Жанр: Драма
Дневник
... - ни в какой церкви. Но наша
маленькая безбожница Мисти Клейнмэн могла нарисовать надгробья деревенского
кладбища на Уэйтензийскому мысу, изобразив даты и эпитафии, когда еще не знала
ни цифр, ни букв.
Сейчас, сидя здесь, в здании церкви, ей трудно припомнить, что она первым делом
вообразила, а что первым делом увидела в свой приезд. Пурпурный покров алтаря.
Толстые древесные балки, черные от лака.
Все это она представляла себе ребенком. Но ведь такого не может быть.
Грэйс молится за ее скамьей. Тэбби с дальней стороны от Грэйс, обе они на
коленях. Со сложенными руками.
Голос Грэйс, которая закрыла глаза и бормочет губами в сложенные руки, шепчет:
- Прошу, позволь моей невестке вернуться к ее любимой живописи. Прошу, не дай ей
растратить выдающийся талант, данный ей Господом...
Все семьи островитян бормочут молитвы вокруг.
Позади шепчет голос:
- ...прошу, Господи, дай жене Питера все, что ей нужно, чтобы начать работу...
Еще один голос. Пожилая леди Петерсен молится:
- ...да спасет нас Мисти, пока от чужаков не стало хуже...
Даже Тэбби, твоя родная дочь, шепчет:
- Боже, помоги маме со всем разобраться и начать рисовать...
Все восковые фигуры острова Уэйтензи стоят на коленях вокруг Мисти. Тапперы,
Бартоны и Нейманы, - все закрыли глаза, сплели пальцы и молят Господа заставить
ее писать картины. Все считают, что у нее есть какой-то скрытый талант для их
спасения.
А Мисти, твоя бедная жена, единственная здесь, кто в своем уме, хочет только -
что же, хочет она только выпить.
Пару глотков. Пару аспирина. И еще раз.
Она хочет заорать всем, чтобы они заткнулись со своими чертовыми молитвами.
Когда достигаешь средних лет и видишь, что тебе никогда не стать великой
знаменитой художницей, как мечталось, и нарисовать что-то, что тронет и
вдохновит людей, тронет по-настоящему, и расшевелит их, заставит изменить жизнь.
Что у тебя попросту нет таланта. Что тебе не хватает мозгов или вдохновения. У
тебя нет ни одного качества, нужного, чтобы создать шедевр. Когда видишь, что во
всем твоем портфолио с работами - сплошь одни каменные домины и пушистые
цветочные сады, - в чистом виде сны маленькой девочки из Текумеш-Лэйк в
Джорджии, - когда видишь, что все, что ты способна нарисовать, всего-навсего
прибавит посредственного дерьма в мир, и так забитый посредственным дерьмом.
Когда понимаешь, что тебе сорок один год, и ты достигла пределов данного Богом
потенциала - ну что ж, твое здоровье.
Вот тебе соринка в глаз. Пей до дна.
Вот такой умелой тебе оставаться и дальше.
Когда осознаешь, что тебе никак не дать ребенку лучшую жизнь, - черт, да тебе не
дать своему ребенку жизнь даже того качества, что давала тебе мамочка в
трейлерном парке, - и это значит, что у него не будет ни колледжа, ни худфака,
ни идеалов - ничего, кроме обслуживания столиков, как у мамы.
Эх, коту все под хвост.
Обычный день в жизни Мисти Марии Уилмот, королевы среди рабов.
Мора Кинкэйд?
Констенс Бартон?
Уэйтензийская школа художников. Они были разными, разными от рождения. Эти
художницы, сделавшие все таким легким с виду. Суть в том, что кое у кого талантто
есть, но у большинства - нет. Мы, большинство, в итоге не получаем ни славы,
ни поклонов. Люди вроде бедной Мисти Марии - ограниченные, скованные болванчики,
без всяких шансов получить льготное место на стоянке. Или право на участие в
каких-нибудь там Особых Олимпийских Играх. Они оплачивают кипы счетов, но не
претендуют ни на особое меню в мясном ресторане. Ни на сверхгабаритную душевую.
Ни на особое переднее сиденье в салоне автобуса. Ни на право политического
лобби.
Нет, делом твоей жены все равно будет аплодировать другим людям.
