Жанр: Драма
Мужики и бабы
...ифе наган и поднял его высоко над собой:
- Кто сунется к набатному колоколу - уложу на месте, как последнюю
контру.
Наган на отдалении казался маленьким, совсем игрушечным, и сам
Возвышаев, заломивший голову в кожаной фуражке, тоже казался не страшным,
а каким-то потешным, будто из озорства нацелился наганом куда-то в галок
на колокольню. В толпе засвистели, заулюлюкали, раздались выкрики:
- Мотри, какой храбрый!
- Эй, начальник! Убери пугалку, не то потеряешь!
- Подтяжком его, ребята, подтяжком.
- Заходи от угла!.. Которые сбоку.
Ну, ежели не чудо, подумал Иван Никитич, то быть беде. И оно пришло,
это чудо.
- Православные, одумайтесь! - прозвучал от ворот такой знакомый всем
тревожный и повелительный голос отца Василия.
Он шел впереди Кадыкова и Никодима, легко раздвигая толпу, - мужики
расступались торопливо и прытко, как овцы от пастуха, бабы крестились и
наклонялись в легком поклоне. Он шел с непокрытой головой, высоко неся
впереди себя злаченый крест и осеняя им примолкшую толпу. Порывистый
прохладный ветерок трепал его седые волнистые волосы и широкие рукава
черной рясы. При полном напряженном молчании поднялся он на паперть, подал
ключи от церкви Возвышаеву и, обернувшись к народу, сказал:
- Православные! Братья!! У нас нет таких весов, чтобы взвесить грехи
наши и сказать - кто из нас больший грешник, а кто праведник. Это дело
суда Божия, на котором все будет измерено и взвешено, не утаены будут не
то что дела, но и мысли сокровенные. У нас одно желание, одна цель жизни:
получить оправдание у бога. А для этого у всех людей - и праведных, и
грешных - один путь, путь евангельского мытаря. Люди различаются между
собой в своей силе и в своей славе. Но фарисей только то и делает, что
спесиво возвышает себя до неба, а всех других людей унижает клеветой и
укорением. А мытарь, смиренно сокрушаясь о своем недостоинстве, всех
других повышает в чести и в славе. И выходит фарисей врагом, а мытарь
другом ближних своих. И дивно ли, братья христиане, что на праведном суде
Божием мытарь оправдывается более, чем фарисей, и что господь здесь, на
земле, устраивает весьма часто так, что всякий возвышающий себя унижен
будет, а унижающий себя возвысится. Станем же уповать, братья, на волю
божию - да простит нам господь смирение наше перед силой неправедной,
желающей осквернить храм божий. Унижение наше не грех, а спасение от
вражды междоусобной. Не подымайте ж руки на притеснителя своего! Обороняя
вас от бунта, прошу вас не поддаваться и богохульству, не переступать
порога храма с нечестивыми намерениями. Желающий спастись да спасен
будет...
Отец Василий пошел с паперти в притихшую толпу. Но его остановил
Возвышаев:
- Не торопитесь, гражданин Покровский! За вашу антисоветскую проповедь
придется отвечать по закону.
- Закон совести повелевал мне успокоить народ. Что же есть в этом
преступного? Разве я что-нибудь сказал против власти? - спросил отец
Василий.
- В прокуратуре разберутся. Кадыков, задержите бывшего священника
Покровского! - И, не давая опомниться и воспрянуть растерявшимся
прихожанам, Возвышаев зычно объявил: - Митинг, посвященный дню
коллективизации, объявляется открытым. Слово для доклада имеет секретарь
Тихановской партячейки товарищ Зенин.
Сенечка Зенин вынырнул из толпы и в два прыжка оказался на паперти.
Одну ногу согнув в коленке, другой шагнув на нисходящую ступеньку, как бы
весь подавшись к народу, он сорвал с себя серенькую кепку и, зажав ее в
кулачок, вытянув в пространство над людьми, крикнул:
- Товарищи! Отбросим колебания нытиков и маловеров. Ни шагу назад от
взятых темпов! К общему труду на общей земле! Вот наши лозунги на
сегодняшний период. Наступил срок продажи хлебных излишков. Мобилизуем все
наши силы на хлебозаготовки! Головотяпство одних работников
заготовительного аппарата и вредительство других не ослабят наших усилий.
