Жанр: Драма
Дневник
... действие, то человек, дублирующий
физическое действие, способен воссоздать эмоцию.
Станиславский, Сеченов, По - все искали какой-нибудь научный метод, чтобы
производить чудеса по востребованию, говорит Энджел. Неограниченную возможность
повторять случайное. Конвейер для разработки и производства спонтанностей.
Столкновение мистики и Индустриальной революции.
Тряпкой, которой начистили ботинки - вот как пахнет вся комната. Как
внутренность широкого ремня. Перчатка вратаря. Собачий ошейник. Легкий уксусный
душок пропотевшего ремешка часов.
Звук дыхания Энджела, - ее щека сыреет от его шепота. Его рука сдавливает ее
капканом, сжимая ей кисть. Пальцы вонзаются Мисти в кожу. А Энджел говорит:
- Ощутите. Ощутите и расскажите мне, что чувствовал ваш муж.
Слова - "... ваша кровь - наше золото..."
Как чтение может напоминать пощечину.
По ту сторону дыры что-то произносит хозяйка. Стучит по стене и повторяет
громче:
- Займитесь тем, чем вы там должны заниматься.
Энджел шепчет:
- Вслух.
Слова гласят - "...вы чума, вы тащите за собой свои неудачи и отбросы..."
Двигая пальцы твоей жены вдоль каждой буквы, Энджел шепчет:
- Вслух.
А Мисти возражает:
- Нет, - говорит она. - Это просто бред сумасшедшего.
Водя ее пальцами, крепко заключенными в свои, Энджел подталкивает ее плечом
дальше и дальше, говоря:
- Это просто слова. Их можно произнести вслух.
А Мисти возражает:
- Они злые. В них нет смысла.
Слова - "...убить всех вас будто принести в жертву, каждое четвертое поколение..."
Кожа Энджела горячо и упруго обтягивает ей пальцы, он шепчет:
- Тогда зачем вы приехали их увидеть?
Слова - "...по жирным ногам моей жены ползут варикозные вены..."
По жирным ногам твоей жены.
Энджел шепчет:
- Зачем было ехать?
Потому что ее дорогой милый глупый муж не оставил предсмертной записки.
Потому что она никогда не знала его с этой стороны.
Потому что она хочет понять, кем он был. Потому что она хочет разобраться, что
случилось.
Мисти говорит Энджелу:
- Не знаю.
Строители-подрядчики старой закалки, говорит она ему, никогда не берутся за
постройку нового дома в понедельник. Только в субботу. Когда положен фундамент,
его засевают горстью ржаных семян. Если по прошествии трех дней семена не
прорастут, - тогда строят дом. Хоронят под полом или замуровывают в стену старую
Библию. Всегда оставляют одну стену неокрашенной до въезда хозяев. Тогда дьявол
не будет знать, что дом достроен, вплоть до заселения.
Энджел извлекает из бокового кармана сумки с фотоаппаратом что-то плоское и
серебряное, размером с книгу в мягкой обложке. Оно квадратное и блестит, это
фляжка, так изогнутая, что отражение человека на вогнутой стороне получается
худым и высоким. А отражение на выпуклой стороне - коренастым и толстым. Он
вручает ее Мисти, и металлический предмет тяжелый и гладкий, на одном конце -
круглая крышечка. Что-то плещется внутри, меняя центр тяжести. Сумка для
фотоаппарата - шершавая серая ткань, изрезанная змейками.
На высоком худом боку фляжки гравировка - "Энджелу - Te Amo".
Мисти спрашивает:
- Ну? А вы здесь зачем?
Когда она берет фляжку, их пальцы соприкасаются. Это физический контакт. Это
флирт.
Просто на заметку: погода сегодня местами подозрительна, возможна измена.
А Энджел сообщает:
- Это джин.
Крышечка отвинчивается и виснет на маленькой ручке, которой она прикреплена к
фляжке. Изнутри пахнет хорошим отдыхом, а Энджел говорит:
- Пейте, - и его пальцы обшаривают ее высокое худое отражение на полировке с ног
до головы. Сквозь дыру в стене видны ноги хозяйки в замшевых мокасинах. Энджел
ставит сумку для фотоаппарата так, чтобы та загородила дыру.