На худфаке одна знакомая Мисти девушка запустила кухонный миксер, наполнив его
сырым цементом, пока мотор не загорелся, выбросив облако ядовитого дыма. Это
было ее выступление против жизни в роли домохозяйки. В этот миг она, наверное,
живет в пентхаусе и питается органическими йогуртами. Она богата и может
положить ногу на ногу.
Другая знакомая Мисти девушка исполняла кукольную пьесу из трех актов в
собственном рту. Там были маленькие костюмчики, в которые вдевался язык.
Запасные костюмы оставались за щекой, будто на сцене за кулисами. В переменах
сцены закрываешь губы, как занавес. Зубы - как софиты и авансцена. Просовываешь
язык в следующий костюм. После пьесы в трех актах повсюду вокруг рта у нее
оставались следы от натяжения кожи. Ее orbicularis oris совсем растягивалась и
теряла форму.
Однажды вечером, в галерее, исполняя крошечную версию "Величайшей истории в
мире", эта девушка едва не умерла, когда ей в глотку соскользнул маленький
верблюд. Нынче она наверняка загребает бешеные деньги.
А Питер, с его восторгом перед милыми домиками Мисти, очень ошибался. Питер,
который сказал, что ей нужно укрыться на острове, рисовать только то, что ей
нравится, дал очень херовый совет.
Твой совет, твой восторг - был очень и очень херовым.
Если верить тебе, Мора Кинкэйд двадцать лет моет рыбу на консервном заводе. Учит
детей ходить на горшочек, сеет траву в саду, - и вдруг однажды садится и рисует
шедевр. Бомбу. Без диплома, без практики в студии, - все равно, отныне она
навеки знаменита. Ее любят миллионы людей, которые никогда с ней не встречались.
Просто на заметку, погода сегодня - огорчение, местами с припадками ревнивой
ярости.
Просто чтоб ты знал, Питер, твоя мать - так и осталась сукой. Она прирабатывает
в службе, которая подбирает людям фарфоровые столовые предметы, когда в сервизе
есть недостачи. Она подслушала, как какая-то летняя женщина, - ни дать ни взять
загорелый скелетик в роскошном платье из пастельного вязаного шелка, - сказала,
сидя за завтраком:
- Какой смысл лезть сюда при деньгах, если купить нечего?
Только Грэйс это услышала, она тут же насела на твою жену с рисованием. Чтобы та
дала людям вещь, на которую можно заявить права собственности. Будто Мисти както
должна взять да вытащить шедевр из задницы, и вернуть семейству Уилмотов
благосостояние.
Будто она может спасти так целый остров.
Приближается день рождения Тэбби, тринадцатилетний юбилей, - а денег на подарок
нет. Мисти откладывает чаевые на переезд в Текумеш-Лэйк. Им нельзя вечно жить в
Уэйтензийской гостинице. Богачи поедают остров заживо, и она не хочет, чтобы
Тэбби росла в нищете, под притеснением со стороны богатых мальчиков с
наркотиками.
К концу лета, прикидывает Мисти, им удастся свалить. Что делать с Грэйс, Мисти
не знает. У твоей матери наверняка есть подруги, у которых можно поселиться.
Всегда существует церковь, готовая помочь. Сообщество Женского Алтаря.
Вокруг них в церкви мозаичные святые, все утыканные стрелами, изрубленные
топорами и горящие на кострах, и вот Мисти припоминает тебя. Твою теорию о роли
страдания в небесном вдохновении. Твои рассказы про Мору Кинкэйд.
Если несчастье - вдохновение, то Мисти, пожалуй, уже почти добралась до вершин.
Здесь, когда весь остров стоит вокруг на коленях, молясь за то, чтобы она начала
рисовать. Чтобы она стала их спасителем.
Повсюду вокруг святые, - улыбаются и творят чудеса в моменты боли, - Мисти
тянется за псаломником. За одним из дюжины старых пыльных псаломников, некоторые
из которых - без обложек, с некоторых свисают истертые атласные ленточки. Она
наугад берет один и открывает. А там - ничего.
Она пролистывает страницы, но там ничего нет. Только молитвы и псалмы. Никаких
особо секретных посланий внутри не нацарапано.
