Жанр: Драма
Седьмая стража
...он даже и прикасался к ней как-то
осторожнее; увидеть
себя отцом, а Зою матерью реально он по-прежнему не мог и, задумываясь иногда,
начинал, представляя
себе некое крошечное, орущее и бессмысленное существо, вроде бы ни с того, ни с
сего тихонько
смеяться. И совершенно независимо от всего этого в нем продолжалась особая
подспудная работа, и чем
больше проходило времени, тем неспокойнее ему становилось. Теперь ему начинали
сниться какие-то
неведомые стены, башни, зубцы, сводчатые подвалы, забитые древними свитками и
пергаментами; он
подхватывался с постели от волнения с ощущением тяжести только что выпущенной из
рук старинной
рукописи с истертыми, почти истлевшими краями - той самой, о которой он грезил
во сне и наяву, и
сердце у него чуть не выскакивало из груди. И подобное стало повторяться чуть ли
не через каждые дватри
дня, и наконец он не выдержал, решил поговорить с шурином. Опытная
секретарша, бывшая в курсе
мельчайших изменений в личной и общественной жизни своего патрона, сразу же
пропустила его даже
без доклада. У Одинцова сидел один из самых влиятельных людей в институте -
профессор
Коротченко, с совершенно гладкой, желтовато-спелой бритой головой и круглыми
глазами, всегда
напоминавшими Меньшенину очки, вставленные у профессора откуда-то изнутри
черепа. С излишней
фантазией Меньшенин точно определил на этом безволосом, совершенно гладком
пространстве,
похожем на старый пергамент, точку Южного полюса и сразу как-то успокоился, но
почему именно -
Южного, он и сам не знал. У него мелькнуло желание отложить разговор до другого
раза, и, здороваясь
с известными учеными, он слегка усмехнулся. Он резонно подумал, что профессор
Коротченко все
равно ведь все узнает, шурин ему тут же будет обязан все выложить. И он, все с
той же нарочитой
небрежностью, протянул Одинцову заявление. Тот нахмурился было, хотел сослаться
на занятость, на
важный служебный разговор, но любопытство пересилило, и уже первые строчки,
профессионально
выхваченные им из заявления, заставили его широкие брови полезть на лоб; он
выпятил нижнюю губу и
передал бумагу Коротченко.
- Вот, познакомься, хорошо, что ты у меня оказался. Садитесь, Алексей
Иванович.
Меньшенин все с тем же смущавшим и раздражавшим шурина блеском в глазах
поблагодарил
легким кивком, отошел к стене и стал изучать гравюры из былинного эпоса,
изображавшие подвиги
русских богатырей.
- М-мда-а, - услышал он скрипучий и многозначительно озадаченный голос
профессора
Коротченко и, повернувшись, увидел обращенное к нему широкое лицо, крупный
мясистый нос с
темной бородавкой с правой стороны и тускло отсвечивающие глаза, сейчас почти
наглухо запрятанные
в припухлостях. - Задача... Далось вам это славянство, Алексей Иванович, -
продолжал он после
недолгой паузы очень вежливым тоном и даже как бы подчеркивая эту свою
вежливость. - Вам здесь,
конечно же, успели нарисовать мой портрет-фигуру, этакого партийного зануду,
терроризирующего
весь институт. Правда, у вас у самого голова на плечах, присматривайтесь и
решайте... Неужели вас не
интересуют более важные, более необходимые для нашего времени задачи? Грустно,
грустно, молодой
ученый, талантливый, фронтовик. Вы, конечно, пока плохо знаете меня, но я на вас
вовсе не в
претензии. У меня свои жизненные принципы, и я сужу о ваших работах объективно,
всякий раз
стараюсь отметить удачные, перспективные стороны...
Меньшенин, слушая речь профессора, смотрел на бородавку возле его носа, затем
шевельнул
плечами.
- Наука может развиваться только в столкновении мнений, так ведь? - спросил
он с непонятной
веселостью в лице. - Так почему же я должен вас не любить, Климентий Яковлевич?