Где-то на заднем плане, слышно, шипит и бьется волна океана. Шипит и бьется.
Графология рассказывает, что три аспекта любой личности отражаются в нашем
почерке. Все, что выпадает под низ слова, хвостик прописной "д", например, -
дает представление о твоих инстинктах. О том, что Фрейд именовал "самость". О
твоей самой животной стороне. Если оно тянется вправо, значит, ты склоняешься к
будущему и к окружающему миру. Если хвостик отклонен влево, значит, ты застрял в
прошлом и смотришь в себя.
Твои записи, прогулка по улице, - вся твоя жизнь отражается в физических
действиях. В том, как ты держишь плечи, говорит Энджел. Все это - творчество.
Что бы ты ни делал собственными руками - ты всегда разбалтываешь историю своей
жизни.
Внутри фляжки джин, того доброго качества, который приятно ощутить прохладной
тонкой струйкой, стекающей по глотке.
Энджел рассказывает - вид вытянутых букв, всех, которые поднимаются над обычными
прописными "е" или "х", - эти вытянутые буквы дают представление о твоей высшей
духовной сущности. О твоем "сверх-я". Как ты пишешь "б" или "в", или как ставишь
точки над "ё", - демонстрирует то, чем ты стремишься стать.
Все, что посередине, большая часть прописных букв, характеризует твое "я". Будь
они сбитые в кучу и щетинистые, или же растянутые и округлые - это дает
представление о тебе нормальном, повседневном.
Мисти вручает фляжку Энджелу, тот делает глоток.
И спрашивает:
- Ничего не ощущаете?
Строчки Питера гласят - "...именно вашей кровью мы сохраним мир для следующих
поколений..."
Твои строчки. Твое творчество.
Пальцы Энджела отпускают ее. Уходят в темноту, и слышно, как расстегиваются
змейки на сумке с фотоаппаратом. Его запах коричневой кожи отступает, а потом -
щелчок и вспышка, щелчок и вспышка, когда он делает снимки.
Пальцы Мисти обводят надписи на стенах, гласящие - "...я сыграл свою роль. Я нашел
ее..."
Гласящие - "...убивать всех - не моя работа. Исполнитель приговора - она..."
Чтобы боль выглядела подлинной, рассказывает Мисти, скульптор Бернини высекал
набросок своего лица, прижигая себе ногу свечой. Когда Жерико писал "Плот
"Медузы", он ходил в больницу, чтобы делать зарисовки лиц умирающих. Он приносил
в студию их отрезанные головы и руки, чтобы изучить, как кожа меняет цвет при
гниении.
Слышен удар в стену. Еще удар; простенок и краска вздрагивают под пальцами.
Хозяйка по ту сторону снова пинает стену расшитыми лодочками, и цветы с птичками
в рамках постукивают по желтым обоям. По разводам черной аэрозольной краски. Она
кричит:
- Передайте Питеру Уилмоту, что за это дерьмо он сядет.
На заднем плане шипят и бьются волны океана.
Продолжая обводить пальцами твои строчки, пытаясь ощутить то, что чувствовал ты,
Мисти спрашивает:
- Вы слышали когда-нибудь о местной художнице по имени Мора Кинкэйд?
Энджел отзывается по ту сторону фотоаппарата:
- Немного, - и щелкает затвором. Говорит:
- Это не Кинкэйд связывали с синдромом Стендаля?
А Мисти отпивает еще один обжигающий глоток со слезами на глазах. Спрашивает:
- Она что, умерла от него?
А Энджел, не переставая делать снимки, смотрит на нее в видоискатель и
командует:
- Смотрите сюда, - говорит. - Что вы там рассказывали про профессию художника?
Про анатомию? Улыбнитесь так, как должна выглядеть настоящая улыбка.
4 июля
ПРОСТО ЧТОБ ТЫ ЗНАЛ - как это мило. Сегодня День независимости, и в гостинице
битком. Пляж переполнен. В вестибюле тесно от летних людей, все они толкутся
туда-сюда, ждут, когда на континенте запустят фейерверк.
У твоей дочери, Тэбби, оба глаза залеплены пластырем. Она вслепую нащупывает и
прошлепывает путь сквозь вестибюль. Шепчет от камина до конторки:
- ...восемь, девять, десять... - считая шаги от одного ориентира до другого.