Хотя, когда она собирается положить его на место, на дереве скамьи, где ее
прикрывал псаломник, вырезана надпись, гласящая - "Беги с острова, пока можешь".
Подписано - "Констенс Бартон".
8 июля
НА ПЯТОМ НАСТОЯЩЕМ СВИДАНИИ Питер снабдил подложкой и вставил в раму картину,
нарисованную Мисти.
Ты, Питер, ты говорил Мисти:
- Вот эта. Эта картина. Будет висеть в музее.
На картине был пейзаж с домом, обвитым террасами, укрытым деревьями. На окнах
висели шелковые шторы. За белым штакетником цвели розы. Синички летали в столбах
солнечного света. Дым лентой вился из единственной каменной трубы. Мисти и Питер
зашли в магазин багета[8] у кампуса, и она стала спиной к витрине, пытаясь
загородить обзор любому, кто может заглянуть и увидеть.
Тебя с Мисти.
Загородить обзор любому, кто может увидеть ее картину.
Снизу была ее подпись, под штакетником, - "Мисти Мария Клейнмэн". Не хватало
только улыбающейся рожицы. Сердечка над "й" в "Клейнмэн".
- Разве что в музее кича[9], - сказала она. Это была улучшенная версия того, что
она рисовала в детстве. Поселок ее мечты. И видеть его было куда неприятнее, чем
худший портрет самой себя, голой и жирной насколько можно. Вот было оно,
заезженное сердечко Мисти Марии Клейнмэн. Сладостные грезы одинокой шестилетней
девочки, которой ей оставаться всю жизнь. Жалкая душонка из поддельных
самоцветов.
Банальный секретик о том, что приносит ей радость.
Мисти все косилась через плечо, чтобы убедиться, что никто сюда не заглядывает.
Никто не видит самую избитую, правдивую часть ее самой, изображенную здесь в
акварели.
Питер, слава Богу, просто подрезал рогожу и выровнял по ней картину.
Ты подрезал рогожу.
Питер подкрутил лобзик на магазинном верстаке и распилил скосы для рамки по
каждому краю. И, когда Питер смотрел на картину, он ухмылялся в пол-лица,
главная скуловая подтягивала рот в одном уголке. И бровь он поднял с этой
стороны. Сказал:
- Перила у тебя вышли идеально.
Снаружи по тротуару шла девушка с худфака. Последней "работой" этой девушки был
плюшевый медвежонок, набитый собачьим дерьмом. Она трудилась, спрятав руки в
синие резиновые перчатки, такие толстые, что в них едва сгибались пальцы. В ее
понимании, красота была условной концепцией. Поверхностной. Обманной. Она
разрабатывала новую жилу. Новый выверт в классической теме дадаизма. У нее в
студии уже лежал выпотрошенный медвежонок с расправленным в духе аутопсии
искусственным мехом, готовый превратиться в произведение искусства. Ее резиновые
перчатки были вымазаны коричневым и воняли, она с трудом удерживала иголку с
красной шовной нитью. Всему этому она дала название - "Иллюзии детства".
Остальные ребята на худфаке, дети богатых родителей, те ребята, которые
путешествовали и видели настоящие произведения искусства в Европе и Нью-Йорке, -
все они делали работы такого же типа.
Другой мальчик из класса Мисти мастурбировал, пытаясь наполнить спермой свиньюкопилку
до конца семестра. Он жил за счет дивидендов фонда доверия. Другая
девочка пила разные цвета яичной темперовой краски, потом глотала сироп рвотного
корня, благодаря которому ее рвало шедевром. Она приезжала на занятия на
итальянском мопеде, который стоил дороже трейлера, в котором выросла Мисти.
Тем утром, в магазине багета, Питер подогнал друг к другу уголки рамы. Втер
голыми пальцами клей и в каждом углу просверлил дырочки для шурупов.
Продолжая стоять между окном и верстаком, перекрывая тенью солнечный свет, Мисти
спросила:
- Ты правда думаешь, хорошо получилось?
А Питер отозвался:
- Знала бы ты...
Ты отозвался.
Питер сказал:
- Ты заслоняешь мне свет. Я не вижу.