Вы, профессор,
мой лучший друг, помогаете отточить мысль, выверить все сомнительное. История
наших с вами
корней, история славянства, которой, надо признать, по непонятным причинам никто
серьезно не
занимается, тема не случайная для меня. Убежден, будущее таит много самых
невероятных сюрпризов,
и спасение в одном - национальном единении. Это доказано прошлым, это не раз
повторится и в
будущем. Иных путей я не знаю. Потом же, я русский, нахожусь на русской земле,
вышел из нее, и хочу
заниматься русской историей. Что же в этом предосудительного, профессор?
Заслушавшись романтической и горячей речью молодого человека, профессор
Коротченко не дал,
однако, застать себя врасплох; он тихонько пошевелил короткими пальцами правой
руки, до сего
времени спокойно лежавшей на краю письменного стола и, словно вспомнив нечто
совершенно
неотложное, несколько раз погладил свою бритую и гладкую голову.
- Так, так, так, уважаемый коллега, - мягко кивал он. - Вопросик, вопросик
можно? Чувство
национального достоинства, национального самосознания, - хорошо, хорошо, хорошо!
И тут же -
чувство национальной исключительности - один, заметьте, один лишь малюсенький
шажок... А далее?
Пропасть... В глазах темно... Из сей же удушливой пропасти то и дело
высовывается рожа... да, да, да
- рожа национализма, а проще - фашизма.
- И опять вы высказываете недюжинный ум, профессор! Разумеется, критика
необходима в любом
творческом процессе. - Меньшенин позволил себе слегка улыбнуться. - Но здесь
ваши сомнения вряд
ли правомерны. В русском человеке никогда не было подобного национализма,
допустим, такого, как у
немцев, англичан или японцев. Я уже не говорю о евреях или других небольших
народах. У русского
человека крайнее проявление национального отмечалось лишь в его глупейшей
способности бросаться
грудью на пулемет или с гранатой под танк... конечно, когда ничего другого не
оставалось. А так у него
вообще, к сожалению, и на беду ему, национализм, этот могучий инстинкт
самосохранения, полностью
атрофирован, - то ли заслуги ваших дорогих норманнов, то ли еще что...
- Мне, конечно, очень поучительно следить за вашим диспутом, - вмешался
Одинцов,
почувствовав излишнее напряжение и при этом слегка откидывая голову с густой
гривой волнистых,
хорошо сохранившихся, но уже облагороженных тусклым серебром волос. - Простите,
коллеги, через
полчаса мне необходимо на совещание, отложим разговор. А вам, Алексей, обещаю
все продумать...
прощупать в нужных инстанциях, - на нашем уровне мы этого осилить не сможем,
решить тем более.
- Ага, все стало на место, - сказал Меньшенин, вздыхая. - Вы хотите
посоветоваться в верхах, не
повредит ли моя, странная, на ваш взгляд, затея дальнейшим видам России!
Позвольте, позвольте, не
повредит, не должна повредить, наоборот, - однако... стоп! стоп! - приказал он
себе, выдвигаясь на
середину кабинета и замирая, словно чем-то в один миг оглушенный; глаза у него
сделались совершенно
бессмысленными. От столь странного его превращения Одинцов покосился в сторону
своего верного
заместителя, - тут ли? Профессор Коротченко был, разумеется, на месте, положив
пухлые ладошки
одна на другую и выставив их на край стола, он тоже смотрел с ожиданием. "Ишь
ты, как он комедиюто
ломает! - думал он в некотором предвкушении дальнейшего забавного зрелища. -
Шел бы в театр,
там бы ему в самый раз выкрутасничать!"