Недаром этот год пятилетки объявлен сверху решающим годом. А в текущее
время определяющим моментом хлебозаготовок является решительная борьба с
кулаком. Курс на самотек и доверие к здоровому кулаку привел к тому, что
не продано и половины излишков. Настала пора определять твердые задания по
продаже хлеба для кулаков и зажиточной верхушки населения. Если в
отношении бедноты и середняков, выполняющих свои обязательства, необходимы
чуткость и внимание, то в отношении тех групп, которым даются твердые
задания, не может быть и речи о каких бы то ни было послаблениях и
отсрочках...
Иван Никитич, холодея сердцем, слушал эти грозные слова и с ужасом
чувствовал, как они сковывают все его помыслы, движения, наваливаются и
душат, как тяжелый кошмарный сон. Неужто никто не возразит ему, не
крикнет: "Замолчи, сморчок! На што призываешь? Кого гробишь? За што?!" Но
никто не крикнул, не остановил оратора; все слушали, покашливая,
сморкаясь, шаркая ногами, погуживали, но слушали. А тот, грозясь серой
кепочкой, все бросал и бросал в толпу эти горячие как угли слова.
- Иван Никитич! - шепнул кто-то на ухо и взял Костылина под руку.
Он воспрянул и отдернул руку, как от чего-то горячего, даже не успев
оглянуться.
- Да это я, свой, - шепнул голос Иова Агафоновича.
- Чего тебе? - спросил Иван Никитич.
Тот привалился к нему грудью и задышал в щеку:
- Ты зачем пришел? Лишенцев на митинг не велели звать. Мотри, возьмут
на заметку. Уходи от греха! Ступай в кузницу. Я приду и расскажу тебе...
Костылин поймал железную пятерню Иова Агафоновича, слегка пожал ее и
стал пятиться к воротам; и до самой кирпичной ограды хлестал его, изгоняя,
словно мерина из теплого хлева, хрипнущий Сенечкин голос:
- Мы должны наладить поступление хлеба сплошной волной, устранить
технические затруднения в приемке, хранении и перевозке. Комсомол - легкая
кавалерия, изыскивает новые емкости для хранения хлеба. Поступило
предложение от Тимофеевской комячейки ссыпной пункт открыть в церкви.
Хватит равнодушно взирать на этот дурдом - настоящий рассадник суеверия и
мракобесия.
Вот как, значит - дурдом? Рассадник суеверия? Да где же как не в церкви
очищались от этого суеверия? А теперь ссыпной пункт. Амбар из церкви
сделать! А что ж мужикам останется? Где лоб перекрестить, святое слово
услышать? Дурдом? Скотина вон - и та из хлева на подворье выходит, чтобы
вместе постоять, поглядеть друг на друга. Тварь бессловесная, а понимает -
хлев, он только для жратвы. А мне, человеку, ежели муторно на душе, куда
податься? Где обрести душевный покой, чтобы миром всем приобщиться к
доброму слову? А чем же взять еще злобу, как не добрым словом, да на миру
сказанным? Иначе злоба да сумление задушат каждого в отдельности. Зависть
разопрет, распарит утробу-то, и пойдет брат на брата с наветом и порчей.
Ох-хо-хо! Грехи наши тяжкие. Темное время настает.
Так думал Иван Никитич, идя к себе в кузницу, стоявшую за селом на
выгоне, возле широкого разливанного пруда. Более всего сокрушало его даже
не требование твердых заданий, не выколачивание хлебных излишков, а
закрытие церкви. Старики говорили, будто заложил ее рязанский князь Юрий в
честь победы над ханом Темиром. Когда жил этот князь Юрий и где была битва
с ханом Темиром - никто не знал и не помнил, и казалось, что церковь
стояла на этой земле вечно; хорошая каменная церковь с белой луковичной
колокольней и с зеленым стрельчатым шатром. И крестился в ней Иван
Никитич, и венчался, и родителей отпевали здесь, - все, от восторженного
венчального гимна "Исайя, ликуй!" до печальных торжественных песнопений
заупокойной панихиды, - все прослушал здесь Иван Никитич и запомнил, унес
в душе своей на вечные времена. И вот теперь не будет ничего этого - ни
заздравных молитв, ни поминаний, ни свадеб, ни крестин... А что же будет?