Всевозможное собачье говно, кончина и блевотина. Проводя стеклорезом по стеклу,
не отрывая взгляд от режущего колесика, сунув карандаш за ухо в прическу, Питер
заметил:
- Сверхмерзкая вонь еще не значит, что их работы - искусство.
Разломив стекло на два куска, Питер сказал:
- Говно - эстетическое клише, - рассказал, что итальянский художник Пьеро
Манзони закатывал собственное дерьмо в банки, клеил наклейки "100% ЧИСТОЕ ГОВНО
ХУДОЖНИКА", и люди покупали их.
Питер так пристально разглядывал свои руки, что пришлось посмотреть и Мисти. Она
не следила за окном, и они услышали, как позади звякнул колокольчик. Кто-то,
должно быть, вошел в магазин. Еще одна тень упала на верстак.
Питер окликнул, не оборачиваясь:
- Эй.
И тот новый парень отозвался:
- Эй.
Этот товарищ был Питеровых лет, блондин с клочком волос на подбородке, но с
таким, какой бородкой не назовешь. Еще один студент с худфака. Он был очередным
богатым мальчиком с острова Уэйтензи, и стоял, разглядывая голубыми глазами
картину на верстаке. Он криво ухмыльнулся, точь-в-точь как Питер, как человек,
смеющийся над тем фактом, что у него нашли рак. Как человек, поставленный перед
строем клоунов с боевыми винтовками.
Не поднимая глаз, Питер отполировал стекло и вставил его в новую рамку. Спросил:
- Понял, о чем я говорил насчет картины?
Тот друг посмотрел на обвитый террасами дом, на штакетник и синичек. Ни подпись
"Мисти Мария Клейнмэн". Криво улыбнувшись, встряхнув головой, он сказал:
- Это дом Тапперов, точно.
Это был дом, который Мисти попросту выдумала. Измыслила.
В ухе того друга была единственная сережка. Предмет старинной бижутерии, в стиле
острова Уэйтензи, как у всех приятелей Питера.
В его волосы было зарыто причудливое филигранное золотое кольцо, обрамляющее
сердечко из глазури, отблески красных стекляшек, украшений из резного стекла в
золоте. Он жевал жвачку. Мятную, судя по запаху.
Мисти сказала:
- Привет, - представилась. - Я Мисти.
А тот друг посмотрел на нее, подарив ей все ту же улыбку обреченного. Жуя
жвачку, спросил:
- Так это она? Она - мистическая леди?
А Питер, просовывая картину в рамку, за стекло, глядя только на свою работу,
сказал:
- Боюсь, что так.
Не отрывая от Мисти глаз, перепрыгивая взглядом с одной ее части на другую, по
рукам и ногам, лицу и груди, тот друг склонил голову набок, изучая ее. Не
переставая жевать жвачку, он спросил:
- Ты уверен, что это точно она?
Какая-то сорочья часть Мисти, какая-то маленькая принцесса внутри нее, не могла
отвести глаз от сверкающей красной сережки парня. От сердечка из искрящейся
глазури. От красного отблеска рубинов резного стекла.
Питер пристроил кусок картонной подкладки позади картины и запечатал ее по краю
липкой лентой. Проводя пальцем по ленте, приглаживая ее, он сказал:
- Картину сам видел.
Он приостановился и вздохнул, его грудь вздулась и опала, и он добавил:
- Боюсь, она - та самая.
А глаза нашей Мисти были прикованы к переплетению белокурых волос того друга.
Красный отблеск сережки оттуда - это были рождественские огоньки и именинные
свечки. В солнечном свете, падавшем в окно магазина, сережка была фейерверком на
Четвертое июля и букетом роз в День святого Валентина. Глядя на искорки, она
забыла, что у нее есть руки, лицо, имя.
Забыла, как дышать.
Питер заметил:
- Что я тебе говорил, чувак? - теперь он смотрел на Мисти, наблюдая ее
очарование красной сережкой, и Питер сказал:
- Она не может устоять перед старинными украшениями.
Блондин заметил, что Мисти его разглядывает, и его голубые глаза метнулись в
сторону, чтобы рассмотреть, к чему прикован взгляд Мисти.
В отблесках резного стекла сережки были искорки шампанского, которого Мисти
никогда не видела. Там были искры пляжных костров, взлетающих спиралью к летним
звездам, о которых Мисти могла лишь только мечтать. Там были отблески
хрустальных люстр, которые она рисовала в каждой воображаемой гостиной.
