуя, вскочить, чтобы всякое наваждение
рассыпалось, растаяло
- и не смог; горло перехватило, и лишь тонкой, свистящей струйкой прорывался в
грудь воздух, а
князь-кесарь, не желая никуда исчезать, наоборот, по-медвежьи надвигаясь, сопя,
с недоверчивой
досадой приценивающе оглядывал строптивого, взъерошенного супостата и царева
злоумышленника.
"Слаб, государь Петр Алексеевич, не сдюжит, - покачал он головой в сомнении.
- Слова из него
не успеешь выхлопотать, только себе в убыток нянчиться..."
"На дыбу! - оборвал его император, и глаза его потянули в себя ослабевшего
Одинцова. - Это
есть один из величайших злодеев земли Русской... Ты родом не из Москвы ли?" -
вновь озадачился
Петр вопросом, и профессор утвердительно и судорожно затряс головою, - из
Москвы, мол, из нее,
родимой...
"Ага, видишь! - повел Петр крутым плечом в сторону князя-кесаря. - Все они
оттуда, сверчки
запечные, - стрекочут, стрекочут по углам... От меня Карла через всю Европу
бежал, я стрельцам
головы рубил, воевод за лихоимство и корысть вешал, - такого же лютого злодея не
попадалось.
Пытать нещадно! С предостережением, дабы сразу языка не лишился!"
Тут князь-кесарь что-то вполголоса сказал императору, - тот дернул головой.
"Вот оно что, - процедил он, и усы у него взлетели вверх, сверкнули плотные
влажные зубы. -
Вор какой, всех родных, говорят, загубил? Ах, зверь..."
"А ты, государь, не зверь?" - тоненько-тоненько вопросил профессор, и сразу
же спохватившись,
побледнел и даже прихватил ладонью прыгающие от незаслуженной обиды губы.
"Говори дальше..."
"Не скажу! Ничего не скажу!"
Петр свел брови, шевельнул плечом и тут же, невесть откуда, ворвались двое
меднорожих молодцов
в нательных длинных рубахах - тонкий ремешок по поясу, и Одинцов не успел
перекреститься, хотя
очень хотел, не успел ахнуть. Ему заломили руки и повлекли по каменным стертым
ступеням,
полукружьями уходящим вниз, - от одного из молодцов в меру молодо попахивало
сивухой. Сзади
грузно топал Ромодановский; не успел профессор опомниться, как очутился в
обширном подвале с
затейливыми сводами, - подвал был глух, без единого окошечка, и тотчас сердце у
него оборвалось и
покатилось. Вероятно, это и была последняя минута перед смертью, и он бессильно
обвис в руках своих
безжалостных влачителей, - его опустили на грязный, затоптанный пол на колени, и
один из палачей
сорвал с него сорочку, ту самую, что недавно привез из Италии профессору один из
самых его
талантливых учеников. Оглянувшись на князя-кесаря, оба заплечных дел молодца
отошли к стене,
одинаково крестом сложили руки у себя на груди и застыли в ожидании.
"Пустая твоя затея, Петр Алексеевич, - недовольно сказал Ромодановский. -
Хлипкий народ
пошел... видишь... Что зря время-то точить? Отрубить ему голову, и все дела!"
Раздвинув душные полы шубы, князь-кесарь с кряхтеньем опустился на скамеечку,
услужливо
пододвинутую ему одним из писцов, а Петр затянул себе в рот прокуренный кончик
уса и пожевал.
"Эка пес... притворяется, небось..."
"Нет, Петр Алексеевич, - слаб, стар..."
"Стар да зол. Смрад от него зловонный и непотребный для нашего дела, - решил
Петр. - На
дыбу!"
"Да он, может, без уязвления отверзнет поганые уста свои", - предположил
князь-кесарь, с
неудовольствием принюхиваясь к каменной подвальной сырости, - поворчав о
мозживших костях, о
дурной погоде (и она стала несносной в первопрестольной!), он приказал затопить
камелек; подьячий
тотчас и ринулся исполнять приказание, а Петр недовольно выкатил круглый глаз,
покосился.
"Медлителен ты стал, дядя, кровь тебя не греет, - посетовал он. - Россия не
ждет, ее
предначертания весьма велики, дядя! Кости! Сырость! - фыркнул он. - Эй! -
возвысил он голос, и
перед ним тотчас появился денщик с двумя чарками огненной перцовой водки на
круглом серебряном
подносе. - Выпей, дядя, - хмуро кивнул Петр, сам одним махом опрокинул чарку,
крякнул, вытер
усы. - Ну, что там?"
