Жанр: Драма
Седьмая стража
Петр Лукич Проскурин
Седьмая стража
РОМАН
Основано на издании:
Петр Проскурин. Седьмая стража.
"Роман-газета", 1995, № 21-22
М.: Роман-газета, 1995. -80 с.
1.
По Москве сносили много старых строений, освобождая место новым; целые
кварталы рушились
под разухабистые шутки молодых рабочих, и к этому привыкли. Груды искореженных
балок, кирпича,
раздерганных стен, дверных и оконных проемов, труб, какой-то дряхлой рухляди -
беспризорные
теперь громоздкие, массивные шкафы, столы, старинные укладки, окованные железным
узорочьем, с
прочными, ручной работы запорами, и еще множество самых неожиданных вещей,
брошенных за
ненадобностью уезжавшими на новые квартиры, вызывали у людей постарше неясные и
самые разные
воспоминания, и счастливые, и грустные.
Послевоенная же молодежь, поднявшаяся уже в мирные годы и, естественно,
впитавшая в себя
современные скорости и ритмы, равнодушно скользила по рухляди прошлого
отсутствующими, а то и
насмешливыми глазами, - молодежь вела себя вполне естественно, и ее куда больше
интересовали
запретные и оттого остро волнующие проблемы секса, порнографии, в последнее
десятилетие особенно
настойчиво пропагандируемых заграничными популярными журналами, проникающими
через все
границы и препоны, а также растущие цены на импортные джинсы, упорное стремление
перехитрить
природу и хотя бы внешне снивелировать разницу полов.
Старый дом стоял в сравнительно тихом месте, угрюмо и обреченно возвышаясь
под московским
небом, - два нижних каменных этажа и третий деревянный, надстроенный уже в эпоху
эмансипации и
женских воздушных перелетов на дальние расстояния на самолетах отечественных
марок.
И вот постепенно в окнах обреченного дома начала исчезать жизнь. То в одном,
то в другом
пропадали занавески, по вечерам в них уже не горел свет, окна нижнего этажа
заколачивались, а затем,
как-то под вечер, с крыши дома рабочие сорвали железо, и сиротливо проступил
дощатый, изрядно
тронутый гнилью, ребристый остов основы.
Одинцов узнал о гибели еще одного старого дома совершенно случайно; проезжая
по Селезневской
и невзначай рассеянно скользнув взглядом по облетевшим наполовину деревьям, он
заметил какую-то
ободранную ребристую крышу, равнодушно перевел глаза на другую сторону улицы,
где уже высился
ряд новых, щеголеватых многоэтажных красавцев-домов, купающихся своими крышами,
казалось, в
самой небесной синеве, но уже что-то произошло. Никогда не чуравшийся ярких
эмоций, благотворно
отзывавшихся на крепком сердце, и тем более острых блюд, приятно усиливающих и
без того терпкий
привкус жизни, Одинцов словно бы совершенно случайно втянул в себя дразнящий
запах - тонкие,
породистые ноздри дрогнули; волнующий аромат из прошлого дошел до него скорее,
чем сработала
мысль, и уже только затем Одинцов встревожился и удивился. Тронув шофера за
плечо, он попросил его
сделать круг и вновь, только помедленнее, проехать по Селезневке мимо старого, с
ободранной крышей
дома; он все вспомнил неожиданно ясно, почти болезненно; на лбу у него выступила
испарина, и во рту
появился нехороший солоноватый привкус; подобного он еще никогда не испытывал и
украдкой, слегка
перегнувшись, взглянул на себя в зеркальце, находившееся перед шофером, и хотя
он в своем лице
ничего особенного не заметил, он попросил побыстрее отвезти его в институт, весь
день чувствовал себя
непривычно зыбко и несобранно, а к вечеру это состояние неопределенности и
несобранности
усилилось и, отменив несколько запланированных встреч, Одинцов уехал домой.
Он уже понимал, что случилось, но все как-то старался успокоить себя, и когда
приютившаяся в
доме у Одинцова с середины тридцатых годов после опустошительной личной трагедии
полуглухая
Степановна с недовольным и величественным видом, словно оказывая вынужденную
милость, подала
ему чай, он, полузакрыв глаза, долго сидел, ни к чему не притрагиваясь.