Все томление и глупая нужда бедной одинокой малышки. Какая-то дурацкая,
беспросветная часть ее, не художница, но внутренняя дурочка, влюбилась в эту
сережку, в ее роскошный блеск. Сахарный блеск сладостей. Сладостей в вазочке
граненого стекла. В вазочке в доме, где она никогда не была. Ничего глубинного
или сокровенного. Все те же вещи, которыми мы запрограммированы восхищаться.
Блестки и радуги. Эти браслеты, на игнорирование которых ей уже должно было бы
хватать образования.
Блондин, друг Питера, потянулся рукой и коснулся волос, потом уха. У него так
резко отвисла челюсть, что жвачка вывалилась на пол.
Твой друг.
А ты сказал:
- Осторожно, братан, смотри - уведешь ее у меня.
А тот друг, пробираясь пальцами наугад, путаясь в волосах, рванул сережку. От
щелчка все трое зажмурились.
Когда Мисти открыла глаза, блондин протягивал сережку, его голубые глаза
наполнились слезами. Разорванная мочка повисла двумя рваными лохмотьями,
раздвоенная, и с каждого кончика капала кровь.
- На, - сказал он. - Держи, - и швырнул сережку на верстак. Та приземлилась,
золото и поддельные рубины брызнули красными искрами и кровью.
Шайба на обороте сережки осталась на винте. Та была так стара, что с обратной
стороны позеленела. Он выдернул ее с такой скоростью, что сережка осталась
опутана белокурыми волосинками. На каждой волосинке была гладкая белая луковичка
в том месте, где ее вырвали с корнем.
Накрыв ухо ладонью, - по пальцам стекала кровь, - парень улыбнулся. Его
складочная мышца подтянула друг к другу светлые брови, он сказал:
- Прости, Питер. Кажется, повезло тебе.
А Питер поднял картину, заключенную в рамку и доведенную до ума. С подписью
Мисти внизу.
С подписью твоей будущей жены внизу. С ее буржуазной душонкой.
Твоя будущая жена уже потянулась за кровавым пятнышком красных искр.
- Угу, - отозвался Питер. - Сраный я везунчик.
И, продолжая истекать кровью, зажав ухо в ладони, в крови, текущей по руке и
каплющей с выпяченного локтя, друг Питера отступил на пару шагов. Другой рукой
дотянулся до двери. Он кивнул на сережку и сказал:
- Оставьте себе. Свадебный подарок, - и исчез.
9 июля
ЭТИМ ВЕЧЕРОМ Мисти укладывает твою дочь в постель, а Тэбби говорит:
- У нас с бабулей Уилмот есть секрет.
Просто на заметку: бабуля Уилмот знает все секреты.
Грэйс, сидя на церковной службе, толкает Мисти локтем и рассказывает, что окно с
розами Бартоны пожертвовали за свою бедную-несчастную невестку, - да-да, по
правде сказать, Констенс Бартон в итоге бросила рисовать, спилась и умерла.
Здесь два столетия Уэйтензийских стыдов и несчастий, и твоя мать может
перечислить каждую деталь. Чугунные скамейки на Лавочной улице, те самые,
английской работы, - в память Моры Кинкэйд, которая утонула, пытаясь проплыть
шесть миль до континента. Итальянский фонтан на Молитвенной - в честь мужа Моры.
Мужа, которого убили, по словам Питера.
По твоим словам.
Вот общая кома всего Уэйтензийского поселка.
Просто на заметку: матушка Уилмот шлет свою любовь.
О том, чтобы ей захотелось прийти тебя проведать, речи нет.
Укутавшись в одеяло, Тэбби перекатывает голову, чтобы выглянуть в окно, и
спрашивает:
- Можно, мы пойдем на пикник?
Нам это не по карману, но к моменту твоей смерти матушкой Уилмот подобран
питьевой фонтанчик из меди и бронзы, изображающий обнаженную Венеру, скачущую в
дамском седле из ракушки моллюска.
Тэбби взяла с собой подушку, когда Мисти перевозила их в Уэйтензийскую
гостиницу. Все что-нибудь прихватили. Твоя жена принесла твою подушку, потому
что та пахнет тобой.