"Глядит!" - весело отозвался один из молодцов у стены.
"А-а, глядит! - обрадовался Петр. - Волоки сюда... так... допросить со всем
стережением - кто,
откуда, как", - приказал он и, усевшись на низкую, тяжелую скамью у стены, чуть
в тень, нетерпеливо
вытянул длинные, как у цапли, ноги и, достав трубку, выражая предельное, жадное
любопытство,
приготовился внимательно слушать. Ромодановский, по-прежнему с недовольным
лицом, дал знак, и к
профессору тотчас приступил, словно явился из смутной тьмы одного из углов
подвала, широкоскулый,
с горячими и косыми монгольскими глазами, - он сразу как-то даже любовно и
заинтересованно
ощупал взглядом все нелепое от нездоровой сидячей жизни тело известного ученого,
и у того мерзкой
гусиной изморозью свело кожу на спине и по всему подбрюшью. Невыносимая
азиатская рожа в
дополнение ко всему по-заговорщически, как своему, подмигнула, сверкнув белыми
зубами.
"Говори, кто таков, откуда, из какого сословия" - приказал азиатец, а старый
дьяк, согнувшись еще
больше, приготовился писать. Скорехонько вышмыгнул перо из-за уха, тщательно
вытер его, деловито
потыкав себе в лохматый затылок, и нацелился на чернильницу, - в его лице тоже
проступило что-то
хищное, птичье, - узнику показалось унизительным разговаривать лежа, и он,
тихонько подобрав ноги,
сел.
"Доктор исторических наук, профессор Вадим Анатольевич Одинцов, - довольно
бойко начал
отвечать он. - По социальному происхождению - служащий. Лауреат Государственной
премии,
академик..."
"Родился, родился где?" - с кривой усмешкой перебил его азиатец, почему-то
опять по-свойски
подмигивая.
"Здесь, в Москве, на Селезневке, - упрямо мотнул головой Одинцов,
окончательно приходя в себя.
- Где же мне еще родиться?"
"Молчи, не тщеславь, - оборвал его Ромодановский, повеселевший после
внушительной чарки
царской перцовки. - Где и когда вступил ты, вор, в сговор с погубителями
государства Русского?
Ответствуй!"
"Такого не было... гнусный навет. Не так меня понял государь, - каменея
сердцем, ответил
профессор. - Я..."
"Как не было? - загудел из своего угла Петр. - А твои мерзкие словеса про
погибель народа
русского?"
"Ты не так меня понял, государь, - начиная терять над собою контроль, повысил
голос Одинцов. -
История сложилась так, что..."
"Стой! Что за история? Говори" - приказал Петр.
"История как наука, государь, предполагает..."
"Ты мне это брось! - вознегодовал Петр. - Геродоты нам и без твоих подсказок
ведомы. Ты
ответствуй, что ты и твои застольники замыслили в погубление народу и
государству Русскому?"
"Государь! Да все ведь не так, как тебе представляется, я ведь только
констатировал факт, записал в
книги то, что случилось задолго до меня и помимо меня. Ни я, ни кто иной, даже
ты, государь Петр
Великий, ничего в истории изменить не волен. История это то, что уже
свершилось".
"Врешь! - сказал Петр почти спокойно, лишь сверкая глазами. - Ты себя со мной
не моги равнять,
я и после смерти - Петр, и делаю историю!"
"Истинно так, государь, и однако..."
"Что там еще врешь?"
"Почему ты со мной так плохо говоришь? - окончательно возмутился Одинцов. - Я
тебе
повторяю, я - доктор, профессор, лауреат, академик, у меня - кафедра, институт,
у меня сам товарищ
Суслов Михаил Андреевич постоянно консультировался, и никогда... Впрочем, ладно,
государь, хотел
что-то сказать, теперь же хоть убей, не скажу", - злонамеренно обрадовался
профессор, а также и
академик, и неожиданно совсем по-детски состроил князю-кесарю оскорбительную
рожу. Тот
озадаченно пошевелил бровями и посмотрел на Петра.
"Скажешь, скажешь! - сдерживая голос, пообещал Петр. - На дыбу, - кнутов!
Скажешь,
вспомнишь все до тринадцатого колена..."
