Жанр: Драма
Седьмая стража
...и даже возмущение столь странным поведением своего
молодого друга (с
некоторых пор Одинцов всем говорил, имея в виду именно Меньшенина, что у него
появился новый
талантливый ученик и даже друг), он без промедления бросился в институт, заперся
в кабинете, открыл
сейф и сразу же увидел край конверта, торчавший между двумя хорошо знакомыми ему
сиреневыми
папками с важнейшими и частью не подлежащими разглашению бумагами - жалобами и
доносами
работников института друг на друга, на руководство, в том числе и на самого
директора, пересылаемые
в институт из вышестоящих инстанций. Помедлив, Одинцов выдернул конверт,
внимательно осмотрел
его. На нем твердым, почти каллиграфическим почерком было начертано всего три
слова: его фамилия,
имя и отчество. И уверенно подчеркнуто. И больше ничего.
Выполняя положенный ритуал, Одинцов трижды перекрестился, затем решительно
вскрыл конверт
и, едва взглянув на подпись, на ее расположение, опустился в кресло; усилием
воли он заставил себя
сосредоточиться. Письмо несло в себе шифр самого хранителя братства, и его
необходимо было тотчас,
сразу же после прочтения, бесследно уничтожить. И еще это означало, что сам
Меньшенин нес в себе
высшее посвящение и был предназначен подвигу и никому не подконтролен.
Холодный мелкий пот выступил на лбу у Одинцова, мысль же работала четко - в
конце концов, у
каждого свой путь. Почему именно сегодня Меньшенин напомнил о письме? Ведь у
таких людей не
бывает ничего случайного, а с другой стороны, не мог же он в самом деле думать,
что ему поверят и
письмо действительно столько времени валяется в сейфе нераспечатанным? Когда же
все решилось и
почему?
Еще некоторое время Одинцов сидел, боясь шевельнуться, ему казалось, что из
дальнего,
затененного угла кабинета за ним молча наблюдают. Затем у маленького журнального
столика с
бронзовой пепельницей он сжег письмо вместе с конвертом, в туалете сам вымыл
пепельницу и вновь
долго сидел, вслушиваясь в смутный гул огромного, полного сил, и уже обреченного
города,
проникавшего и сквозь толстые, старинной кладки, стены.
6.
Зое только что сравнялось восемнадцать, и она поступила на филологический;
поступила, и тут же
разочаровалась. Теперь она говорила, что ее призвание в другом, ей теперь
хотелось в археологию, и она
мечтала раскопать какой-нибудь греческий город в Таврии. Брат называл ее
взбалмошной вороной,
говорил, что из нее ничего не получится и получиться не может, но все это было в
порядке обычной
профилактики и ничего серьезного не означало. То, что не замечают сами дети,
старшие порой почти
инстинктивно улавливают. Так случилось и на этот раз; едва Меньшенин появился в
доме и Одинцов
представил ему сестру, вернее, как только он увидел их рядом, смущенных и
наполненных особым
тревожным внутренним светом юности и таинства жизни, ему стало грустно и сердце
екнуло; ну вот и
завершение, подумал он с легкой тревогой и в то же время с покорностью, как о
деле предопределенном
и не подвластном постороннему вмешательству. Он не относился к числу заполошных
братьев, но здесь
какое-то похожее на ревность чувство шевельнулось в груди; слишком уж чертовски
талантлив и ярок
был Меньшенин, и судьба могла дать ему много счастья и наслаждения, у него же
самого, у всеми
уважаемого ученого, уже больше никогда этого не будет, попробуй примирись с
подобным положением
вещей. Случай с рекомендательным письмом Меньшенина окончательно выбил его из
колеи; ему в этот
вечер очень не хотелось видеть Меньшенина еще раз, но дома, едва перешагнув
порог, он тотчас увидел
их рядом, сестру и своего молодого талантливого друга, - стоял как ни в чем не
бывало и приветливо
улыбался. Одинцов хмуро кивнул сестре, затем бегло взглянул на Меньшенина,
сказал неопределенно
"ну, ну" и прошел мимо, а молодежь, как и договаривалась раньше, укатила на
профессорскую дачу. Зоя
оставила по этому поводу коротенькую сумбурную записочку, и часа через полтора
они уже были
совершенно одни на свете, без надоевшего многоликого города, наедине с небом,
влажными
августовскими деревьями, удивительным двухэтажным домом, выставившим на четыре
стороны света
просторные балконы на втором этаже и застекленные веранды на первом. На даче
должны были быть
жена Одинцова, умная, очень болезненная женщина, и Степановна, но их не
оказалось; они уехали в
город, и Зоя, отчаянно волнуясь и скрывая это, решительно достала ключ и открыла
дверь и, пристально
взглянув на своего спутника, засмеялась.