Мисти сидит на краю кровати в комнате Тэбби, расчесывая пальцами волосы своей
малышки. У Тэбби длинные черные волосы и зеленые глаза ее отца.
Твои зеленые глаза.
Ей достался маленький номер, который она делит с бабушкой, возле номера Мисти по
коридору верхнего этажа гостиницы.
Почти все старые семейства посдавали дома и переехали на верхний этаж гостиницы.
В комнаты, оклеенные выцветшими розами. Обои расползаются по всем швам. В каждой
комнате - ржавая раковина и маленькое зеркало, привинченные к стене. В каждой
комнате - две-три железные кровати, с облупленной краской, с размякшими,
продавленными по центру матрацами. Комнаты перекошены под вздувшимися потолками,
за маленькими окошками, со слуховыми окнами в виде ряда собачьих лазов в скате
гостиничной крыши. Чердачный этаж - это бараки, лагерь беженцев для местного
милого белого дворянства. Рожденные в роскоши люди ныне делят уборную в конце
коридора.
Эти люди, которые никогда не трудились, нынешним летом обслуживают столики.
Будто деньги у всех кончились одновременно, - нынешним летом каждый островитянин
голубой крови перетаскивает багаж в гостиницу. Убирает в номерах. Чистит
ботинки. Моет посуду. Индустрия обслуживания из голубоглазых блондинов и
блондинок с блестящими прическами и длинными ногами. Любезных и энергичных, с
удовольствием таскающих пепельницы на замену или отказывающихся от чаевых.
Твоя семья - жена, ребенок и мать - все спят в продавленных, облезлых железных
кроватях, под вздутыми стенами, с припрятанными серебряными и хрустальными
реликвиями из респектабельной прошлой жизни.
Пойди пойми их, но все семейства островитян улыбаются и насвистывают. Будто это
вроде приключения. В отрыв. Будто они подались в сферу обслуживания попросту в
качестве трущобного развлечения для богачей. Будто эти утомительные поклоны и
чистка не останутся им на всю жизнь. Им и их детям на всю жизнь. Будто новизна
не померкнет к следующему месяцу. Они не дураки. Просто никто из них никогда не
жил в бедности. В отличие от твоей жены, - она знает, что такое оладьи на ужин.
Что такое питаться правительственными подачками. Порошковым молоком. Носить
туфли со стальными набойками и хлопать по чертовому будильнику.
Сидя с Тэбби, Мисти спрашивает:
- Так в чем твой секрет?
А Тэбби отвечает:
- Говорить нельзя.
Мисти подтыкает покрывало у плеч девочки, - старые гостиничные простыни и одеяла
застираны до того, что от них кроме серого пуха и запаха белизны ничего не
осталось. Ночник у кровати Тэбби - розовый китайский фонарик, разукрашенный
цветами. Они принесли его из дому. Они принесли ее картинки с клоунами и
повесили их над кроватью.
Кровать ее бабушки так близко, что Тэбби могла бы вытянуть руку и коснуться
стеганого одеяла, которым та укрыта, из лоскутов пасхальных платьев и
рождественских костюмов возрастом в сто лет. На подушке - дневник в красной
коже, с надписью "Дневник" поперек обложки вычурными золотыми буквами. Внутри
заперты все секреты Грэйс Уилмот.
Мисти говорит:
- Не шевелись, солнышко, - и убирает упавшую ресницу со щеки Тэбби. Мисти
протирает ресницу меж пальцев. Та длинная, как ресницы ее отца.
Как твои ресницы.
С кроватью Тэбби и ее бабушки, с двумя сдвинутыми кроватями, места осталось
совсем немного. Матушка Уилмот захватила дневник. Его и швейную корзину, набитую
нитками для вышивки. Вязальными спицами, крючками и вышивальными обручами. Чтобы
ей было чем заняться, когда она сидит в вестибюле с бабушками-подругами, или
снаружи, на дощатом тротуаре, по хорошей погоде.
Твоя мать точь-в-точь как остальные Мэйфлауэрские семьи, выстроившие повозки
кольцом в Уэйтензийской гостинице и пережидающие осаду страшных чужаков.