Как жить дальше?
Возле своей кузницы он увидел двух лошадей, привязанных к ковальному
станку. На спинах лошадей были приторочены ватолы. "Стало быть, дальние, -
подумал Иван Никитич. - С Выселок, что ли? Ковать пригнали. Своих-то уже
вроде бы всех подковал, торопились с братаном управиться до Покрова
дни..."
Но вот из-за кузни навстречу ему вышли двое с собакой, с ружьями за
спиной, и Костылин узнал их - тихановские. Люди места себе не находят от
переживаний, а эти веселятся, уток гоняют по озерам...
- С праздничком престольным, с Покровом Великим! - приветствовал его
Селютан, давний приятель Костылина. - А ты чего такой снулый, как судак в
болоте?
- Не с чего веселиться, - ответил тот. - Закрыли ваш престол.
- Как закрыли? - спросил тревожно Бородин.
- Так и закрыли. Службу отменили, церковь отвели под ссыпной пункт.
Селютан присвистнул и заковыристо выругался.
- Это кто ж так размахнулся? - спросил Бородин. - Иль местные власти
озоруют?
- Да кто их разберет? И ваши, и наши - все там, митингуют на паперти.
Возвышаев приехал с милицией, попа арестовали.
- Вот так пироги! Хорошенькое веселье на праздник, - опешил Бородин. -
Что будем делать, Федор?
- А что нам делать? Попу мы все равно не поможем. Пожалеем самих себя -
выпьем и закусим... - Он приподнял связку уток и предложил Костылину: -
Раздувай горн - на шомполах зажарим.
- Вроде бы не ко времени, не по настрою, - заколебался Костылин.
- Да ты что нос повесил? Иль твоя очередь подошла в тюрьму итить? -
затормошил его Селютан.
- Типун тебе на язык...
- И стаканчик веселилки, - подхватил Селютан. - Давай, разводи огонь! А
ты уток потроши, Андрей. Счас я сбегаю на село, принесу вам две гранаты
рыковского запала. Рванем так, что всем чертям будет тошно, не токмо что
властям. А то тюрьмы испугались. Вот невидаль какая. В России от тюрьмы да
от сумы сроду не зарекались.
Селютан снял ружье, уток с пояса, сложил все это добро на порог кузни
и, пошлепывая себя по животу и голяшкам сапог, притопывая каблуками,
пропел частушку:
Ты, товарищ, бей окошки,
А я стану дверь ломать!
Нам милиция знакома,
А тюрьма - родная мать.
Но жарить уток не пришлось. От деревни, прямиком через весь выгон,
ныряя в кочках, торопливо размахивая руками, бежала Фрося. Незастегнутый
плюшевый сак разлетался полами в стороны, делая ее еще приземистей и
толще. Не добежав до кузницы трех сажен, она повалилась на траву и
заголосила:
- Разорили нас, разорили ироды-ы! Иван! Ива-а-ан! Что нам делать
теперя-а! Ой, головушка горькая! Где взять такую прорву хлеба-а?
- Что случилось? Чего вопишь, заполошная? Скажи толком! - подался к ней
Иван Никитич.
Она подняла голову, отерла слезы и, всхлипывая, кривя губы, сказала:
- Подворкой обложили нас. Сто пудов ржи!
- Кто тебе сказал?
- Рассыльный бумагу принес из Советов. Я как прочла, так и хрястнулась.
В глазах потемнело. Это ж опять готовь рублей пятьсот... А где их взять?
- Возвышаев с Родькой накладывали, пускай они и ищут. А у меня ни хлеба
такого, ни денег нет.
- Дак ведь скотину сведут со двора, из дому самих выгонят. Задание-то
какое? Чтоб в недельный срок рассчитаться.
- Да что ж это такое? - растерянно обернулся Костылин. - Что ж это
делается, мужики?
Федорок только шумно вздохнул по-лошадиному и скверно выругался:
- Вот тебе и выпили!
- Иван Никитич, продай ты лавку. Весь соблазн от нее идет, - сказал
Бородин.
- Да что я за нее возьму? Мне и трех сотен не дадут за нее. Да и кто ее
теперь купит?