- Ты чего? - спросил Меньшенин, блестящими глазами окидывая ее фигурку и
останавливаясь
взглядом на выглядывающей из расстегнутого ворота кофточки нежной шее.
- Представляю, какой шум вспыхнет, когда они прочтут мою записку. Тетка
немедленно кинется
назад, сюда... есть хочешь?
- Еще как...
- Я тоже. Сейчас сделаем яичницу, а позже сварю картошки. Есть вкуснейшая
копченая рыба,
какой-то балык...
- У профессора может быть только стерляжий балык.
Она медлила, все еще не решаясь толкнуть дверь, и тогда он положил руки ей на
худенькие плечи и
осторожно привлек к себе. Она подняла глаза, увеличившиеся, приобретшие какое-то
иное выражение,
и, полуоткрыв губы, ждала, и он внутренне весь словно наполнился тревожным
звоном; из юного, еще
не устоявшегося облика девочки проглянула нежная и неуловимая мудрость женщины,
опутывающая по
рукам и ногам. Он почувствовал, что забрался в ненужные дали, в них не было
места сиюминутному, а
именно оно было сейчас главным. Он поцеловал ее в губы, крепко и властно,
подхватил на руки,
толкнул дверь и перешагнул порог. Они оказались на большой летней веранде, с
огромным столом,
заваленным яблоками, грушами, банками с вареньем, но он ничего не видел, он
прижимал ее к себе все
крепче и крепче и непрерывно целовал в губы, в глаза, в шею, нежную и
беззащитную.
- Алеша, милый, не надо...
- Я не могу - не могу... я...
И тогда она сама, с отчаянной решимостью, еще теснее прижимаясь к нему, стала
целовать его;
очнулись они на старом, просторном диване, стоявшем тут же в углу на веранде, и
первое время была
нежная, какая-то серебристая тишина, а потом они услышали ветер.
- Господи, Боже мой, - сказал он после долгого молчания. - Как же я тебе
благодарен и как же я
тебя люблю... Знаешь, я так ждал этого часа, так давно ждал...
Она закрыла ему рот теплой ладошкой, приподнялась над ним на локте и быстро
поцеловала его в
нос.
Оба они видели огромную, старую, разлапистую ель, над которой текли редкие
высокие облака.
Свершилось то, о чем они оба думали, едва познакомившись, и уже опять нарастала
новая волна
желания, и она почувствовала это по его рукам и слегка отодвинулась, напомнила о
яичнице, картошке и
осетровом балыке, и затем, совсем по-детски испуганно вскрикнув, быстро вскочила
и, потребовав,
чтобы он не смотрел, торопливо привела себя в порядок. Он, полуприкрыв глаза и с
тайным
восхищением наблюдая за нею, простовато спросил:
- Ты чего это?
- Вставай, вставай! - потребовала она, стараясь не смотреть в его сторону. -
А если сейчас наши
пожалуют? А мы в таком виде?
- Представляю лицо профессора...
- Здесь же нет сейчас брата. - Взглянув на него, Зоя невольно засмеялась. -
Перестань
дурачиться, зачем портить такой прекрасный день? Никак я не пойму твоих с
Вадимом отношений...
- О-о! Мы с ним связаны на любом расстоянии, тебе лучше и не надо понимать.
Помедлив, ожидая его дальнейших слов, но так ничего и не услышав, Зоя опять
присела на край
дивана и спросила:
- Ты его так ненавидишь?