- В худом городе и Фома-то воевода, - со своим постоянно недовольным
выражением лица, с
воинственно приподнятым острым подбородком, всегда забавлявшим Одинцова,
пробормотала
Степановна.
- Вы, кажется, опять шепчете, Полина Степановна, - в свою очередь, с еле
уловимой иронией
вяло шевельнул он губами. - Я вас не раз просил говорить в моем присутствии
разборчивее...
- Э-э, батюшка, ешь, ешь, - еще тише забормотала Степановна с явным
удовлетворением. - Коли
не потрафила, прямо уж скажи. Стара стала, стара, уж оглохла, ослепла на службе
у тебя, в
инвалидность попала, хоть ты мне яду подсыпь, ничего не чую...
Одинцов ковырнул вилкой разварную морковь, отодвинул тарелку и с
удовольствием отхлебнул
густой, ароматный чай - вот здесь Степановна была непревзойденной мастерицей,
умела заваривать
чай на самые разные моменты и настроения, и, может быть, именно такое редкое ее
свойство примиряло
с ней и Вадима Анатольевича, заставляло терпеть неприятные стороны ее
характера...
Он поймал себя на мысли, что думает о чем-то совсем уж ненужном, и, в свою
очередь, что-то с
досадой пробормотал. И в тот же момент увидел крупное, ухоженное лицо
Степановны.
- Что, батюшка, сквернословишь-то? - поджимая губы, неожиданно обиделась она.
Одинцов, как бы стараясь понять и объяснить ее присутствие рядом, примиряюще
махнул рукой,
явно желая показать, что ничего предосудительного он не хотел сказать, и тем
более оправдываться ему
незачем, но Степановна и это истолковала по-своему и обрадовалась.
- Как. же, как же, - закивала она высокой, тщательно уложенной прической,
ежедневно
отнимавшей у нее не менее двух-трех часов кропотливого труда. - Со мной точно
такой же случай
приключился, я еще в театр решилась поступать. Приглашает меня Белопольский Лев
Архонтович на
просмотр, на квартиру-то к себе приглашает... А я совсем дурочка, шестнадцать
только минуло. Пошла,
никому ни слова не сказала. В чужом-то городе, в ужасно развращенной этой
бесовской революцией
Москве! Пришла, квартира в беспорядке, пыльные хрустали, мебели зацапанные,
сальные, попугай на
палочке вниз головой. Лев Архонтович весь сияющий, обсыпанный перхотью...
сделайте, говорит, для
начала этюд любви, вы бесконечно влюблены, вы бесконечно ждете, и предмет вашей
страсти вот-вот
должен появиться. Вы бесконечно горите, почти в обмороке... нет, нет, полулягте
на диван, вот вам
книжка, вы страдаете, горите, понимаете, горите от страсти...
- Какая прелесть! - с неожиданной живостью представляя знаменитый этюд,
пришел в себя
Одинцов.
- Ах, батюшка, что за тон! - подосадовала Степановна.
- Оставьте, пожалуйста, свои фокусы, я все отлично понимаю, - отмахнулся
Одинцов, ощущая
начинающуюся боль в затылке.
- Так не все же! - язвительно сказала Степановна. - Самое интересное дальше.
Представляешь,
батюшка, я сделала этюд любви вот так (Степановна приподняла руку, оттопырила
как можно больше
мизинец, еще дальше выдвинула вперед подбородок и закатила глаза, став похожей
на пол у сгоревшую
от смол и бальзамов египетскую мумию), да, да, вот так и сделала, прилегла с
книжкой на диванчик,
такой игривый диванчик с чудесными звериными рожицами на спинке. И только я
начала входить в
роль, слышу у себя на лице неприятное дыхание и чьи-то влажные ладони на шее...
Чувствую,
пуговички расстегивает. Гляжу, а это Лев Архонтович надо мной склоняется. "Я,
говорит, пришел, я
здесь, любовь моя!" Говорит, а сам козлиной бороденкой шею мне щекочет, блудливо
так щекочет, а
глазки пьяненькие, пошлые. Тут голос у меня сорвался на визг... "Ах ты, говорю,
старый развратник, ах
ты..."