В гулком подвале не стих еще хрипловатый голос Петра, как Одинцов уже был
вздернут, бледные,
интеллигентски дряблые его руки с противно обвисшими старческими мускулами
податливо
вывернулись, затрещали в суставах, отчаянно хрустнули в плечах, и в тот же миг
жгучий, почти
стонущий удар кнута косо ожег ему спину, казалось, проник до сердца, отдался в
мозгу и, теряя
сознание, он увидел мерзопакостную, сладострастную рожу азиатца, с косым ярко
сияющим глазом. И
тут же рухнул второй удар, еще безжалостнее и нестерпимее; профессор и академик
хотел протестовать,
не успел, потому что последовал еще удар, и еще, еще; Одинцов трагически
прошептал: "Деспот!" и
закатил глаза. Очнулся он от невероятно гадливого ощущения, что на нем плотной
коркой шевелятся
живые, холодные мыши, с мокрыми проворными лапками, - он стал сгребать их с
себя, закричал и
открыл глаза.
Он вновь лежал на полу подвала, и азиатец лил ему на голову воду из медного
кувшина. Он жалобно
фыркнул, сел. Князь Ромодановский, наскучив происходящим, тихонько дремал, сам
Петр с хрипотцой
посасывал свою трубочку и ждал, и когда профессор, помогая себе дрожащими,
хлипкими руками, сел,
все сразу оживились; князь-кесарь приоткрыл один глаз, Петр потопал ногой и
подался вперед.
"Ну, теперь скажешь?" - спросил он с некоторым любопытством.
"Теперь совсем ничего не скажу, государь, - дерзко ответил Одинцов. - Твой
гений, государь, не
избавил тебя от постыдных замашек деспота и палача..."
"Молчи, молчи! - почему-то весело прикрикнул Петр. - Ты своим судом судить
меня не моги, не
волен. Я паче всего другого - царь, от того и все остальные розмыслы! Надо мной
един суд - судьба
России".
"Какая непозволительная демагогия!"
"Что? Опять поганая ересь? Будешь говорить?"
"Не буду! - решительно отрезал Одинцов. - Расшумелся-то... Сказано, не буду -
значит, не
буду".
"На крюк его, - ну-у!" - приказал Петр, и узник увидел, как азиатец,
подмигивая всей своей
рожей, растянув рот до ушей, приближается к нему по-кошачьи неслышно с
непонятным предметом в
руках. Профессор опасливо присмотрелся, - азиатец держал перед собою большой
железный крюк с
острым, хищно загнутым концом, - смертная тоска облила душу Одинцова. Все равно
ничего больше
не скажу, подумал он. Лучше десять раз умру, а потешать его невежество не стану,
пусть он хоть
трижды великий царь, вот не скажу ничего - и все, пусть хоть лопнет со своими
сатрапами.
Меднорожий азиатец уже стоял рядом и примеривался, - одним ловким движением
он опрокинул
профессора и академика лицом вниз, прыжком уселся ему на голову, так что тот
едва тут же и не
задохся от ужасного плотского запаха давно не мытого тела. Второй палач вскочил
Одинцову на ноги, и
в тот же миг азиатец вонзил крюк ему под ребра, - несчастный мученик тоненько и
длинно взвыл. Но
азиатец уже сноровисто натягивал веревку; еще не пришедший в себя от зверской
боли профессор
почувствовал, что его выламывает и влечет какая-то адская сила вверх, ребра его
потрескивали,
позвоночник выгнулся под тяжестью тела дугой, мерзкая горячая боль залепила,
казалось, даже глаза.
Он хотел закричать, из отверстого рта потекла какая-то противная теплая
жидкость, - он всегда не
выносил крови, и тут, изломанный, с огненным жалом в спине, достающим время от
времени и до мозга,
он не выдержал.
"Отпустите, - прохрипел он, с ненавистью уставившись слепыми от боли глазами
в плоскую рожу;
азиатца. - Скажу..."
Выхватив трубочку изо рта, Петр радостно оскалился, - профессору даже
почудилась у царя в лице
одобрительная усмешка, - мученика сразу же опустили на пол, с привычной
ловкостью вынули у него
из-под ребра согревшийся скользкий крюк, и окончательно оглушенный происходящим
профессор,
дернувшись, с облегчением закрыл глаза и, еще опасаясь вдохнуть полной грудью,
уже наслаждался
освобождением и покоем. Он понимал, что теперь нельзя заставлять императора
ждать, но не мог
отказать себе в удовольствии помедлить; шевельнувшись, сделав над собой усилие,
он сел, зажимая
изорванный бок ладонью и укоризненно глядя на ждущего Петра.