Летние чужаки чуть подскакивают, пугаясь ее ручонок, хватающих на ощупь. Они
улыбаются ей, стиснув губы, и отступают в сторону. Эта девчонка в выцветшем
летнем платье в розово-желтую клетку, с волосами, стянутыми желтой лентой на
затылке, - типичное дитя острова Уэйтензи. С розовой помадой и лаком для ногтей.
Играющая в какую-то милую старомодную игру.
Она натыкается ладонями на стену, ощупывает картину, проводит пальцами по
книжному шкафу.
Снаружи вестибюльных окон - вспышка и хлопок. Фейерверк выстреливает с
континента, вздымаясь дугой и направляясь к гостинице. Будто гостиница под
обстрелом.
Большие кольца желтого и оранжевого пламени. Красные огненные шары. Хлопок
всегда доносится позже, как гром после молнии. А Мисти подходит к своей малышке
и сообщает ей:
- Солнышко, началось, - говорит. - Открывай глаза и давай смотреть.
Не отклеивая пластырь с глаз, Тэбби отвечает:
- Мне нужно изучить комнату, пока все здесь.
Ощупывая дорогу от незнакомца к незнакомцу, - все они застыли и смотрят в
небо, - Тэбби считает шаги к двери в вестибюле и к парадному крыльцу за ней.
5 июля
К ВАШЕМУ ПЕРВОМУ НАСТОЯЩЕМУ СВИДАНИЮ, вашему с Мисти, ты натянул для нее холст.
Питер Уилмот и Мисти Клейнмэн присели на свидании в густых травяных зарослях
пустыря. Летние пчелы и мухи кружат вокруг них. Рассевшихся на клетчатом одеяле,
которое Мисти принесла из дому. Мисти выпрямила ножки коробки с красками из
светлого дерева под пожелтевшим лаком, с медными уголками и шарнирами,
потускневшими почти до черноты, чтобы из нее вышел мольберт.
Если ты и так помнишь все эти вещи, пропускай.
Если помнишь, травы были так высоки, что тебе пришлось утоптать их, смастерив
гнездышко под солнцем.
Был весенний семестр, и у каждого на кампусе будто возникла все та же идея.
Сплести проигрыватель для компактов или компьютерный терминал из одних только
травинок и палочек, здесь произрастающих. Из корешков. Стручков. В воздухе стоял
густой запах резинового клея.
Никто не натягивал холстов, никто не рисовал пейзажей. В них не было изюминки.
Но Питер уселся под солнцем на том одеяле. Расстегнул куртку и задрал подол
своего мешковатого свитера. А внутри, загораживая его живот и кожу груди,
оказался чистый холст, прибитый к растяжке.
Вместо крема от загара ты втер карандашный графит под глазами и вдоль
переносицы. Большим черным крестом посреди лица.
Если ты сейчас это читаешь, значит, ты пробыл в коме Бог знает сколько. И этот
дневник уж точно тебе не наскучит.
Когда Мисти поинтересовалась, зачем ты тащил холст под одеждой, так засунув его
под свитер...
Питер ответил:
- Чтобы убедиться, что он подойдет по размеру.
Ты ответил.
Если ты в курсе, то помнишь, как жевал стебелек травы, помнишь его вкус. Мускулы
твоей челюсти выпячивались, резко очерчиваясь то с одной стороны, то с другой,
пока ты его прожевывал так и эдак. Ты копался одной рукой в траве, выбирая куски
гравия и комки земли.
А все друзья Мисти плели из своей дурацкой травы. Чтобы вышел прибор, по
которому достаточно заметна изюминка. И чтобы не распустился. Пока тот не будет
выглядеть достаточно похожим на подлинное доисторическое высокотехнологичное
развлекательное устройство, иронии не выйдет.
Питер дал ей чистый холст и сказал:
- Нарисуй что-нибудь.
А Мисти возразила:
- Никто уже не рисует картин. Больше не рисуют.
Даже если она и знала людей, которые нынче рисовали, то делали они это
собственной кровью или спермой. И рисовали они на живых собаках из питомника,
или на растаявшем желе, но на холсте - никогда.