А между тем, Меньшенин действительно испытывал в этот момент сильнейшее
затруднение и почти
непреодолимый разлад с собою, словно кто взял и перевернул картину жизни,
показывая ее в истинном
свете и значении. Его живое воображение тотчас нарисовало нечто фантастическое:
он увидел перед
собой непроходимый заслон из бесчисленного множества Одинцовых и Коротченок;
плечом к плечу
сидели они перед ним рядами, все с философским выражением лица, и все выставив
вперед и положив
одна на другую пухлые ладошки; вот тут он и понял, что ему вовек не прорваться
сквозь эту глубоко
эшелонированную оборону. Еще пытаясь нащупать выход, он вертел головою в разные
стороны и везде
видел одно и то же; ни с тылу, ни с флангов прорваться было нельзя; но и
показать своего поражения
вот так просто нельзя было.
Заставив даже невозмутимого профессора Коротченко вздрогнуть руками,
Меньшенин вскрикнул,
бросился к Одинцову.
- Я вас расцелую, Вадим Анатольевич! - восторженно кричал он. - Можно? И вас
расцелую,
Климентий Яковлевич, дорогой мой учитель и указующий перст!
Он лез, и очень напористо, к Одинцову, широко раскинув руки, хотя тот упорно
не допускал его
близко и энергично отпихивал.
- Да что такое? - волновался солидный, в годах, ученый. - Да вы наконец
объяснитесь! -
решительно требовал он. - Объяснитесь, а тогда и целоваться будем!
- А я объясню! Объясню! - возбужденно говорил Меньшенин. - Вы ведь меня
спасли, я свет
увидел! Я только теперь, сейчас, вот в этом кабинете, - тут он топнул ногой в
пол, - все понял!
Главное, действительно, дальнейшие виды России, а еще важнее, что этого никому
не дано перешагнуть!
А посему мне надо бросить всю свою ахинею и отыскать себе полезное место для
жизни и развития
человечества. Вот за то и спасибо!
- А ты, Клим, что-нибудь понял? - озадаченно подал голос Одинцов, стараясь
остановить и
успокоить зятя, но Коротченко лишь молчаливо пожал плечами и вновь сложил на
краю стола пухлые
ладошки, - стал остро и неотрывно смотреть на Меньшенина, словно ожидая чего-то
еще более
интересного.
- Ладно, не надо притворяться, - оскорбился молодой человек и примиряюще
заулыбался. - У
народа свой тайный гений есть, он все равно вас вокруг пальца обведет!
- Вот ахинея, какой еще такой гений?
Окончательно огорчившись, Одинцов махнул рукой, и Меньшенин, убедившись, что
его верно
поняли, энергично поклонившись и даже вроде бы задиристо прищелкнув каблуками,
вышел, а два
умудренных жизнью ученых довольно долго и молча сидели и, переглядываясь,
отдувались и пыхтели,
причем профессор Коротченко, поджав губы, по-змеиному философски глядел на свои
толстые,
похожие на сдобные, праздничные оладьи, ладошки на краю стола, а хозяин кабинета
дважды или
трижды, и всякий раз в ином значении повторив свое любимое: "Ну, знаете ли", как
можно дальше
выпятил нижнюю губу, как-то сразу успокоился и потянул к себе очередную кипу
бумаг для подписи.
Старые соратники, единомышленники и друзья, несмотря на столь различные
характеры, давно стали
одним едино действующим целым; они понимали друг друга и без лишних слов.
- Разухабистый пошел после войны молодой народ... А этот - артист, артист, -
вздохнул
наконец профессор Коротченко. - Так и норовит нахрапом, без всяких трудов, в
дамки! Так и норовит!
Ты уж не обижайся за своего зятя... Раз, два - и готово, вот что ему нужно. Мы
всей жизнью высокое
утверждали, доказывали, мучились, ошибались, они же вот так напролом норовят,
они тебе сразу
гоголем норовят. В физиономию! в физиономию! - для вящей убедительности повторил
он, часто и
беспорядочно помаргивая белесыми, припухшими веками, что с ним случалось только
в минуты
сильного душевного волнения. Одинцов потянулся и дружески, легонько и ободряюще,
похлопал его по
руке, всем своим видом говоря, что волноваться до такой степени и расстраиваться
нет никаких причин.
- Нет, нет, к черту! - окончательно огорчился профессор Коротченко, злясь и
на себя, и на старого
друга. - Ты мне скажи, он, твой зять, действительно пятнадцать языков знает? Как
ты это объяснишь?