- Ради Бога, ради Бога! - замахал на нее руками Одинцов, слышавший об этюде
любви от своей
дальней родственницы, возможно, в сотый раз, и по-прежнему не верящий ни одному
ее слову. - Я
устал, дайте мне одному побыть, чаю спокойно выпить!
Степановна молча поднялась и выплыла вон с торчащим вперед подбородком, а
Одинцов откинулся
на спинку стула, теперь уже жалея полусумасшедшую старуху, жалея себя, затем
задумчиво отхлебнул
из стакана.
От превосходного чаю глаза у него потеплели; он помедлил, наслаждаясь покоем,
как бы постепенно
погружаясь в сказочную солнечную страну - в ней все было ясно, просто,
ненавязчиво. Это была,
очевидно, страна его детства, ему хотелось так думать. Такое уже тоже случалось
раз или два в
последние годы; нежданно-негаданно нахлынет расслабляющая, светлая печаль,
какое-то
раздражительное умиление, подымутся вокруг, понесутся забытые запахи, зашелестят
неведомые
голоса, и он все глубже и глубже погружается душой в сладкую отраву, и ничего
больше не хочется,
ничего не надо... И чай, разумеется, всего лишь зацепка, подход, все-таки что-то
происходит. Жизнь
никого не щадит, перед нею все равны, и время для каждого отсчитано весьма
произвольно... Не то,
чтобы, допустим, талантливому и счастливому год, а какому-нибудь обездоленному
неделю, зачем, мол,
тебе так долго мучиться? Отдадим мы ненужные твои годы другому, тому, кому
судьба высветила, он и
не заметит, как эти десять или пятнадцать лет промелькнут. А тебе трудно, тебе
каждый час за сутки
кажется, зачем? Так нет же, не дошла природа до такого распределения, отмеривает
всем подряд
вслепую... Да, да, вслепую, и это справедливо, и, вообще, что-то с ним
происходит непонятное. А ведь
ему еще многое предстоит, на нем, как на библейском древе, должно еще созреть
множество плодов, но
каждый, отпадая, пустым эхом отзовется в душе, хотя и приблизит цель, указанную
высшим
промыслом.
Одинцов оглянулся; ему показалось, что старое зеркало на стене вздрогнуло, и
он внимательно, с
непроницаемым, отяжелевшим лицом подробно осмотрел раму старинного черного
дерева и вновь
остался собой недоволен; вновь, в который уже раз за последнюю неделю, он
переступил дозволенную
черту. Необходимо было собраться и приготовиться - что-то надвигалось. Опять
какая-то грань
сместилась, и он с явственной жутью вспомнил, как однажды в детстве, лет пятишести,
проснувшись в
своей кроватке, увидел пришедших в его комнату волков-людоедов. Его няня,
хлопотливая чистая
старушка Дарья Матвеевна, выписанная после его рождения откуда-то из
подмосковной деревни,
накануне рассказывала о стаях злых волков, бродящих на Святки, и о случае в их
деревне, когда лесные
звери разорвали подвыпившего мужика Пахома. От него остались одни только
валенки, даже шапку с
полушубком съели...
И вот теперь волки пришли к маленькому Вадику, съежившемуся в своей кроватке
в белоснежной
длинной ночной рубашке с кружевами, а волки, похожие на больших серых собак с
острыми ушами,
сидели во всех углах комнаты и неотступно глядели на него круглыми горящими
глазами. Один из них
взобрался даже на стол, а второй устроился на подоконнике, свесив хвост до
самого пола, и мальчик
видел напряженно шевелящийся его кончик. Больше он ничего не помнил; волк на
подоконнике
напружинился и прыгнул; медленно, через всю комнату он летел в угол с кроваткой,
ровно вытянув
толстый и длинный хвост. Вадик от страха обмочился и дико закричал; он словно
тотчас вынырнул из
холодной пустоты и увидел испуганную няню, без лишних слов подхватившую его на
руки и унесшую к
себе в постель, в соседнюю комнату. Он скоро успокоился, заснул, пригревшись под
теплым боком
няни, но волков так и не забыл, и они время от времени появлялись в его жизни в
самые напряженные,
почти невыносимые моменты; ему начинало чудиться, что кто-то смотрит ему в
затылок, в спину, он
оглядывался и замечал расплывающуюся звериную тень с острыми ушами. В свое время
он по случаю,
хотя это и было противозаконно и опасно, даже приобрел дамский (полностью
скрывался в ладони)
пистолет; в самые нехорошие моменты он доставал его, вертел так и эдак и
успокаивался. Надо
заметить, что волки появлялись все реже и реже; последние лет десять подобного
совсем не случалось
- прошлое отодвигалось, стиралось в памяти и затухало.