А Питер сказал:
- Уверен, ты все равно рисуешь на холсте.
- Чего это? - спросила Мисти. - Потому что я отсталая? Потому что не знаю ничего
лучше?
А Питер сказал:
- Ты давай, бля, рисуй.
По идее, они не должны были опускаться до предметно-изобразительного искусства.
До рисования красивых картинок. По идее, они должны были научиться визуальному
сарказму. Мисти сказала - делается слишком большой упор на познание, и нельзя не
практиковать технику эффективной иронии. Она сказала, мол, красивая картинка мир
ничему не научит.
А Питер ответил:
- Нам по возрасту не положено покупать пиво, а мы собрались учить мир?
Лежа на спине в их травяном гнездышке, закинув руку за голову, Питер сказал:
- Все мировые потуги ничего не значат, если у тебя нет таланта.
На случай, если ты ни хера не заметил, ты, сиська, - Мисти по-настоящему
пыталась тебе понравиться. Просто на заметку: платье, сандалии, широкая
соломенная шляпа - она с ног до головы разоделась для тебя. Если бы ты взял и
коснулся ее прически, то раздался бы хруст от лака для волос.
На ней было столько духов "Песнь Ветра", что на нее слетались пчелы.
А Питер пристроил чистый холст ей на мольберт. Сказал:
- Мора Кинкэйд никогда не ходила ни на какой, бля, худфак.
Он сплюнул комок зеленой жвачки, сорвал еще один травяной стебель и сунул его
себе в рот. Произнес позеленевшим языком:
- Уверен, если бы ты нарисовала то, что в твоем сердце, то оно могло бы висеть в
музее.
То, что в ее сердце, возразила Мисти, большей частью дурацкий хлам.
А Питер молча глянул на нее. Спросил:
- Тогда смысл - рисовать то, что тебе не нравится?
То, что ей нравится, возразила Мисти, никогда не продастся. Люди это не купят.
А Питер сказал:
- Может статься, ты сама удивишься.
Это была Питерова теория самовыражения. Парадокс бытия профессиональным
художником. То, как мы тратим всю жизнь, пытаясь хорошо самовыразиться, но
сказать нам нечего. Мы хотим, чтобы элемент творчества строился по системе
причины и следствия. Хотим результатов. Создать покупаемый товар. Нам нужно,
чтобы старание и дисциплина уравнялись с признанием и воздаянием. Мы садимся за
тренажер нашего худфака, за дипломный проект на специалиста изящных искусств, и
практикуемся, практикуемся, практикуемся. И, со всеми нашими великолепными
навыками, - документировать нам нечего. По словам Питера, ничто нас так не
бесит, как какой-нибудь дерганый наркоман, ленивый бездельник или поганый
извращенец, который вдруг создает шедевр. Будто невзначай.
Какой-то придурок, который не боится заявить о том, что он любит на самом деле.
- Платон, - объявляет Питер, поворачивая голову, чтобы сплюнуть в траву зеленую
жвачку. - Платон говорил: "Кто приблизится к храму Муз без вдохновения, веруя,
что достойно лишь мастерство, останется неумелым, и его самонадеянные стихи
померкнут пред песнями безумцев".
Он сунул очередной стебель в рот и взялся жевать, со словами:
- Так что же делает Мисти Клейнмэн безумцем?
Ее сказочные дома и булыжные мостовые. Ее чайки, которые кружат над устричными
лодками, возвращаясь с отмелей, которых она никогда не видела. Ни в какой сраной
жизни, черт возьми, она не станет рисовать это дерьмо.
- Мора Кинкэйд, - говорит Питер. - Не бралась за кисть, пока ей не исполнился
сорок один год.
Он взялся вытаскивать кисти из коробки светлого дерева, скручивая кончики. Он
сказал:
- Мора обвенчалась со старым добрым плотником с острова Уэйтензи, и у них была
пара детей.
Он извлек ее тюбики с красками, пристроив их тут же, рядом с кистями, на одеяле.
- Пока не умер ее муж, - продолжал Питер. - И потом Мора заболела, очень
заболела, чахоткой или чем-то таким. Опять же, в те времена в сорок один год ты
считалась уже старушкой.
Пока не умер один ее ребенок, говорил Питер, Мора Кинкэйд не бралась за картины.