- Не надо придумывать, родная ты моя, - быстро сказал Меньшенин, завладевая
ее руками и
целуя их. - Я, слава Богу, не подвластен таким мелочам вообще. И потом мы с
твоим братом одного
поля ягода. Нельзя же, допустим, ненавидеть чудесную старую сосну, вот она как
вознеслась, именно
тут, на этом клочке земли выросла, вот с такими сучьями, смотри, какие
могучие... За что же ее
ненавидеть?
- А ты очень странный, Алеша, - сказала она. - И очень красивый, мне все
время хочется на тебя
смотреть...
- Ну, это тебе только кажется...
- Нет, не кажется, - чуть ли не пожалела она. - Я еще никогда таких не
встречала. Вадим
говорит, что ты какой-то необыкновенный аналитик и что тебе надо работать в
самых верхах -
прогнозировать будущее.
- Благодарю покорно, - невольно засмеялся Меньшенин. - Вот уж никогда не
согласился бы на
такое неблагодарное дело. И не возьмут, влиятельной родни нет, один как сокол...
- Гол как сокол...
- Именно, ты будешь хорошей матерью нашему сыну, - сказал он, с какой-то
особенной улыбкой
глядя на нее. И она ответила ему таким же нежным взглядом, вся зарделась и
быстро уткнулась лицом
ему в грудь.
- Так уж сразу и сын, - прошептала она, и он, поглаживая ее плечи, подумал,
что это очевидно и
есть счастье.
Она еще раз поцеловала его, вспомнила о еде и отправилась на кухню, а он
вышел на крыльцо, затем
в сад, окинул взглядом большой участок; немощный садик в полтора десятка яблонь
и вишен забивал
могучий лес: сосна, дуб, береза, подальше темнело несколько елей. Профессор, повидимому,
совершенно не интересовался садом, и между яблонь кое-где уже пробивалась
молодая поросль осины;
ее неспокойные, пугливые листья непрерывно подрагивали, хотя ветра совершенно не
ощущалось.
Низившееся августовское солнце еще щедро плескалось в темно-изумрудной зелени
старых сосен.
Кроме редких тропинок повсюду густо росла свежая непримятая трава, перемежаясь
пятнами
светловатого мха. То и дело попадались грибы, встречалось много перестоявшихся,
с большими,
обвисшими шляпками; очевидно, здесь их никто не собирал.
Вслушиваясь в знойную тишину, Меньшенин вышел к небольшому ручейку (можно
было спокойно
перешагнуть его) и, следуя его прихотливым извивам, перелез через полусгнивший
забор и оказался у
большого, зеркально чистого водоема, с дощатой раздевалкой на два отделения и с
мостиками для
купания. Возле раздевалки стояли две скамейки - грубо, наспех сколоченные из
неструганых досок.
Слышалось тихое, плавное журчание сбегавшей по стоку воды, и он подумал, что
это, видимо, и есть
речка, о которой ему уже говорили, - действительно, ведь рядом с домом. И,
пожалуй, нехорошо, взял
и ушел от девушки; он даже не смог бы сейчас объяснить своего состояния, он не
был
прекраснодушным мечтателем и не надеялся что-то изменить или улучшить в трудном
мире
человеческих страстей. Он поймал себя на чувстве странной размягченности, ни о
чем не хотелось
думать, только смотреть на зелень, ловить редкие голоса птиц и улыбаться. Так уж
получилось, о чем
тут думать? Неожиданный и для него самого выход на профессора Одинцова, одного
из современных
столпов отечественной истории, и вот вам уже и дача, и ручей, и стараяпрестарая,
в фантастических
бородах мха, ель... Ну, а если бы у профессора не оказалось сестры? Именно, вот
такой, начисто
лишенной предрассудков и защищаемой только своей чистотой, неведением? Ну, а сам
ты что думаешь?
Сам? Есть в человеке что-то выше всех намерений, и вот этому чему-то,
неподвластному трезвому
расчету, приходит черед... И оказалось, что есть и профессор, и его сестра, и
тихий, почти нетронутый
мир воды и леса. А впрочем, что это я расфилософствовался? Что за чушь? Да,
произошло, возможно,
очень важное в жизни, и ты ведь рад...
- Алеша! Алеша! Отзовись! - раздался звонкий и отдаленный голос Зои. - Иди же
сюда! У меня
все готово, скорее, остынет...