- Ах, кто теперь купит? - подхватила со злорадством Фрося, вставая на
ноги. - Довел до точки... Докатился до оврага. Как я тебе говорила? Продай
ты ее к чертовой матери! Чтоб глаза не мозолить... А ты что? В дело мое не
суйся! Завел торговое дело! Эх ты, мужик сиволапый. С каленой-то рожей да
в купеческий ряд полез. Где они ноне, купцы-то? С головой-то которые - все
поразъехались. Где Зайцев? Где Каманины? Серовы? Плюнули на эту канитель
да уехали. А ты дело завел? Вот и тряси теперь штанами-то... Иди в Совет
сейчас же! Проси ревизию на лавку провесть. Все, скажи, чего потянет,
обчеству отдам. А остальное, мол, не обессудьте. Нету-у! Ни хлеба нет, ни
денег. Пускай хоть с обыском идут...
- Да, да... Я, пожалуй, пойду в Совет. Так вот и скажу... может,
Возвышаева застану. Так вот я и скажу, - деревянно бормотал Костылин. - Вы
уж извиняйте, мужики. Выпить не пришлось. Мне не до праздника.
- Какой теперь, к чертовой матери, праздник, - сказал Бородин. -
Поехали, Федор!
- Эхма, - вздохнул опять Селютан. - Рожу бы намылить кому-нибудь...
Кому? Подскажите!
Но, не дождавшись ответа, плюнул и пошел отвязывать лошадь.
Долго ехали молча, обогнув вдоль Святого болота ольховый лес, ехали
домой, не договариваясь. О чем говорить? От кого прятаться? Где? Разве
есть такое место, где можно пересидеть, пережить эту чертову карусель? Вон
как ее раскрутили, разогнали, не советуясь ни с кем, никого не спрашивая.
Ну и что, ежели ты в стороне стоишь или задом обернулся? Думаешь, мимо
пронесет, не заденет? Как же, проехало!.. Вон, Костылина оглоушили из-за
угла оглоблей - и оглянуться не успел. Тоже, поди, думал - в стороне
отсижусь, в кузнице. Нет, прав Федор - нечего бояться и прятаться.
Заглазно, глядишь, и меня самого оглоушат, вроде того же Костылина. Уж
Сенечка не упустит такой момент. Уклонист, скажет... Чуждый элемент.
Обложить, как зажиточного! И никто из бедноты не заступится. Спасибо, в
тот раз с излишками сена Ванятка упредил. И Надежда молодец - тройку гусей
не пожалела, отнесла Ротастенькому. И сам он на Кречева нажал... Вот и
сняли сто пудов сена. Не то, гляди, об одной лошади остался бы. Нет, не в
луга - домой надо ехать. А там будь что будет.
Бородин так увлекся своими мыслями, что не заметил, как удалился от
него Селютан, ехавший передом. Он услыхал дальний выстрел и вскинул
голову. Федорок, подняв кепку на ружье, махал ею в воздухе. Андрей
Иванович понял, что лошадь взяла левее, на Мучинский лес, чтобы выйти на
торную дорогу, ведущую на Большие Бочаги, знакомую ей по частым наездам в
гости. Натянув правый повод, он ударил ее каблуками по бокам и пустил в
намет. Селютан поджидал его на окраине Пантюхина.
- Ты чего, уснул, что ли? Или в лес по грибы надумал? - шумел он и
крутил на месте своего вороного мерина. - Ехал, ехал, оглянулся - нет
моего Бородина. Уж не черти ли, думаю, в болото затащили? А он вон игде -
в гости к лешему подался. Все, поди, сам с собою гутаришь?
- Небось загутаришь, ежели голова кругом идет, - нехотя отозвался
Бородин. - Через Пантюхино поедем?
- Нет, свернем в Волчий овраг и по оврагу выедем на тихановские зада.
Чего мы скрозь села поскачем? Да с ружьями... как казаки-разбойники.
Ребятишек пугать?
- Поедем оврагом, - согласился Бородин.
Свернули в ложок, переходящий в дальний овраг, поехали конь о конь.
- Ну, чо ты нос повесил? - спросил Селютан. - Тебя-то еще не обложили?
- Подойдет время, и нас с тобой обложат.
- Опять двадцать пять! Ну и хрен с ней, пускай обкладывают.