Он сказал:
- Наверное, нужно пострадать по-настоящему, прежде чем рискнешь заняться любимым
делом.
Ты рассказал Мисти обо всем об этом.
Ты сказал, что Микеланджело был депрессивным психопатом, который изображал себя
на картинах мучеником с содранной кожей. Генри Матисс бросил ремесло адвоката
из-за аппендицита. Роберт Шуман стал писать музыку только тогда, когда ему
парализовало правую руку, и его карьере концертного пианиста был положен конец.
Ты копался в кармане, пока рассказывал эти вещи. Пытался что-то выудить.
Ты рассказывал про Ницше и его третичный сифилис. Про Моцарта и его уремию. Про
Пола Клее и склеродерму, скрутившую его суставы и мышцы и приведшую к смерти.
Фрида Кало и расщепленный позвоночник, из-за которого ее ноги покрылись
кровоточащими язвами. Лорд Байрон и его хромота. Сестры Бронте со своей
чахоткой. Марк Ротко со своим самоубийством. Флэннери О'Коннор с кожным
туберкулезом. Вдохновение нуждается в болезнях, травмах, безумии.
- По Томасу Манну, - сказал Питер. - "Великие художники есть великие инвалиды".
И потом ты положил что-то на одеяло. Там, в окружении тюбиков краски и кистей
для рисования, оказалась большая брошь из поддельных самоцветов. Размером с
серебряный доллар, брошка была из бесцветных стеклянных камешков, из крошечных
шлифованных зеркал в желто-оранжевой оправе, поцарапанных и помутневших. Там, на
клетчатом одеяле, она словно взрывала солнечный свет в сноп искр. Оправа была из
потускневшего металла, державшего фальшивые самоцветы в маленьких острых зубках.
Питер спросил:
- Ты слушала, что я говорю?
А Мисти подобрала брошь. Искры отражений били ей прямо в глаза, и ее ослепило,
закружило ей голову. Отключило от всего вокруг, от травы и солнца.
- Это тебе, - сказал Питер. - Для вдохновения.
Отражение Мисти дробилось дюжину раз в каждом поддельном самоцвете. Сотнями
осколков ее лица.
Мисти произнесла, обращаясь к искрящимся цветам в своей руке:
- Так расскажи мне, - попросила она. - Как умер муж Моры Кинкэйд?
А Питер, с зелеными зубами, сплюнул зелень в высокую траву по соседству. На лице
черный крест. Он облизал позеленевшие губы зеленым языком и ответил:
- Убийство, - сказал Питер. - Его убили.
И Мисти начала рисовать.
6 июля
ПРОСТО НА ЗАМЕТКУ, в потертой старинной библиотеке, где обои расползаются по
всем швам, а во всех матовых плафонах, свисающих с потолка, - дохлые мухи, все,
что ты припомнишь, осталось таким же. Все тот же изношенный глобус, пожелтевший
до цвета супа. На континентах вырезаны названия стран вроде Пруссии и
Бельгийского Конго. Тут по-прежнему висит в рамке знак, предупреждающий -
"ЛЮБОЙ, КТО БУДЕТ ЗАСТИГНУТ ЗА ПОРЧЕЙ КНИГ, ПОНЕСЕТ НАКАЗАНИЕ".
Пожилая миссис Терримор, библиотекарша, носит все те же твидовые пиджаки, только
теперь у нее на лацкане запонка размером с лицо, гласящая - "ОКАЖИТЕСЬ В НОВОМ
БУДУЩЕМ с Финансовыми Услугами Оуэнса Лэндинга".
Непонятному можно придать любой смысл.
По всему острову население надевает запонки или футболки такого же типа, разнося
всевозможные рекламные сообщения. Они получают небольшой приз или денежное
вознаграждение, если их видят с чем-то таким. Тела, превращенные в рекламные
щиты. В кепках с телефонными номерами на 1-800.
Мисти пришла сюда с Тэбби, на поиски книжек про лошадей и про насекомых, которые
учитель просит ее прочесть до перехода в седьмой класс этой осенью.