Прихлебывая чай, Одинцов зафилософствовался и совершенно не услышал звонка;
только увидев
перед собой чью-то румяно улыбающуюся, счастливую от молодости физиономию, он
понял, что
вернулся его племянник Роман, длинноногий верзила; Одинцов прописал его на своей
площади, когда
окончательно выяснилось, что собственных детей у него уже не будет, и все та же
неугомонная
Степановна, одно время пользовавшаяся в доме большим влиянием, убедила Одинцова
подумать о
судьбе сестры, помочь ей обрести женскую долю, и вот теперь Роман, приходя сюда,
когда ему только
заблагорассудится, невероятно шумно топал по всей квартире, везде разбрасывал
вещи, заставляя
Одинцова сердиться и негодовать. И хотя, увидев племянника, которого, в общемто,
любил и где-то в
самом потаенном месте души прочил себе в преемники в жизни, а, главное, в своей
непрестанной,
завещанной ему свыше изнурительной борьбе, Одинцов как-то по-теплому, поотцовски,
заулыбался, в
нем тотчас появилось и разрослось чувство неведомой опасности - племянник повел
себя совершенно
необычно. Неотрывно глядя на Одинцова блестящими глазами, он, напуская на себя
важность, долго к
чему-то готовился, затем не выдержал, свалился в кресло и засмеялся. С
ироническим видом выждав,
когда племянник приостановился перевести дыхание, Одинцов спросил:
- Ну, а дальше что?
- Музыка, такая музыка, Вадим! - тотчас отозвался Роман и вслед за тем одним
махом лихо
прошелся перед Одинцовым на руках, высоко, чуть ли не под самым потолком болтая
ногами.
- Роман, ты, братец, пьян, или же в очередной раз влюбился, - предположил,
посмеиваясь,
Одинцов, и Роман, вновь утвердившись в естественном для человека положении,
потоптался перед
дядькой с сияющими глазами, затем налетел на Одинцова, сграбастал, выволок из
кресла и стал с
завидной настойчивостью обнимать. От этого у Одинцова щеки запунцовели; ему
наконец удалось,
упершись ладонями в широкую горячую грудь племянника, отодвинуть его и,
отдуваясь, почти
повалиться в кресло. Роман опять было рванулся к нему, но Одинцов, торопливо
подобрав ноги, сделал
страдальческие глаза и попросил:
- Роман, остановись! Я пожилой человек, я - устал!
Нелепо, словно собираясь перепрыгнуть через широкую канаву, Роман взмахнул
руками, одним
духом переставил к столу из угла тяжелое старинное кресло, приобретенное
Одинцовым через
знакомого антиквара, и бросился в него; дорогое кресло застонало и затрещало, а
Роман, с
наслаждением вытягивая длинные ноги, замер, блаженно зажмурившись, - рыжеватые
ресницы у него
предательски вздрагивали. Степановна, улыбаясь (она была, по ее собственному
признанию,
нерассуждающей рабой Романа), бесшумно ступая в своих теплых домашних тапочках,
поставила на
стол второй прибор.
- Вадим, Вадим! - опять подхватился Роман, широко раскидывая руки, так что
Одинцов невольно
еще больше сжался. - У меня сегодня потрясающие новости...
- Позволь... все-таки какие же? Что ты разошелся? - Может быть, впервые
чувствуя неудобство
оттого, что сам же и установил с племянником совершенно равные отношения,
настоял, чтобы
племянник с самого начала называл его не дядей и не дедом, а только по имени,
он, однако, тут же забыл
об этом; он любил все-таки этого, выросшего у него на глазах, верзилу понастоящему,
знал его пылкий,
унаследованный от отца характер, и теперь с некоторой внутренней напряженностью
ждал дальнейшего.