Он крикнул, отзываясь, и не пошел, а побежал, легко, свободно, по-мальчишески
радуясь; мелькнула
мысль, что все сон, он добежит и наваждение исчезнет, не будет никакой Зои,
никакой дачи; одним
махом взлетев на крыльцо, он ринулся на веранду и, запыхавшийся, с разгоревшимся
лицом, застыл в
дверях, неотрывно глядя на девушку, стоявшую у накрытого стола, затем медленно,
медленно двинулся
к ней.
- Зоя!
- Что с тобой?
- Зоя...
- Ты знаешь, Алеша, я думала, думала... Смотри, появляется луна... Такая
огромная, спелая.
Сейчас полнолуние. Это ее чары...
- Боже мой, - сказал он растерянно, больше изумленно. - Нет, положительно,
пока на земле
останется хотя бы одна женщина, мир не изменится...
Ода засмеялась.
- Прошу к столу, Алексей Иванович, - сказала она спокойно, с неосознанной,
неуловимой
женской игрой, когда за простыми, вполне определенными словами возникает
совершенно иной смысл.
- Хочешь выпить вина?
- А водка есть?
- Пожалуйста, взгляни сам, я в таких материях ничего не понимаю. - Она быстро
и легко взяла его
за руку, подвела к массивному, пузатому, разукрашенному резьбой буфету и
распахнула его. -
Выбирай, - указала она на разнокалиберные бутылки, и Меньшенин от их множества
не на шутку
растерялся; такого он еще не видел.
- Генерально живет профессор, - с невольным уважением произнес он,
рассматривая то одну, то
другую бутылку, часто в густом, нетронутом слое пыли. - На целый полк хватит...
- Брат сам почти не пьет, у него часто бывают гости.
- У вас, Зоя, вообще удивительный брат...
- Чем же? - с откровенной иронией поинтересовалась девушка.
- Понимаешь, всем, абсолютно всем. И прежде всего такой сестрой.
- Вадим действительно удивительный человек, - сказала она, быстро взглянув в
его сторону. - Я
его очень люблю... Я осталась у него на руках в десять лет, он и женился,
кажется, из-за меня. Он и
тебе, Алеша, должен стать старшим братом.
Солнце заливало комнату вечерним августовским золотом; в нем темнели
трепещущие темные пятна
листьев; перебирая пыльные бутылки, Меньшенин внимательно слушал девушку.
- Выбрал, Алеша?
- Конечно, - отозвался он, и его голос прозвучал непривычно. - У меня
несчастный характер, -
не терплю перемен, переношу их с трудом. Ты так смотришь... не вру ведь.
- Я знаю, - сказала она, взяла у него из рук бутылку обыкновенной водки,
вытерла ее салфеткой, и
скоро они уже сидели за столом и больше молчали, лишь изредка встречаясь
взглядами и одновременно
улыбаясь. Этого было вполне достаточно, так можно было просидеть долго, и день,
и два; Меньшенин
еще никогда не испытывал ничего подобного, и, самое главное, что им сейчас не
хотелось слов - они и
без них понимали и чувствовали друг друга.
"Ну, Меньшенин, вот ты и пропал, совсем погиб, - с отчаянно занывшим сердцем
восхитился он.
- И она, это милое, солнечное существо, погибла. Боже мой, как же я ее люблю!
Даже неловко
признаться..."
Ночь выдалась светлая и теплая, тишина стала еще полнее, глубже. Одинокий
фонарь, горевший у
раздевалки, Зоя погасила, и вода преобразилась. Отодвинулся противоположный
берег, на самой
середине пруда, в его глубине, засветился полный шар луны, распространяя вокруг
себя легкое
мерцание. Стрекот цикад связал небо и землю; развесистые старые березы,
подступившие к самому
берегу, темными опрокинутыми купами застыли в неподвижной воде, налитой лунным,
необъяснимо
влекущим к себе свечением. Земля, река, небо, ночь - все звучало, и, пожалуй,
Меньшенин впервые
ощутил эту ни с чем не сравнимую, скрытую от нескромного глаза, полноту жизни;
она действовала на
него сейчас почти отупляюще. Тягостно большой город был почти рядом, - здесь же,
над землей, лесом
и водой, опустилась сама первозданность и томление в предчувствии сотворения
мира и жизни, и здесь
в жизни присутствовали лишь он и она.