- Тебе все - хрен с ней. Разбегутся мужики, опустеют села, и запсеет
наша земля, как при военном коммунизме. Помнишь, что говорил Иван-пророк?
- Какой пророк?
- Ну, Петухов.
- Ах, куриный апостол! Ну как же? "Ох воля-воля, всем горям горе.
Настанет время - да взыграет сучье племя, сперва бар погрызет, потом
бросится на народ. От села до села не останется ни забора, ни кола, все
лопухом зарастет. Копыто конское найдете - дивиться будете: что за зверь
такой ходил по земле. Есть будете каменья, а с... поленья..." - заученно
твердил Федорок, посмеиваясь.
- Ты помнишь, как его брали? Я-то на войне был.
- А как же? Помню. Это весной было. Нет, зимой, в восемнадцатом году,
по первому заходу брали его, когда купцов трясли. Приехали за ним из
уезда. Мы еще к Елатьме относились. Привели их свои, Звонцов из Гордеева
да Иов Агафонович, в матросской форме, с наганом. Тоже волостным
комиссаром был. За подпись свою брал бутылку самогонки. Чего хошь
подпишет, только покажи - где каракулю поставить. Сам - ни бумбум, читать
не умел. Да и те, уездные, были такие же аргамаки - ни читать, ни писать -
только по полю скакать. Иссеры, одним словом.
- Да, в ту пору здесь левые эсеры заправляли.
- Какая разница! Один хрен.
- Тебе все едино; сажаешь всех на хрен, как на пароход.
- Дак ты будешь слушать или нет?
- Ну давай! Ври, да знай меру.
- Я вру?! Да мне сама Федора рассказывала. Прибежала к нам, как его
увезли, и вся треской трясется. Все рассказала, как было. Вот пришли они и
говорят ему: Иван Петухов, ты есть настоящий агитатор за божье писание, то
есть чистая контра. Посему подпиши обязательство, что отрекаешься от своих
вредных речей. А он им говорит: что богом записано, то сатане не стереть.
Каждый делает то, что ему предназначено. Вы зачем пришли? Забирать меня?
Вот и забирайте безо всяких обязательств. Ишь ты, говорят, какой
настырный. Все знаешь. А что имущество у тебя заберем, тоже знаешь?
Берите, берите. А у него этого имущества... ты же знаешь! - Федорок
прыснул и выругался: - Лаптей порядошных - и то не было - всю зиму босой
ходил.
- Как не знать! - подхватил Бородин. - Он же мне соседом был, до нашего
раздела. Помню, в марте как-то, оттепель была сильная... Лужи натекли,
потом замерзли. Пошел я в сад, баню топить. Вдруг слышу - кто-то за
плетнем не то стонет, не то хохочет. Что такое? У меня аж мурашки по коже.
Захожу за угол и вижу - дед Иван нагишом разламывает лед и ложится в воду,
а сам все: "О-хо-хо! Ух-ха-ха!" У меня аж зубы застучали от озноба. Всю
зиму голову мыл на дворе, в желобе. Идет, бывало, со двора, а с волос
сосульки свисают...
- Какой крепости был человек, - заметил с детским умилением Селютан. -
Сто тринадцать лет, а он все еще без очков читал. Сидит возле окна, в
переднем углу, под божницей, и все - "Ду-ду-ду". Так и барбулит целыми
вечерами. При лампаде читал! Он бы еще пожил, кабы не взяли его. Ну вот,
собирают они его книги и спрашивают: а ты чего ж не переживаешь? Не
хочется, поди, в заключение идти? А он им - чего переживать? Вон у меня
Федора из подпола картошку выбирает - сперва, с осени, крупную, а по весне
и всю мелочь доберет. Такой порядок и вы завели... Сперва забираете людей
видных, богом отмеченных, а потом и всю мелочь, вроде вас, туда же
потянут. Чем вы меряете, тем и вам будет отмерено. Так и увезли его. Целую
телегу книжек наложили.
- Да, книжек у него много было, - более для себя сказал Бородин, - и
Библия, и псалмы, и жития святых, но больше все чекмени. Он был начетчик,
Библию толковал по чекменям. На каждую главу из Библии по чекменю
написано. То-олстые книги. В них вся соль, все толкование. Без них к
Библии и не подступишься. А он ходы знал. И все, что было, определял, и
все, что будет, мог предсказать.