Одинцов долго глядел на него, затем развел руками и заметно побледнел.
- Необъяснимо, но это так, Клим... Немецкий, английский, французский,
испанский, греческий -
понятно... Литература, философия, история... Но японский и арабский? Какого
дьявола? Ну, латынь... я
тоже ее зубрил, но парфянский-то с древнееврейским, то бишь, арамейским?.. И
ведь владеет
совершенно свободно, словно и родился где-нибудь в Сирии...
- Парфянский? - не удержавшись, опять удивился профессор Коротченко, чувствуя
какую-то
новую и ненужную тяжесть на душе. - А может, он, брат, того, - профессор поднял
к своему,
ставшему шишковатым, лбу сложенные щепотью пальцы, - гм, переусердствовал?
Парфянский,
арамейский, а? Ну, ничего, мы это как-нибудь раздемократим и вычислим...
- А ты, Клим, что сам думаешь? - возвращаясь к более реальным делам, кивнул,
брезгливо
поежив губы, на лежащее на столе заявление зятя Одинцов. - Положа руку на
сердце?
- Твой, твой зять, Вадим, - не стал ходить кругом да около Коротченко. - Мне
здесь особо
думать не приходится. Родственные связи всегда сила, движут общество, историю.
Но это истина не для
коммунистов! - опять усиленно заморгал он, однако успел заметить мелькнувшую на
лице Одинцова
иронию, явно относящуюся к тому, что всего два месяца назад он, профессор
Коротченко, пристроил
своего совершенно тупого и бездарного отпрыска на весьма выгодную научную
должность. - Конечно,
конечно, у нас еще достаточно родимых пятен, - тут же отвечая другу, еще пуще
заморгал профессор.
- Но! Но, еще раз повторяю я! Мы отлично осознаем свои пятна и стараемся скорее
от них избавиться.
Мы их скребем, мы их непрерывно с болью, с кровью... вместе с собственной кожей
сдираем с себя!
Вот в чем разница. С другой же стороны, ты, Вадим, и твой зять стоите совершенно
по разную сторону
баррикад. И я - твердо помни! - я всегда по твою сторону, всегда и во всем! А
твой талантливый зять,
в этом ему никак не откажешь, прежде всего хочет одним ударом разрушить все, что
мы с тобой
складывали по кирпичику всю жизнь! Парфянский! В его годы! Откуда? Зачем? И,
однако, приходится
еще раз повторить - талантлив! - крякнул профессор Коротченко со вкусом, словно
еще и еще вгонял
по самую шляпку гвоздь в сумрачную, раздосадованную душу своего коллеги. - Вот
тебе мое
принципиальное мнение...
Одинцов ничего не ответил, лишь лицо его еще больше потускнело; профессор
Коротченко,
опытнейший боец на ринге жизни, проводил куда более значительные схватки, а
здесь ему даже усилий
особых не потребовалось; да дело было и не в этом. Он, закулисный мастер самых
невероятных
операций, от которых даже у такого знатока, как сам Вадим Анатольевич Одинцов,
дух перехватывало,
был на сто с лишним прав; и опять, не в этом было дело, а в том, в чем именно он
прав. Что-то невнятно
проворчав, Одинцов с иронией уставился на блестящую крепкую лысину старого
друга.
- А мы с тобой, Клим, на что? - проникновенно поинтересовался он. - Не для
явления ли
молодежи примера неподкупности, принципиальности, умения и необходимости выбрать
верный путь?
Не так ли? Не горюй, Клим. Дурь зеленая схлынет, опамятуется... Сам знаешь, орлы
бьются, а
молодцам перышки достаются.
- Если прежде нас с тобой не слопает, - теперь уже вставил свою шпильку
Коротченко. - Ты
послушай, о чем потихоньку шепчутся в институте, кстати, очень и очень многие.
- Сплетнями никогда не интересовался. - Одинцов даже некрасиво поморщился. -
Да и не о чем
особо шептаться...