Меньшенин, начиная уступать, еще попытался поиздеваться над собой, но больно
хороша была
сейчас девушка, и он послал все остальное к черту. Все, что он сам, а больше
другие, так
последовательно и стройно выстроили в его планах жизни, рухнуло и рассыпалось;
от невозможности
остановиться он тихо засмеялся, и тут же иное чувство подняло, захлестнуло и
понесло его, он еще
боролся, но это было сопротивление обреченного.
- Алеша, а ты веришь в Бога? - услышал он призрачный и тихий голос и суеверно
вздрогнул.
- В Бога? Ты хочешь сказать, что если нам хорошо и есть все это, - он быстрым
и широким
жестом руки окинул все вокруг, - значит, это Бог?
- Да, Бог, - серьезно и с боязливой почтительностью ответила она. - Как же
по-другому
объяснить?
- Пожалуй, - согласился он, удивляясь прихотям ее мысли. - Зоя... у нас так
мало времени...
- Купаться, - сказала она решительно и быстро, - купаться, купаться,
купаться, - повторяла она
и какими-то неуловимыми, изящными движениями стала срывать с себя одежду и
бросать на скамейку
рядом. - Отвернись, - попросила она, - не смотри в мою сторону, пока я не
брошусь в воду... ну, что
же ты!
- Не могу, - честно признался он. - А вдруг ты исчезнешь... ты ведь
совершенно не знаешь
меня...
- А это для тебя очень важно?
- Зоя, я ведь не принадлежу себе, я ведь посвящен, - сказал он, и глаза его
застыли в лунном
свете. - Еще до рождения...
- Кому же, Богу или сатане?
- Еще страшнее - космосу, грядущему, - сказал он как-то особенно раздельно и
четко, и
девушка, прозрением любви чувствуя в его словах, несмотря на шутливый тон,
какую-то скрытую
опасность, повела плечами.
- Ах, Алеша, Алеша, - сказала она с безотчетным вызовом. - Да плевать мне на
грядущее! Мне
сейчас хорошо, и ты рядом! А больше ничего мне не надо!
- Да я пошутил! Колдовство какое-то... рядом с тобой я совершенно поглупел, -
признался он, не
в силах отвернуться: она стояла совершенно нагая и, подняв руки, закручивала
длинные, густые волосы
в пучок. "Вот сумасшедшая", - подумал он; только теперь он понял, как ему до сих
пор недоставало
именно этой колдовской ночи, в лунном, все вбирающем и все растворяющем свете
появилось нечто
нетленное, не подвластное времени.
- А ты не раздеваешься? - спросила она с некоторым любопытством. - Ты не
умеешь плавать?
Справившись наконец с волосами, она рук не опустила, сомкнув их на затылке,
повернулась,
подставив лицо луне, и зажмурилась; у Меньшенина быстрыми, тугими толчками
билась в висках кровь;
как здорово, думал он, вот это девчонка, с ума сойти можно...
- Посмотри, - с некоторым вызовом сказала она, - разве во мне есть что-нибудь
неприятное,
стыдное...
- Нет у тебя ничего такого! - вырвалось у него с явным восхищением. - Но в
тебе есть что-то
еще более непростительное!
- Алеша! Что ты говоришь? - опешила она, даже глаза открыла и испуганно
посмотрела на луну.
- Да, да! К тебе невозможно притронуться, просто, по-живому, по-мужски
притронуться... Черт
возьми, кощунство!
- Как же ты быстро все забыл, - укоризненно сказала она и тихо засмеялась. -
Ошибка... А
сейчас просто луна, всего лишь луна...
Легко и привычно взбежав на мостки, она оглянулась на него и еще раз
засмеялась.