Предчувствия его, по-видимому, начинали оправдываться, хотя этот, еще детский
мир, был призрачной
дымкой, и каждый должен выполнить свое, предопределенное изначально. Но срок
может и не
наступить...
И опять Одинцов слегка свел брови - нельзя было так походя переступать
дозволенное.
- Можешь меня поздравить, Вадим, ты сейчас не поверишь! Все, бросаю к черту,
прости,
пожалуйста, эту свою, так называемую, науку, начинаю новую жизнь! Ты не
представляешь, как у меня
стало просторно на душе! Ухожу в артисты!
- В артисты? - насмешливо воззрился на племянника Одинцов и, не выдержав,
подхватился с
кресла, схватил Романа за плечи, чувствуя какой-то всплеск молодой энергии, и
затем от души
расхохотался. - Тебя возьмут в артисты?
- А что? - перешел в наступление продолжавший дурачиться Роман. - Ты же
знаешь, у меня
поэтическая душа, я уже пробы прошел! Меня берут в современный фильм, на одну из
главных ролей...
Главных, Вадим, заметь себе, главных! Черное море, теплые волны, прелестные,
молоденькие
актрисы... ночи, ночи... Ах, Вадим, Вадим!
- Подожди, подожди, - попытался утихомирить его Одинцов. - Подожди, почему
молоденькие
актрисы? Настоящие актрисы созревают годам к шестидесяти, вот тогда и изволь...
- Я создан для искусства! Я отдам ему весь жар своей души! - продолжал
потрясать руками
Роман, опять приближаясь к Одинцову, и тот, защищаясь, встал за кресло и
потихоньку двигал его
вперед.
- У тебя скверная привычка - все время машешь руками, как ветряная мельница,
это неприлично,
тебя не поймут в хорошем обществе. И неужели ты не видишь, что происходит в
мире? Ты посмотри, на
Россию надвигается тьма. Приглядись к этому Горбачеву, к его окружению - в своей
ненависти к
русскому народу они ни перед чем не остановятся. А из-за их спины кто еще
выглядывает? Ты вот о чем
подумай и лучше отдай лишний жар души кандидатской, давно пора, Роман, хоть в
этом надо успеть.
Роман! - повысил он наконец голос. - Не дури, дай мне поужинать, мне режим
необходим, перестань
кривляться и выкладывай все начистоту, я ведь тебя хорошо знаю.
- Ах, Боже мой, Боже мой, - тревожно меняясь в лице и с шумом втягивая в себя
воздух, сказала
Степановна. - Гренки! - добавила она еще более потрясенно и исчезла на кухне.
Одинцов сорвал с шеи салфетку, смял ее и швырнул в плетеную корзинку - он
уловил не запах
подгоревшего хлеба, на него опять, как это не раз бывало в моменты неустойчивого
равновесия, хлынул
сытый запах свежих русских щей, заставивший даже дернуться горло. Опасаясь, что
спазмы пойдут
дальше, в желудок, прогоняя назойливый запах, Одинцов торопливо помахал у себя
перед лицом
ладонью. Роман, продолжая свою непонятную игру, глядел на него наивно и
счастливо, и Одинцов,
вместо того чтобы рассердиться пуще и уже совсем выйти из себя, подошел к
старинному резному
буфету черного дерева (тоже антикварному), достал начатую бутылку старого
коньяку и две
хрустальные рюмки; обдумывая услышанное и не веря ни одному слову племянника, он
помедлил и, не
удержавшись от веселого смеха, вернулся к столу.
- Весьма, весьма рад, Роман, - поглядывая на племянника, заговорил он. -
Теперь спокойно
потолкуем, все прояснится. Давай разберем твой очередной этюд... любви к
искусству. А то как же так
обвалом? Можно подумать, потоп грядет! Послушай, Роман, не возьму в толк,
неужели и тебе уже
двадцать семь? Что такое? Зачем все так скоро? Неделю назад ты, кажется,
заговаривал о женитьбе,
хотел познакомить меня со своей новой девушкой...