- Шепчутся, шепчутся! - профессор Коротченко неодобрительно и укоризненно
помолчал. -
Шепчутся! О том, например, что молодых бы в руководство института, того же
Меньшенина, твоего
дорогого зятя, тогда бы и наука двинулась... Вот так и слопают. Да и куда бы она
двинулась, наука?
- Ну, знаешь, на всякий зуб свой кулак отыщется, - засмеялся Одинцов, и у
него на чисто
выбритых щеках проступили ямочки. - Ты же сам видишь, какие это разбойники, -
детский лепет. Да
разве можно на такую тему докторскую пробить? - Тут он в высшей степени
неодобрительно глянул на
оставленное зятем заявление. - Ну кто, скажи, выделит нам средства на подобную,
мягко говоря,
научную тему? Поездка в архивы монастырей Австрии, Греции и Палестины, раскопки
в архивах
армянских и грузинских монастырей... Почему не Эфиопия? А Рим? И с такой
просьбой обращаться
туда! - Одинцов ожесточенно ткнул несколько раз указательным пальцем у себя над
головой в
направлении потолка. - Что там могут подумать? Моему талантливому зятю на
подобный аспект
начхать, сел и написал, а дальше?
- Понимаю, понимаю, потому и советую быть подальше в подобных
обстоятельствах, одно дело -
семья, другое - служба. Так я захвачу? - кивнул он на стол, на заявление
Меньшенина. - Правда,
если дойдет до крайней точки, привлечем Вязелева, как-никак профсоюз. Поддержит,
мужик умный, во
сне бредит о докторской. Договорились, все беру на себя...
Тут они почему-то одновременно пристально поглядели друг другу в глаза;
прошло несколько
секунд. Оба отлично знали, что при желании Меньшенину можно и разрешить его
поиск, и во многом
помочь, но оба знали, что новое дело таит в себе массу всяческих сюрпризов и
неожиданностей, может
проскочить незаметно, а может и вызвать обвал, и рисковать совершенно незачем. И
в любом случае
задуманное Меньшениным невыгодно и даже в ущерб для научного авторитета самого
Одинцова, но
лично ему самому как-то совсем уж нехорошо загонять молодого талантливого
ученого, да еще и
родственника, в яму, отрубать ему надежду на будущее, а вот если пустить в ход
посторонние силы, все
будет отлично, а сам Вадим Анатольевич всегда умел платить долги...
От такого взаимного понимания в их глазах переменилась, соответственно, целая
гамма сложнейших
чувств, произошла настоящая буря; профессор Коротченко, как и положено младшему
и подчиненному,
отвел глаза первым, однако Одинцов не отпустил его.
- Мы с тобой, Клим, критический рубеж в своих взаимоотношениях давно
перешагнули, - сказал
он просто. - Мы нужны друг другу, шагать нам до конца вместе. Созреет плод -
будет видно.
Еще раз внимательно перечитав оставленное зятем заявление, подумал, выпячивая
нижнюю губу,
ставить ли свою резолюцию, решил не делать этого и пододвинул бумагу профессору
Коротченко,
тотчас небрежно, с хрустом сунувшему ее в свой старый пузатый портфель, подробно
известный в
институте и дальше, чуть ли не всему ученому миру Москвы, под гипнотизирующим и
всеобъемлющим
названием чрево (кстати, об этом портфеле со столь символическим названием
ходило невероятное
количество самых противоречивых слухов, вплоть до откровенных анекдотов;
говорили, например, что
профессор Коротченко мог при надобности доставать из своего чрева все, от
любовницы или бутылки
коньяку до любой необходимой бумаги, и даже до Москвы-реки с любыми
историческими строениями
на ее берегах), и дело пошло своим определенным путем, вернее, оно никак не
пошло, а скользнуло и
плотно застряло в чреве у Климентия Яковлевича Коротченко, чтобы быть в любой
момент у хозяина
под рукой.
9.