"Сам, государь, виноват, - упрямо заявил он, - сам, своей волей погубил
Россию. Подожди,
подожди, - заторопился он, - я тебя, государь, всегда считал величайшим
человеком нашей истории,
только с завязанными глазами махающим державной кувалдой... Прости, забыл, ты
ведь совершенно не
знаком с диалектикой, мало что поймешь..."
У Петра застрял дым в горле, и он, тараща глаза, стал надрывно кашлять, при
этом лицо у него
сделалось совсем детским, обиженным, и князь-кесарь обеспокоенно зашевелился на
своем сиденье.
"Хорош сказочник, ну, а дальше-то, дальше?" - смог наконец выговорить
император с заметным
любопытством.
"Если уж переходить на твой язык, то ты, государь, и есть самый серединный
губитель России.
Погубил ты и державу русскую, и свою царскую фамилию, так что теперь все надо
начинать сызнова. А
силы-то в народе уже не те. Утешься только тем, что ты не виноват, бывали в
истории и величайшие
слепцы-строители, на то были объективные причины. Не ты, так был бы кто-либо
другой, и тоже бы
разрушал русскую душу, пытался бы строить ее на привозном сыпучем песке, а этого
ни у кого и
никогда не получалось и не получится, - душа народа может расти в благополучии
только из самой
себя" - завершил профессор свое заветное слово, бесстрашно и даже с каким-то
болезненным
наслаждением глядя в подрагивающее от внутреннего неистовства лицо императора
Петра.
И потом случилось непредвиденное, - обжигающая искра пробежала между двумя
людьми, столь
далеко отстоящими друг от друга; у Петра интерес вспыхнул от никогда не
испытанного ранее
изумления и даже потрясения, а у профессора и академика от собственной дерзости,
- как он,
действительно Петр Великий, отреагирует, какой будет его следующий шаг? Тут даже
у человека
умеренного, рассудительного, умеющего держать себя в любых обстоятельствах,
каким был Вадим
Анатольевич, ретивое, что говорится, сорвалось и понеслось во весь дух. Далеко
не каждому в жизни
выпадает удача испытать чувство полета над бездонной пропастью, да еще под
безжалостным прицелом,
- в любой момент мог грянуть роковой выстрел. Но если сердце остановилось, не
все ли равно, с какой
высоты падать, в пропасти или на ровном месте расшибиться?
Одним словом, Одинцов, со свойственным ему в критические моменты бесстрашием,
принял вызов,
и Петр потребовал еще перцовой водки, покосился испытывающе на строптивого и
забавного
ослушника и приказал, для утоления печалей, поднести и ему. Тот взял, твердо
поглядел Петру в глаза,
выпил, остаток вылил на ладонь и, морщась, прижал рваную, с вывороченными
кусками мяса, рану на
боку.
"Жить, небось, еще хочется?" - поинтересовался Петр, расправляя усы и цепко
присматриваясь к
языкастому, зело ученому вору, открывая в нем все новое и новое для себя.
"Нет, государь, уже не хочется..."
"Что ж тогда?"
"Правды хочется, государь..."
"Эк, несет, - хмыкнул Петр, понимая, что оба они топчутся на месте, набираясь
сил для главного.
- Правда - зелье гремучее, в ней всего намешано, не разберешь на трезвую башку".
"Может, оно и так, государь, - кивнул, соглашаясь, допрашиваемый. - Только
разобрать охота, -
от любопытства и человек в мире явился и пошел".
"Мудрено, мудрено закручиваешь, - задумчиво заметил Петр. - А у тебя, может,
и жизни осталось
с вершок. Что топчешься?"
"Никак разбег не возьму, государь".
"Та" давай, бери" - милостиво разрешил Петр.
"Значит, можно?"
"Валяй, дьяк..."
"Ты, государь, родными меня корил, - трудно вздохнул Одинцов, чувствуя
набухающую больной
глыбой развороченную грудь. - А сам? Обрек на смерть сына своего наследного -
Алексея Петровича
и тем подрубил державу Русскую... Знаю, знаю, - частил профессор, пользуясь
всеобщим
замешательством. - Ты многое сказать можешь! Действовал в укрепление, в защиту
государства
Русского, в защиту своих титанических зачинаний! А вон как откликнулось ныне, -
все распалось и
разваливается, значит, неправедный у тебя
...Закладка в соц.сетях