- Вадим, потолкуем серьезно, - не слушая обеспокоенного дядю, сказал Роман,
высоко поднимая
рюмку с коньяком. - Жениться на красивой девушке, разумеется, мудро, а главное,
весьма лестно и
ново. Особенно, если у девушки хороший характер, и если она любит, вернее,
говорит, что безумно
любит. Что же это, если не подлинное счастье? Выпьем, Вадим, скорее, а то возьму
и соглашусь.
Придется тебе раскошеливаться.
Лихо проглотив свой коньяк, Роман откинулся на спинку кресла, и в его взгляде
проступило что-то
неизвестное и тяжелое.
- Ты же дорогой для меня человек, - сказал Одинцов, поднося рюмку к губам и
тут же опуская ее
на стол. - Пожалуй, что же, приводи завтра невесту знакомиться. - Он запнулся,
испытывающе
взглянул на племянника, и тот понимающе кивнул.
- Лиокадия, Вадим, а если проще - Лика... Здорово? Такого имени я никогда
раньше не
встречал... Добрый знак! Добрый знак! И, однако, не будем больше об этом
разговаривать, мне пока
достаточно и Полины Степановны, по-моему, она в Лику больше меня влюбилась...
- Ну, хорошо, хорошо, - поспешил остановить его Одинцов. - Ты мне сегодня,
определенно, не
нравишься.
- Я сам себе, Вадим, в последнее время не нравлюсь, - сказал Роман, и
Одинцов, чувствуя, что
происходящее окончательно выходит из-под контроля, нащупывая верную интонацию,
безмятежно
кивнул и выпил.
Роман же, позволивший себе в этот вечер несколько преувеличенное выражение
своих чувств,
окончательно затих и нахмурился; он сам себя поймал на ненужном выпячивании
своей радости и
влюбленности, когда это уже становится неприятным и для других, и для себя, и
все это идет оттого, что
он сам не мог понять, что же в самом деле с ним происходит, и нужно ли ему
жениться вообще, нужно
ли торопиться, особенно сейчас, когда жизнь так хорошо устроена.
Заметив на себе внимательный взгляд, Роман, подчиняясь правилам игры, опять
как-то отрешенно
улыбнулся, слегка шевельнул руками, показывая, что он подтверждает свои слова, и
тут уж ничего не
поделаешь.
Одинцов сразу же вновь наполнил рюмки, заметив, что племянник ради приличия с
трудом
заставляет себя оставаться на месте и может в любой момент сорваться куда-нибудь
в ночь, в темные,
малолюдные улицы.
- Многоуважаемая Полина Степановна! Прошу вас, пожалуйста, сюда, на наш общий
праздник! -
повысил голос Одинцов, оглядываясь, и попросил: - Роман, зови Полину Степановну,
последнее время
она стала плохо слышать.
Роман, обрадовавшись предлогу, с готовностью вышел на кухню, но никого там не
нашел и вернулся
с клочком бумаги.
- Наша Степановна исчезла, яко дух святый, оставив вот сие эпистолярное
послание. - Он
помахал перед собой клочком бумаги. - "Дорогие родственники! Вынуждена покинуть
вас по весьма
срочному и важному делу, - прочитал он, делая глубокомысленное и серьезное лицо.
- Вернусь не
ранее девяти часов к вечеру. С уважением к вам и пожеланием милостей и
благословения Божьего -
Полина Радзинская".
- Какой изысканный стиль! - восхитился Одинцов, - Вот что значит без разбору
читать истории
о любви и верности. Вот тебе пример актера. Знаешь, она последнее время,
кажется, пристрастилась на
митинги бегать, стала подлинной патриоткой... Это ее личное дело, но кто сварит
кофе?
- Я сварю, не надо, Вадим, на нее сердиться, она хорошая и смешная. А чем ей
еще жить? - сказал
Роман, вновь прошел на кухню, зажег газ, поставил воду для кофе и сел. Теперь у
него совершенно
изменилось лицо - оно как-то сразу отяжелело, даже постарело, и когда он
вернулся в гостиную с
двумя чашками темной дымящейся жидкости, Одинцов, сидевший все в том же кресле
и, казалось, в той
же позе, пристально, из-под густых черных бровей взглянул племяннику в глаза.