В теплый августовский вечер, убитый на столь долгий и бесполезный разговор
ученых мужей, в
природе, по утверждению одного мудрого философа, шел нескончаемый и непрерывный
круговорот
вещей. Где-нибудь на Брянщине, Псковщине или Смоленщине потихоньку поднималась и
расправляла
крылья упрямая, получившая невиданную закалку нуждой и немыслимыми трудностями
послевоенная
молодежь, все эти лопоухие русские Ваньки, Митьки, Маньки и Пашки; по всей Руси
неохватной они
пахали и сеяли, копали руду и плавили металл, добывали нефть, строили бараки,
другие убогие жилища,
- лишь бы обрести крышу над головой; они образовывали семьи и даже активно
рожали и тетешкали
детей, а по праздникам собирались в бурливые людские потоки и с энтузиазмом
кричали "Ура!"
гениальному вождю народов всей планеты Сталину, до слезливой восторженности
любили ещё более
незабвенного дедушку всех детей на земле Ленина, гнали хлеб, железо, нефть,
танки и самолеты в
бескорыстную помощь обиженным и угнетенным народам, отстраивали Варшаву и
Берлин, возрождали
к новой жизни убогое прибалтийское захолустье, сооружали порты и дороги в
братских республиках
Средней Азии и Закавказья, возводили госпитали и плотины в Африке и Азии, а
между тем где-нибудь в
самой серединной России становилось все запущеннее и тише, разъезжались люди,
особенно молодые,
проваливались последние дороги, взрывались на щебенку и разбирались на кирпич
редкие после
антиправославной бури в двадцатых - тридцатых годах храмы. Давно уж забылся
провозглашенный
великим Сталиным тост во здравие русского народа, да и вообще, само слово
"русский", как-то
угрожающе стихийно разросшееся в военное лихолетье и вызвавшее тем самым
понятное недовольство
и опасения просвещенной Европы, все упорнее задвигалось за кулисы как нечто
весьма и весьма
неприличное в употреблении среди высоких интеллектуалов и становилось
политически ошибочным и
вредным. Само невыговариваемое слово "русский" не вмещалось в непорочные уста
почти всех без
исключения и отечественных политических деятелей, начиная с мудрейшего дедушки
Ленина, так и не
обзаведшегося хотя бы каким-нибудь пегеньким потомством, который, мило картавя,
с удовольствием и
страстностью произносил в данном случае лишь одно благоухающее в его устах
новосочетание русский
великодержавный шовинизм, и кончая самыми последними генсеками, - оно, это
шокирующее,
опасное слово "русский" рвало им губы и нещадно кололо язык, оно никак не
выговаривалось и не
вытанцовывалось, и они его окончательно возненавидели и заклеймили. Пожалуй,
грядущие
исследователи подобного феномена обязательно откроют новые грандиозные тайны и
выявят более
глубинные причины ненависти стоящих над русским народом правителей всех мастей к
слову
"русский" и особую, почти зоологическую ненависть к нему разноплеменной
литературной братии,
выбравшей для обеспечения своей затратной и прожорливой жизнедеятельности именно
русский язык,
но и на дух не принимающей само слово "русский", - впрочем, оставим прояснение
вопроса потомкам
- человечество ведь любит копаться в своем прошлом. Наше фантастическое
повествование и его герои
не ждут; необходимо лишь отметить, что русский солдат, а следовательно, и сам
русский народ,
освободивший Европу и весь остальной мир из-под беспощадной чугунной стопы новой
цивилизации
сверхлюдей космического льда и великого мистического ордена Блистающей золотой
ложи, волей
космоса и судьбы и был единственной к тому времени реальной силой в мире,
способной противостоять
этой цивилизации тьмы, зародившейся именно в центре Европы и явившейся первым
грозным
признаком скорого распада и самоуничтожения пресыщенной и развращенной
вседозволенностью белой
расы; именно русский солдат остановил, а затем разгромил передовые отряды
накатывающейся тьмы,
отбросил их назад, - самого Люцифера и зло в мире уничтожить было невозможно,
как невозможно
уничтожить и Бога, и добро. Была всего лишь восстановлена зыбкая и хрупкая
граница между добром и
злом, на время спасена старая христианская цивилизация и культура, - и вот
именно такого деяния ни
русскому солдату, ни русскому народу никто простить уже не мог. И невольно
напрашивается вопрос:
зачем русскому солдату понадобилось освобождать такую Европу и спасать такой
мир? Видимо,
странная жертвенность изначально заложена была в природе русского человека... Да
и в самом деле,
приятно ли вам будет, если вас кто-нибудь вдруг спасет, выхватит нежданнонегаданно
из ледяной
проруби или из-под колес несущегося, грохочущего состава? И вам затем придется
жить с ощущением,
что вы спасены и что этот непрошеный спаситель тоже находится где-то с вами
рядом, и с ним можно
невзначай и столкнуться на прогулке, и тогда его, считая себя человеком
цивилизованным, пожалуй,
придется еще и поблагодарить... Каково? Нет, неприятно жить с чувством, что ты
кому-то должен л
столь многим обязан, то ли дело жить без всякого спасения, жить самому для себя!
