Жанр: Драма
Мужики и бабы
...Вопрос, Никанор Степанович, всеобщий, - о классовой борьбе и ее
отклонениях.
Сенечка, с одной стороны, как бы с почтением наклонил голову, с другой
стороны, нахмурился, придавая лицу своему выражение озабоченное и
скорбное. Возвышаев тоже нахмурился и, в широком отмахе указав ладонью на
дверь, решительно произнес:
- Прошу проследовать!
В кабинете Сенечка вынул из бокового кармана двойной тетрадный листок,
аккуратно обернутый газетой, и протянул его Возвышаеву:
- Это копия моего донесения на имя бюро. Отчет о поездке в Гордеево и
Веретье. Я хочу, чтобы вы познакомились с ним заранее.
- Гм, - Возвышаев со значением посмотрел на Сенечку, но листок взял и
прочел.
- Очень правильно сделали! - Возвышаев не пояснил - что правильно? То,
что он сделал там, в Гордееве, или то, что передал ему копию донесения. Но
лицом подобрел, пригласил Сенечку сесть в кожаное кресло и даже улыбнулся.
Сенечка хоть и присел в кресло, но на самый краешек, да еще подавшись
туловищем к Возвышаеву, как бы подчеркивая всем существом своим, что не
беседовать на равных он пришел сюда, а выслушать дельный совет, в любую
минуту может встать и двинуться в том направлении, куда ему укажут.
- Мы живем в такое время, когда нас призывают к действию, а некоторые
товарищи упираются обеими руками и ногами, как парнокопытные животные.
- Не только упираются, дорогой товарищ, - с чувством отозвался
Возвышаев. - Более того, толкают нас в сторону и под уклон. А этот уклон
называется правым.
- На стихию работают, - со вздохом подтвердил Сенечка.
Возвышаев встал, крупно зашагал по комнате и, глядя себе под ноги,
сердито рассуждал:
- Советская власть дала нам всеобщее право жить в братском равенстве и
отвечать друг за друга. Поэтому все эти подоходные налоги, индивидуальные
обложения есть повестка на приглашение - стать в строй. Идти не к личному
обогащению, а всеобщему.
- Правильно, Никанор Степанович! У нас не мирное прозябание, а
культурная революция, как сказал поэт.
- Хорошо мыслишь, комса, хорошо! Побольше бы нам таких горячих
сторонников.
- А вы действуйте смелее. Пора ударить по кулаку и по всей этой
зажиточной сволочи.
- Но, но, не забывайтесь. На все есть установленные сроки и свои
приказы. Раз приказа нет, сиди и жди. Но готовиться к этому нужно.
Возвышаев сел за стол и как-то неожиданно спросил:
- Вы член партии?
- Кандидат.
- Тоже неплохо. С каким стажем?
- Да уж на второй год перевалил.
- Пора в члены переходить... Инициативные товарищи нам нужны. Местная
низовая партячейка, прямо скажем, плетется в хвосте событий... - Возвышаев
одним глазом смерил Сенечку, другим уперся в его донесение, лежащее на
столе. - А что, не засиделись ли вы на комсомольской работе?
- Так ведь наше дело известное - где бы ты ни находился, а держи четкую
пролетарскую линию в повседневной работе, - уклончиво ответил Сенечка.
- Верно! А если сказать конкрекно, - на последнем слове Возвышаев
словно споткнулся, и Сенечка уловил это "конкрекно", - то теперешняя
пролетарская линия заключается в том, чтобы ни одно кулацкое хозяйство не
ускользнуло от индивидуального обложения.
- Действовать конкрекно, - повторил Сенечка, - значит привлечь бедноту
к выявлению кулацких хозяйств. Так я вас понимаю?
- Именно! Вы который год у нас в Тиханове?
- Четвертый пошел.
- Срок подходящий. Местное население, надеюсь, знаете?
- Как не знать! Я ведь учитель - вроде попа по дворам хожу...
- Ну да, в целях, так сказать, культурного переворота... революции то
есть. Родственники есть?
- Какие у меня родственники? Я же ведь из детдома.
- Да, да... я припоминаю... Мы вас в школу определяли... Еще в волости.
Значит, вы безродный?
- Безродный.