- Слышишь, только луна! - повторила она и бросилась в воду, сияющую темным
серебром;
взметнулся и рассыпался в холодном сиянии жемчуга фонтан брызг, и зеркальная
поверхность пруда
пришла в медленное волнение. На тысячи осколков разбилась и исчезла таившаяся в
глубине луна,
метнулись со своих мест и рассыпались отражения берез, и Меньшенину показалось,
что дрогнул и
пришел в смятение, а затем исчез мир истинно реальный, незыблемый, ни от кого не
зависимый, и
осталось лишь его жалкое подобие, уродливое отражение. Удаляясь, Зоя быстро
плыла к
противоположному берегу, бездумно уродуя своим движением подводную сказку;
молодая, долго
сдерживаемая энергия взорвалась в нем ответным, безотчетным вызовом, пошла
ответная волна, хотя
несколько и запоздавшая. Сбросив, вернее, лихорадочно быстро сорвав с себя
рубашку, туфли, брюки,
он, сверкнув в лунном сиянии смуглым телом, бултыхнулся в воду. Она обожгла его,
настолько он был
разгорячен. Он нырнул с открытыми глазами, пытаясь хоть что-нибудь увидеть.
Вылетев на
поверхность, перевернулся на спину, отлежался, щурясь на вызревшую в полную
силу, чуть
сместившуюся к западу вместе со своими загадочными письменами луну, и, вспомнив,
позвал:
- Зоя!
- Я здесь, - отозвалась она откуда-то издали, из мглистого сияния, и голос ее
прозвучал
таинственно и незнакомо. - Я тебя вижу, прямо, прямо, на старую ветлу, она однаединственная
среди
берез, взгляни, она сейчас вся из перламутра...
И затем девушка оказалась неожиданно рядом; она хорошо ныряла и, проплыв под
водой два
десятка метров, почти бесшумно появилась возле него, и дыхание у нее было
спокойным.
- Можно я опять поцелую тебя? - спросил он.
- Конечно же, можно, - тихо и сразу выдохнула она. - Боже ты мой, я опять жду
этого столько
времени... целый вечер! - трагически добавила она, словно подчеркивая, что это
даже не вечер для нее,
а целая вечность.
Они были рядом, лицом к лицу, и Меньшенин, скользнув руками по ее прохладным
плечам, по
шелковистой, упругой коже, прижал ее к себе, припал к ее губам, и все исчезло, а
в глубине пруда,
слегка колеблемая волнением воды на поверхности, опять появилась луна, и рядом с
ней проступили
по-прежнему потусторонние волшебные купы старых берез.
7.
На то время, когда между молодыми людьми разворачивалось вначале юношески
бурное сближение,
а затем и растянувшееся чуть ли не на три года, вплоть до завершения Зоей
института, привыкание и
притирание, хотя они уже были мужем и женой, Одинцов словно бы самоустранился;
обидное чувство
беззащитности, неловкости не раз охватывало его и мешало выражать свое отношение
к
происходящему. Вмешиваться он не мог, в предчувствия не верил, ничего
переменить, пресечь или
остановить не имел права. По-своему он любил сестру, его трезвый ум мог
справиться и с понятной
ревностью брата, - он прекрасно понимал, что смешно и глупо горячиться в данной
ситуации,
стараться что-то изменить; ему не хотелось близко родниться с Меньшениным,
вначале вызывавшим и
антипатию, и тайную привязанность, какую-то необъяснимую тягу к себе. Одно дело
- общий далекий
и безжалостный путь, порой, казалось, без смысла и цели, другое - вот так
слиться кровью. Продолжая
приветливо улыбаться и шутить, внешне спокойный и доброжелательный, Одинцов
внутренне был
напряжен; он много знал, за ним скрывались неведомые глубины, и он сразу понял,
что спокойное время
кончилось. Появление рядом, в такой тесной близости, Меньшенина было особым
рубежом; время
преломилось, в дело вступили таящиеся до сих пор в неведении подспудные силы, и
теперь никто не
осмелится что-либо предсказывать. Будничная работа по институту стала казаться
ему чуть ли не
отдохновением, правда, с появлением Меньшенина почти сразу же пришлось выдержать
долгую атаку
на своего заместителя профессора Коротченко, и сейчас, хотя Одинцов и был
доволен результатами,
сомнение оставалось, редкое единодушие уважаемых в институте людей тревожило
его, несмотря на
свою победу. Вечером после схватки, ужиная, он высказал недовольство чаем, и
получил в ответ колкое
замечание Степановны, что молодые (молодыми в ее представлении были Зоя с
Меньшениным) только
час назад перед театром пили чай из этой же заварки и очень хвалили и что
надутому да спесивому
только свое брюхо и видно, только оно и греет, и тут уж ничего не поделаешь.