- Да, как скрозь землю видел, - согласился Селютан.
- А как он купцу Каманину предсказал, знаешь?
- Что-то не припомню.
- Ну-у!.. Собирает после базара лапти худые да всякую рвань. А тот
сидит на балконе своего дома и говорит: "Иван Максимыч, зачем ты шоболы
собираешь?" А он ему: "То, что я набрал, это мое, а вот ты сидишь на
чужом". И ушел. Купец и задумался, как же так - сижу я на чужом? И дом, и
балкон, и кресла - все мое. Ополоумел он, что ли? И взяло купца сумление.
Пришел он к Ивану-пророку вместе с попом. До глубокой ночи просидели.
Будто бы Иван-пророк предсказал ему разор. Все, говорит, обчеству отойдет
- все твои магазины со всеми товарами. И поверил Каманин - за год до
революции все магазины распродал и сам помер. Мой батя дружбу с ним водил
когда-то, еще в том веке. Ну, маманя была у Каманина перед смертью. Сам
позвал. Малаховка, говорит, конец подходит решающий сперва нам, а потом и
за вас примутся. Купленную землю продай, пока не поздно. У нас было всего
три десятины купленной земли-то, да две арендовали, да своих надельных
две. Примерно столько же, сколько и теперь. Так что мы-то ничего не
потеряли... - Андрей Иванович помолчал и добавил: - Пока.
- Да, старик Каманин вовремя ухватился. - Селютан покрутил головой и
засмеялся. - Зато сын его приехал, который в следователях был, как начал
шерстить!.. Всех должников пообщипал, как кур ошпаренных. Я вам покажу,
говорит, свободу и равенство. Всех раздену, пущу по миру одинаковыми,
голозадыми...
- Иван-пророк и этого не обошел. Ну, говорит, Сашка, по миру пускать
людей не диво, а вот что сам пойдешь по миру за свою алчность - вот уж
подлинно диво дивное будет. И пошел ведь. Говорят, он где-то в Германии,
вышибалой в трактире или в чайной... Вот как припечатал его Иван-пророк.
- Да, уж припеча-атал, - обрадовался Селютан. - И какой же был
честности человек! В одних опорках ходил, а ведь при деньгах больших
состоял. Говорят, все деньги на тихановскую церковь он собирал.
- Он. И казначеем был, и сам с кружкой медной ходил, - подхватил
Бородин. - Я еще помню. Ма-аленький был. Он с посохом, в посконной рубахе,
а на груди кружка медная на желтой цепочке и надпись с крестом подаяния:
"На храм божий..." Когда церкву нашу освящали, ему пели многая лета. Сам
архиерей кланялся ему поясным поклоном. Вот тебе и куриный апостол.
Ребятня сопливая придумала это глупое прозвище. - Бородин вдруг натянул
поводья и с каким-то испугом глянул на Селютана. - Я о чем подумал!
Церковь-то в Тимофеевке закрыли? А там же, в ограде, дед мой лежит. Теперь
и кладбище в ограде опоганят!
- Насчет кладбищ вроде бы установок не было.
- В церкови-то ссыпной пункт сделают! Колесами подавят могильные плиты.
Эх, мать твою... Кому это все нужно? Такое издевательство над русским
людом! Жить тошно.
- Не живи, как хочется, а как бог велит.
- Какой бог? Из церкви ссыпной пункт сделать - это по-божески? Чего ты
мелешь?
- Это я к примеру.
- Бывало, на родительскую субботу ездил туда, панихиду по деду
заказывал. А теперь где ее отслужат?
- Погоди малость... По нас самих панихиду придется заказывать...
На берегу Волчьего оврага, напротив Красных гор, толпились люди.
Заметив верховых, они замахали маленькими флажками и стали что-то кричать.
Один парень, махая кепкой, бежал к ним навстречу:
- Сто-ойте! Останови-и-итесь!
Бородин с удивлением узнал в этом пареньке сына своего, Федьку. И тот,
узнав отца, оторопел:
- Это ты, папань?
- Вы чего здесь делаете? - строго спросил Бородин.
- Стреляем от Осоавиахима. Неделя стрельбы проходит.
- А почему не в школе?
- Дак ныне ж день урожая! Отпустили нас, потому как стрельба. Военное
дело.