- Это хорошо. Объективная мера действия и никаких материальных
оснований. - Возвышаев глянул на Сенечкино донесение, прочел в конце его
подпись и в скобках полное имя-отчество. - Вот так, Семен Васильевич... А
как вы на это посмотрите, если мы предложим вам поработать секретарем
местной партячейки?
- Но секретарем работает Кадыков. Как-то неловко, - Сенечка приподнял
плечи и широко развел руками.
- Он уходит... В Пантюхино переезжает.
- Ну, если он уходит, тогда другой оборот. - Внутри у Сенечки все
ликовало, но он смиренно глядел себе под ноги и тихо шевелил носками.
- Там выберут тебя или нет... Я надеюсь, конечно, что выберут.
- Никанор Степанович, я всегда готов...
- Обожди, не перебивай! Обстановку готовить надо теперь. Среду
прояснять. С массой работать. А то получится вон как на гордеевском
активе. Собрались выявить кандидатуры на индивидуальное обложение, а
проголосовали против.
- Ну, в Тиханове этот номер не пройдет, - Сенечка шумно вздохнул и
покрутил головой.
- Это легко сказать... В сельских учетных комиссиях есть зажиточные
элементы. И они пользуются влиянием в народе.
- В таком случае их не надо привлекать, - спокойно возразил Сенечка.
- Они же члены комиссий, голова два уха! Как ты их не привлечешь?
Сначала их исключить надо.
- Да не членов комиссии, - мягко пояснил Сенечка. - Сами комиссии не
нужно привлекать. Да, да. Комиссии в полном составе.
- Как? Без комсода начислять хлебопоставки и обложения?
- Ну и что? Поручить это активу бедноты да партячейке. Проще будет.
Возвышаев с удивлением поглядел на Сенечку, словно впервые видел его, -
тот сидел, коленки вместе, носки врозь, по команде смирно, и тоже глядел
на Возвышаева с детским простодушием - чему тут удивляться-то? - будто
спрашивал он. - Это ж ясно само собой. Вот как дважды два - четыре.
- Я согласен. А теперь слушайте меня: встретьтесь с активистами из
бедноты с глазу на глаз... Кандидатов сами подберите. И потолкуйте с ними.
Подготовьте их насчет выявления хозяйств к индивидуальному обложению. Вы
меня поняли?
Сенечка кивнул головой:
- То есть прикинуть, кого именно, и неплохо бы список составить. Я имею
в виду обложенцев.
- Именно, именно, - подтвердил Возвышаев.
Сенечка вышел из РИКа окрыленным. Ну, что вы теперь скажете, Андрей
Иванович и Митрофан Ефимович? Да, Зенин - Сенечка! Да, он в лаптях гармонь
носил менять. Да, его били и в передний угол не сажали! Он что же - глупее
вас?
Он зашел в магазин, отозвал из-за прилавка Зинку и шепнул ей на ухо:
- Есть предложение устроить нынче вечером уразуалямс. Так что не
заговаривайся тут...
- Сеня, милый! Я - одна нога здесь, другая - там.
Сенечка сбегал к Левке Головастому в сельсовет, переписал всех лишенцев
- держателей патента на заведения и торговлю, да от себя еще двух добавил.
И получилось шестнадцать человек. Вот вам и кандидаты на обложение. Потом
спросил: по скольку излишков сена начисляли в прошлом году? "И по десять
пудов и по двадцать, - отвечал Левка, - это смотря по едокам". - "Так как
налог у нас прогрессивный, излишки тоже должны начисляться в
геометрической прогрессии", - изрек Сенечка. Левка не понял, что такое
"геометрическая прогрессия", но согласно кивнул головой: "Это уж само
собой".
Пригласил Сенечка к себе в гости Якушу Ротастенького и Ванятку
Бородина. Выбрал их в собеседники Сенечка не случайно, - Якуша был не
просто бедняком-активистом, но еще и членом сельсовета, а Ванятка на все
Тиханово славится своей честностью и прямотой. Недаром фондовый хлеб и
семена для сортоучастка Кречев доверил хранить в первую очередь Ванятке. К
тому же он был партийный, умел не только повеселить народ, но и вдарить
словом, как свинчаткой. Да и Зинка хорошо знала его и доверяла. На этот
счет у Сенечки было особое соображение.