Компьютеров нет. Нет доступа в Интернет или терминалов с картотекой - значит нет
летних людей. Запрещены латте. Нет проката видеокассет и видеодисков. Не
позволяется ни звука громче шепота. Тэбби направилась в детский отдел, а твоя
жена - в личной коме, в отделе книг об искусстве.
На худфаке учат, что знаменитые старые мастера, вроде Рембрандта, Караваджо и
Ван Эйка, просто обводили контуры. Рисовали так, как Тэбби не позволяет учитель.
Ганс Гольбейн, Диего Веласкес, - сидели в бархатной палатке в кромешной тьме и
зарисовывали окружающий мир, просвечивающий внутрь сквозь маленькую линзу. Или
отраженный кривым зеркалом. Или, наподобие булавочной камеры, спроецированный в
темную комнатушку через дырочку. Проекция окружающего мира на экран из холста.
Каналетто, Гинзбург, Вермеер, - торчали там, в темноте, часами или днями, обводя
здание или обнаженную натуру, стоящую снаружи в ярком солнечном свете. Иногда
даже клали краски прямо поверх спроецированных цветов, подбирая блеск ткани по
ее спроецированным падающим складкам. Рисовали точный портрет в один вечер.
Просто на заметку, "камера обскура" по-латыни значит "темная комната".
Миг, когда сталкиваются шедевр и конвейер. Фотоаппарат с красками вместо оксида
серебра. С холстом вместо пленки.
Они провели здесь все утро, и в какой-то момент Тэбби подходит постоять с
матерью. Тэбби держит в руках раскрытую книгу и зовет:
- Мам? - еще зарывшись носом в страницу, она рассказывает Мисти. - А ты знаешь,
что огонь должен быть минимум в шестьсот градусов и должен длиться семь часов,
чтобы поглотить среднее человеческое тело?
В книжке черно-белые фотографии жертв пожара, свернувшихся в "позу боксера",
подтянувших к лицам обугленные руки. Кисти сжаты в кулаки, запечены в духовке
пламени. Черные обугленные кулачные бойцы. Книга называется "Судебное
расследование случаев пожара".
Просто на заметку, погода сегодня - нервное отвращение с трусостью перед
фантазией.
Миссис Терримор поднимает взгляд от стола. Мисти говорит Тэбби:
- Поставь на место.
Сегодня, в библиотеке, в отделении искусства, твоя жена наугад касается книг на
справочной полке. Она без причины открывает книгу, и там говорится, мол, когда
художник использовал зеркало, чтобы отразить на холст изображение, картинка
получалась навыворот. Именно поэтому на столь многих картинах старых мастеров
все левши. Когда пользовались линзой, изображение выходило вверх ногами. Как бы
они не смотрели на картинку, та все равно получалась искаженной. В этой книге
старинная гравюра, изображающая художника, который обводит проекцию. Поперек
страницы кто-то написал - "Ты способна проделать это в уме".
Именно затем поют птички, - чтобы метить территорию. Затем писают собачки.
Точно как жизне-после-смертное послание Моры Кинкэйд под крышкой столика в
Древесно-золотой столовой, "Выбери любую книгу в библиотеке", мол.
Ее остаточный эффект в карандаше. Самодельное бессмертие.
Это, новое послание, подписано - "Констенс Бартон".
"Ты способна проделать это в уме".
Мисти вытаскивает наугад другую книгу, позволяя ей распахнуться. Она про
художника Чарльза Мерьона, великолепного гравера-француза, который стал
шизофреником и умер в желтом доме. На одной из гравюр для Французского
Адмиралтейства - классическое каменное здание с рядом высоких гофрированных
колонн, - работа выглядит безупречной, пока не замечаешь рой чудовищ,
спускающихся с неба.
И поперек облаков над чудовищами карандашом значится - "Мы - их приманка и
ловушка для дичи".
Подпись - "Мора Кинкэйд".
Закрыв глаза, Мисти пробегает пальцами по корешкам книг на полке. Ощупывая
гребни из кожи, бумаги и ткани, она вытаскивает книгу не глядя, и дает ей
распахнуться в руках.