Одинцов улыбнулся, - с самого начала Степановна почти демонстративно взяла
сторону
Меньшенина, кстати и некстати расхваливая его, и принимать ее всерьез не стоило.
Пройдя в кабинет, он лег на диван и стал просматривать газеты. Мягкий свет
высокого торшера
успокаивал, и он, незаметно для себя, задремал, и почти тотчас почувствовал чьето
присутствие, чей-то
взгляд. Он уловил теплый, приторно-сладковатый запах знакомых духов и открыл
глаза.
- А-а, ты, Вера, - сказал он, сразу успокаиваясь и сонно зевая. - День такой
нудный, устал, -
как бы оправдываясь, добавил он.
- Хотела пледом тебя укрыть, - вздохнула жена, глядя на него с робким
ожиданием. - Нехорошо,
вот помешала. Кстати, Климентий Яковлевич звонил, что-то срочное...
- Ничего, подождет, - остановил ее Одинцов, чувствуя привычную сонливую
прочность, как
всегда в присутствии этой крупной, спокойной и нелюбимой женщины, хорошо об этом
знавшей и еще
более безошибочно чувствующей, что это выражалось у мужа прежде всего в
неуловимой душевной
неловкости, отчего у него сразу же как бы подсыхал и становился размереннее
голос. - Что-нибудь
еще? Из академии были вести?
- Я все важные звонки записала красным, - сказала Вера Васильевна. - Сегодня
красных звонков
мало... два или три, не помню. Все синие и зеленые, этих много. Принести журнал?
- Успеется, - остановил ее Одинцов. - Скажи лучше, как там... ну, наша
молодежь?
- Молодые? - переспросила Вера Васильевна, набрасывая на мужа пушистый, в
крупный квадрат
шотландский плед и осторожно присаживаясь на краешек дивана радом. - Зоинька с
Алешей?
- Кто же еще?
- У тебя дурное настроение? Необходимо себя сдерживать, Вадим, - сказала она.
- Здесь ничего
не изменишь, да и зачем? Сегодня Зоинька вскользь обронила, что у них решено,
они уже совсем скоро
хотят зарегистрироваться. Мне кажется, Алеша хороший человек, его надо немного
отогреть. Не смотри
так неприязненно, я ведь права.
- Права, права, ты всегда права, - нехотя откликнулся Одинцов. - Уникальное
ты существо,
Вера, обязательно тебе надо кого-нибудь отогревать, обмывать, тетешкать...
- Мне поздно меняться, Вадим, - спокойно согласилась Вера Васильевна. -
Женщина всегда ведь
видит ближе и подробнее. Пока мужчины что-то грандиозное придумывают, мы уже
успеваем помочь,
пусть не во вселенском масштабе, зато в самый необходимый момент.
Посмотрев с некоторым недоверием, он промолчал.
- Меня другое интересует, Вадим. Надо же им где-то жить... комнату им надо
помочь снять на
первой поре. Я кое-что делаю...
- Зачем же? - спросил Одинцов медленно, стараясь преодолеть неожиданно
подступившую к
сердцу тоску, светлую и острую. - Излишних забот у нас и без того достаточно.
- Выражайся, пожалуйста, яснее, ты же не на кафедре. Сестра у тебя одна, мы
уже не молодые
люди. - Вера Васильевна вовремя притушила готовое было прорваться раздражение;
сейчас не стоило
напоминать мужу о том, что он иногда забывает о своем высоком положении ради
весьма сомнительных
ситуаций. - Почему же нам не помочь стать им на ноги?
- У нас места хватит, могут жить, сколько им заблагорассудится, - сказал
Одинцов, твердо
выдерживая недоверчивый и даже несколько озадаченный взгляд жены. - У Зои ведь
своя отдельная
комната
...Закладка в соц.сетях