- Какое там дело? Бездельники вы! - выругался Бородин, чувствуя, как в
груди закипает у него злоба ко всем этим стрелкам.
- Мы ж не просто так... Зачеты сдаем, - оправдывался Федька.
- Ты отстрелялся? - спросил Селютан, чтобы перебить гневный запал
Бородина.
- Ага. Сорок шесть очков выбил из пятидесяти, - расплылся тот в
довольной улыбке. - Две десятки выбил.
- Молодец! Значит, в отца пошел.
Шаткой походкой спешил к ним Саша Скобликов, приветливая улыбка играла
на его сочных, по-детски припухлых губах:
- Андрею Ивановичу салют!
Он подошел и поздоровался за руку, открытая, обнажающая ядреные зубы
улыбка так и не сходила с его крепкого широкого лица. "И чему он только
улыбается?" - опять раздраженно подумал Бородин. И спросил сердито:
- Вы чего людей останавливаете по оврагам, как разбойники?
- Нельзя по оврагу ехать, там еще две бригады стреляют. Валяйте в
объезд, на Выселки.
- Это уж мы сами сообразим - как нам ехать, - отозвался недовольно и
Селютан.
- Я эти стрельбы не устанавливал, - ответил Саша. - Так что претензии
направляйте в Осоавиахим да в райком комсомола.
- Да мы не тебя ругаем... Так мы... сами на себя дуемся, -
примирительно сказал Бородин. - Давай, Федор, заворачивай на Выселки! - И,
придерживая лошадь, спросил Сашу: - Как родители, сели в поезд?
- Се-ели! - обрадованно произнес Саша. - Клюев уже вернулся из
Пугасова. А твердое задание я утром в Совет отнес. Все, говорю, ответчиков
нет. Сами уехали, а дом оставили. Можете забирать его. Все! Я чист! Сдаю
дом - а сам в Степанове, на квартиру.
"И чему только радуется? - думал Бородин, отъезжая. - Родительский дом
пошел псу под хвост, а он веселится. Дитя неразумное. И Федька, мокрошлеп,
подбежал похвастаться - две десятки выбил. Тут мыкаешься, не знаешь, куда
деться, а они веселятся - в солдатики играют. И что им наши заботы? Чего
они теряют? Имущество, скотину? Разве они все это наживали? Нет, не они, и
терять им нечего. Вот так время подошло - дети родные не понимают тебя.
Но мысль эта вела за собой другую, в которой и признаваться не
хотелось. Разве дело в детях? Жизнь твоя, налаженная годами тяжелого труда
и забот, стала выбиваться из колеи, как норовистая кобыла. Вот в чем
гвоздь.
Кому ветер в зад - тот и в ус не дует, а тебя сечет в лицо, с ног
валит, но ты терпи да крепись. А что делать? Податься некуда и жаловаться
некому. Иным потяжелее твоего, и то терпят. Ведь каждый живет как может,
живет сам по себе - вот что худо. Тебя растопчут, растерзают на части, и
никто не чихнет, не оглянется. Пойдут дальше без тебя, будто тебя и не
было.
В этой мысли он укрепился еще более, когда увидел на окраине Выселок
толпу народа вокруг телег с флагом. Поодаль паслись стреноженные лошади,
валялись плуги по кромке черной, лоснящейся на солнце свежей пахоты.
Бородин вспомнил, что накануне собирались всем активом вспахать больничный
огород, в честь дня коллективизации. И по тому, как на телеге развевался
флаг, а рядом стоял Кречев без фуражки и что-то говорил в толпу, Бородин
понял, что дело уже сделано. И скрываться было поздно - их заметили.
Кречев замахал рукой с телеги, в толпе оживились, стали показывать в их
сторону.
- Спрятался! Мать твою перемать, - выругался Бородин.
- Это что за люди? Больных, что ли, выгнали на митинг? - спросил
Селютан, усмехаясь.
- Молебен служат в честь трезвого Селютана, - в тон ему ответил
Бородин. - Обед подходит, Покров день! А Селютан все еще трезвый. Было
такое в жизни?
- Отродясь не бывало. Видно, сатана гоняет нас с раннего утра.
- А ты окстись, глядишь, и отстанет сатана-то. И обрящем с тобой покой
...Закладка в соц.сетях