Вокруг русского солдата и русского народа тотчас стали образовываться всякие
воронки и
водовороты, заплясали черные смерчи, в омывающих его землю морях и океанах,
вблизи его берегов,
хищно залегли на боевые дежурства всевозможные подлодки. Трудно перечислить
действия и
противодействия, поднявшиеся в мире только потому, что русский солдат, спасая
свою землю и свой
народ, в порыве национального вдохновения спас и остальных. Гордый, исторически
импотентный
поляк возмутился просто от выпавшей на его долю необходимости жить рядом, а
онемеченный чех
вознегодовал просто по причине своего онемечивания. И отуреченные болгары и
окатоличенные
словаки и словенцы, и утонченные до вырождения французы, и безжалостный
ростовщик американец, и,
правда, сильно разбавленные желтой и черной расами, демократически
консервативные англичане, и
вырванные из топок крематориев в концлагерях, и оттого еще более озлобившиеся
евреи, и они даже
особенно - все спасенные и освобожденные за сверхчеловеческий подвиг русского
народа воздали ему
клеветой и ненавистью. И радетели русского народа, издавна проникшие в самый его
состав,
размножившиеся там и жирно живущие за счет его каторжного труда, тотчас в
вопросе ненависти к
русскому человеку объединились с ненавидящими его внешними силами, также жадно и
самозабвенно
сосущими богатства русской земли и всеми способами истощающими русскую силу, и
это зловещее
двуединство оформилось в липкую паутину десятков, сотен и тысяч всяческих лож,
партий, фондов,
клубов, миссий, течений, учений, университетов, центров, сект, профсоюзов, и
стало видно, что
цивилизация космического льда на время лишь притихла и затаилась и, не успев
дождаться, пока
остынут в петлях трупы ее верховных рыцарей, силы тьмы, слегка
перегруппировавшись, слегка
переделавшись из немцев в американцев, вновь устремились в наступление.
Таинственные подземелья
раскрылись, и на завоевание мира вновь двинулись дремавшие в них многие
тысячелетия гиганты-люди,
должные повелевать с помощью тьмы и зла, - свет и добро не пошли человечеству
впрок, утверждали
они, и теперь нужны диаметрально противоположные методы строительства вселенной.
Верховный
архитектор сменился, и пришла эра льда и огня; мол, ее германские пророки во
главе с Гитлером
несколько поторопились, а вот теперь самый срок.
В воздухе стоял густой, разогретый запах асфальта, и стены дышали зноем;
профессор Коротченко,
освободившись наконец-то от многочисленных обязанностей, отправляясь домой,
решил пройтись
немного пешком, подумать, кое-что проанализировать; его непонятные и странные
мысли, весьма
далекие от его работы в институте и еще более далекие от его печатных трудов,
были весьма скоро
прерваны; едва успев отойти от института, он был остановлен, посажен в машину и
увезен куда-то за
Москву вместе со своим знаменитым портфелем.
...Закладка в соц.сетях