Роман слегка кивнул и,
ставя чашки с кофе на стол, покосился на бутылку с коньяком - ему захотелось
выпить еще. Он налил
себе, вопросительно взглянул на дядю.
- Что ж, давай, - согласился Одинцов, и они опять выпили, и затем что-то
случилось.
Смакуя густой кофе с коньяком, добавленным по примеру дяди, Роман отвлекся
лишь на мгновение
и тут же услышал упавший и расколовший пространство нежный звон, - ему
показалось, что рядом
появился некто совершенно посторонний и внимательно наблюдает за ним, - ощущение
это было
сильным и устойчивым. Ему стало не по себе, и с языка уже была готова сорваться
насмешливая фраза о
нечистой силе, но, взглянув на дядю, он осекся. Перед ним сидел совершенно
незнакомый человек, с
пристальными, проникающими глазами, с молодо отвердевшим в какой-то своей
далекой мысли лицом.
"Что за черт", - сказал Роман самому себе, пытаясь осмыслить происходящее и не
подпасть под
непонятное настроение, он не терпел душевной дряхлости, не признавал всяческой
чертовщины, а
сейчас все выламывалось из его недолгого жизненного опыта, и он растерялся.
- Ты совсем не помнишь, отца, Роман? - неожиданно спросил Одинцов, и даже его
голос
показался Роману чужим, хрипловато-настораживающим, и в то же время опасный
рубеж был уже
позади, в застывшей было груди вновь стала разливаться слабая, приятная теплота.
"Коньяк? С
непривычки? - подумал Роман. - Кто знает, возможно, у дяди такой забористый
коньяк!"
Он остро взглянул в лицо Одинцова и, не опуская глаз, не скрывая удивления,
сказал:
- Мне всегда казалось, что ты терпеть не можешь моего бродягу-отца, и мать об
этом говорила...
Жив ли он вообще? Что-нибудь случилось?
- Женщина - иной мир, иная планета, к ее словам и оценкам следует относиться
весьма
сдержанно, - еще больше озадачивая племянника, сказал Одинцов.
- Здесь другое, какое-то загадочное совпадение, - сказал Роман, все еще с
некоторой
настороженностью присматриваясь к дяде. - Вот уже с месяц мне по ночам грезится
именно отец. Не
снится, а именно грезится, - уточнил он. - Просыпаюсь и чувствую его рядом,
слышу его особый,
непередаваемый запах. Самое же забавное, я знал этот запах с детства,
горьковатый, свежий... Странно,
стоит мне открыть глаза, все исчезает, и я никак не могу вспомнить лица, хотя
только что отчетливо его
видел. Как это так? И вдруг твой вопрос, впервые, как себя помню. Любопытно...
Здесь еще и другое -
могу поделиться лишь с тобой. Три дня тому назад просыпаюсь, в голове ералаш,
думаю на совершенно
неизвестном языке. Оказалось, ко всему букету прибавился еще и арабский,
совершенно чуждая мне
досель группа... да еще магрибский диалект... Ты понимаешь, что происходит?
Глаза у Одинцова стали совсем бездонными и отрешенными, словно мертвыми, и
Романа на
какое-то мгновение обожгла боль - он испугался не за себя - за грузного, старого
человека,
заменившего ему в жизни отца и мать, в любую трудную минуту всегда
оказывающегося рядом. И вот
теперь между ними уже пролегло нечто непреодолимое, - Роман это безошибочно
знал, и такое его
знание лишь делало его еще более собранным и холодным, и он ничего не мог
изменить. Вся его жизнь
была лишь подготовкой к предстоящему шагу - он и это хорошо знал. И еще ему
казалось, что в нем
сейчас сошлись два разных человека, и новый жилец, неизвестный, уверенно и
упорно вытеснял
старого, и от этого сам он чувствовал какую-то радостную приподнятость: его все
время тянуло на
шутку, и только выражение лица дяди удерживало.
- Немного потерпи, - неожиданно попросил Одинцов, и в потухших глазах у него
стала
пробиваться жизнь.
...Закладка в соц.сетях