Как бы глупо это ни звучало, Мисти прихватила свои рисовальные принадлежности.
Коробку светлого дерева с красками и акварелью, бумагу и кисти, - все свалено в
углу ее комнаты.
И Мисти зовет:
- Тэбби, солнышко? - говорит. - Не хочешь поехать жить к твоей бабуле Клейнмэн в
Текумеш-Лэйк?
А Тэбби перекатывает голову туда-сюда, - "нет", - по подушке, потом
останавливается и говорит:
- Бабуля Уилмот сказала мне, почему папа все время так бесился.
Мисти просит ее:
- Не говори "бесился", пожалуйста.
Просто на заметку: Грэйс Уилмот играет внизу в бридж с приятельницами под
большими часами в обитой деревом комнате у вестибюля. И самый громкий звук в
комнате - тиканье качающегося взад-вперед большого маятника. Либо это, либо она
сидит в большом кресле-качалке, обитом красной кожей, возле камина в вестибюле,
и читает, водя толстой линзой над каждой страницей книги, покоящейся на ее
коленях.
Тэбби прикрывает подбородок сатиновой каймой одеяла и продолжает:
- Бабуля рассказала, почему папа тебя не любил.
А Мисти отвечает:
- Ну конечно твой папочка любил меня.
И конечно она врет.
За чердачным оконцем номера бьющиеся волны серебрятся в огнях гостиницы. Вдали
по берегу - темные очертания Уэйтензийского мыса, полуостров, на котором лишь
деревья и скалы, прущие навстречу мерцающему океану.
Мисти подходит к окну и касается пальцами рамы, спрашивая:
- Будешь с открытым или с закрытым?
Белая краска на оконной раме вздулась и отстает, и она ковыряет ее, поддевая
хлопья краски ногтем.
Перекатывая голову туда-сюда по подушке, Тэбби возражает:
- Нет, мам, - говорит. - Бабуля Уилмот сказала, папа тебя никогда взаправду не
любил. Он только притворялся, будто любит, чтобы привезти тебя сюда, и чтобы ты
осталась.
- Чтобы привезти меня сюда? - переспрашивает Мисти. - На остров Уэйтензи?
Она обдирает двумя пальцами отставшие кусочки белой краски. Под ними - рама
темного лакированного дерева. Мисти спрашивает:
- Что еще бабушка тебе рассказала?
А Тэбби отвечает:
- Бабуля говорит, ты будешь великой художницей.
На худфаке не учат тому, что слишком большой комплимент может ранить сильнее,
чем пощечина. Мисти, великой художницей. Большая жирная Мисти, королева среди
сраных рабов.
Белая краска отстает очертаниями, в виде слов. Восковая свеча или жирный палец,
может - гуммиарабик, прячет под ней негативное послание. Кто-то написал здесь
много лет назад что-то невидимое, к чему не прилипла краска.
Тэбби поднимает несколько прядей волос и разглядывает кончики так вблизи, что у
нее скашиваются глаза. Она изучает ногти и произносит:
- Бабуля говорит, нам нужно выбраться на пикник на мыс.
Океан сверкает жутко ярко, как одежные украшения, которые Питер носил на
худфаке. Мыс Уэйтензи черен как ничто. Как пустота. Дыра в пространстве.
Украшения, которые ты носил на худфаке.
Мисти проверяет, что окно закрыто, и счищает отставшую краску в ладонь.
На худфаке учат, мол, поздние симптомы отравления свинцом включают в себя
утомление, подавленность, слабость, отупение - симптомы, которые наблюдались у
Мисти почти всю взрослую жизнь.
А Тэбби продолжает:
- Бабуля Уилмот говорит, что все будут хотеть твоих картин. Она говорит, ты
нарисуешь картины, за которые летние люди будут драться.
Мисти отзывается:
- Спокойной ночи, солнышко.
А Тэбби продолжает:
- Бабуля Уилмот говорит, что ты сделаешь нас снова богатой семьей, - кивая
головой, рассказывает:
- Папа привез тебя сюда, чтобы сделать весь остров снова богатым.
Собрав в руку хлопья краски, Мисти выключает свет.
Послание на оконной раме, на месте отслоившейся краски, скрытое под ней, гл
...Закладка в соц.сетях