Здесь Франциско Гойя, отравившийся свинцом из ярких красок. Краски он наносил
костяшками и подушечками пальцев, макая их в баночки, пока не захворал свинцовой
энцефалопатией, которая вела к глухоте, депрессии и безумию. Здесь, на странице,
картина с богом Сатурном, поедающим своих детей - мрачный черный водоворот,
окружающий гиганта с выпученными глазами, который откусывает руки у
обезглавленного тела. На чистых полях страницы кто-то оставил надпись - "Раз ты
нашла это, тогда еще можешь спастись".
Подписано - "Констенс Бартон".
В следующей книге французский художник Ватто изображает себя бледным тощим
менестрелем, умирающим от чахотки, как и было с ним в реальной жизни. Синие
небеса сцены пересекает надпись - "Не рисуй им картин". Подпись - "Констенс
Бартон".
Чтобы проверить себя, твоя жена пересекает библиотеку, мимо библиотекарши,
которая наблюдает сквозь маленькие круглые очки в черной проволочной оправе. В
охапке Мисти тащит книги про Ватто, Гойю, камеру обскуру, - все они открыты и
пристроены одна на другую. Тэбби поднимает взгляд от столика, заваленного
детскими книжками. В отделе художественной литературы Мисти снова закрывает
глаза и идет, проводя пальцами по старинным корешкам книг. Без причины
останавливается и вытаскивает одну.
Это книга о Джонатане Свифте, о том, как у него появился синдром Меньера, и
жизнь его была разрушена глухотой и головокружением. В огорчении он написал
мрачные сатиры "Путешествия Гулливера" и "Скромное предложение", где
предположил, что британцы могли бы выжить, поедая увеличивающийся приток
ирландских детей. Его лучшие работы.
Книга распахивается на странице, где кто-то оставил надпись - "Они заставят тебя
убить всех детей Божьих, чтобы спасти их собственных". Подписано - "Мора
Кинкэйд".
И вот, твоя жена вкладывает эту новую книжку в верхнюю из книг, и снова
закрывает глаза. Таща охапку книг, тянется за очередной книжкой. Мисти проводит
пальцами от корешка к корешку. Ее глаза закрыты, она делает шаг - и натыкается
на мягкую преграду и запах тальковой пудры. Когда она снова смотрит, - видит
темно-красную помаду на припудренном лице. Зеленый козырек поперек лба, над ним
купол седых вьющихся волос. На козырьке отпечатано - "Звоните 1-800-555-1785 и
получите ПОЛНОЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ". Ниже - пара очков в черной проволочной оправе.
Твидовый пиджак.
- Простите, - произносит голос, и это миссис Терримор, библиотекарша. Стоит,
сложив руки.
И Мисти отступает на шаг.
Темно-красная помада продолжает:
- Я буду признательна, если вы перестанете портить книги, сваливая их в кучу
таким образом.
А бедная Мисти просит прощения. Так и оставаясь чужаком, она несет их на столик.
А миссис Терримор, расставив руки, растопырив их, говорит:
- Прошу вас, дайте мне расставить их по местам. Прошу вас.
Мисти возражает - не сейчас. Она говорит, что хотела бы их выписать, и, пока две
женщины борются за охапку, одна книжка выпадает и плашмя шлепается на пол.
Громко, как звук пощ ечины. Распахивается в том месте, где можно прочесть - "Не
рисуй им картин".
А миссис Терримор говорит:
- Боюсь, это книги читального зала.
А Мисти возражает. Нет, не читального. Не все. Можно прочесть строчки - "Раз ты
нашла это, тогда еще можешь спастись".
Библиотекарша замечает их сквозь очки в черной проволочной оправе и сетует:
- Вредят и вредят. Каждый год.
Смотрит на напольные часы в оправе темного ореха и говорит:
- Итак, если не возражаете, у нас сегодня короткий день.
Сверяет часы на руке с напольными, со словами:
- Мы закрылись десять минут назад.
Тэбби уже выписала себе книжки. Она стоит у входной двери, ждет и зовет:
- Быстрей, мам. Тебе на работу.
А библиотекарша копается свободной рукой в кармане твидового пиджака и извлекает
большую розовую стирательную резинку.
7 июля
ЭТИ ВИТРАЖИ островной церкви маленькая оборванная Мисти Клейнмэн могла
нарисовать еще до того, как научилась читать и писать. Даже еще до того, как
увидела витражи. Она никогда не была в церкви,
...Закладка в соц.сетях