Он купил литровку рыковки, да килограмм копченой селедки, да у Пашки
Долбача штуку колбасы, сам нажарил картошки на тагане, отварил яйца и даже
самовар поставил.
Зинка прибежала домой возбужденной от любопытства и спросила, не успев
дверь за собой притворить:
- Сень, куда тебя повысили?
- На кудыкины горы. Ты бы еще с улицы крикнула.
- А что, это секрет?
- Нет, ступай скажи Матрене Кривобокой. Она семи кобелям на хвост
навяжет.
- Ну вот, у тебя всегда одно и то же: секреты и намеки. - Зинка сняла
красную шелковую косыночку, взбила рукой навитые железными щипцами мелкие
кудряшки, прошла к столу. - А между прочим, от жены секретов не бывает.
Она потянулась к нему целоваться.
Но Сенечка подал ей белую скатерть (из Зинкиной корзины достал) и
приказал:
- Накрывай!
Потом, нарезая в тарелки колбасу и селедку, сказал нравоучительно:
- И когда ты, Зина, бросишь эти мещанские замашки и понятия? Уходишь на
работу - целоваться лезешь, с работы приходишь - тебе вынь да положь, где
был, отчитайся - что без тебя делал, с кем виделся? А как же? Я, мол,
жена... А между прочим, жена есть понятие старорежимное. Это понятие
сковывает свободные отношения в равноправной любви. Дружба превыше любого
брачного союза. А если мы друзья, то и веди себя с достоинством - никогда
не выпытывай, а располагай к себе доверие.
- Ну ладно, ладно! - Зинка потупилась, разгоняя рукой складки на
скатерти. - Я знаю - ты образованный, умный, и взгляды у тебя передовые, и
живешь правильно. Ну, так научи! Ты же обещал меня учить, когда уговаривал
пожениться... - Она подняла голову и смотрела на него с легкой
растерянностью.
Сенечка улыбнулся:
- Ну, ну... Не обижайся, - подошел и поцеловал ее в губы.
Зинка обхватила его за шею, шумно вздохнула:
- Тебя не поймешь, то целоваться не велишь, то сам лезешь.
- Это я любовь твою испытываю.
- Глупый! Чего меня испытывать. Кабы я не любила, не пошла бы
самоходкой.
- Опять ты это гадкое словцо...
- Да ну тебя. Возьму вот сейчас и задушу!
- Эй-эй! Тише! Ты и в самом деле задушишь, - Сенечка попытался
выскользнуть из мощных Зинкиных объятий.
- Не пущу! Говори, ну! - она все сильнее прижималась к нему
разгоряченным телом.
- Да постой же! Люди придут, а мы тут с тобой черт-те чем занимаемся, -
рассердился Сенечка. - Сядь!
Зинка нехотя присела, глядела на него в ожидании, как ребенок, у
которого на время отняли любимую игрушку.
Сенечка оправил рубаху, плеснул в стакан водки, выпил и понюхал хлеб:
- Меня Возвышаев вызывал.
- Ну?
- Просил меня взять партячейку... Секретарем поработать.
- Согласился? - она приподнялась на локте.
- Сказал, что посоветуюсь с женой.
- Вот глупый! Чего тут советоваться?
- Есть одно соображение...
- Ты в самом деле решил со мной посоветоваться? - она поднялась с
табуретки.
- А ты как думала?
- Сенечка, милый! А я такая дура... Ведь я подумала... - она опять
кинулась к нему.
- Но, но! Давай на расстоянии. Садись! Что ж ты подумала? Что я тебя ни
во что ставлю?
- Не обижайся... Но мне казалось, что ты в политику меня никогда не
пустишь.
- А я вот хочу пригласить тебя на заседание бедняцкого актива.
- А что я должна делать?
- Выступить. Ты ведь хочешь быть моим другом. А друзья познаются в
борьбе. Мы живем в такое время, когда борьба есть любовь и жизнь. И даже в
песне поется: "И вся-то наша жизнь есть борьба".
- А что я должна сказать на активе?
- Надо показать пример высокой сознательности. На этом активе будут
обкладывать кулаков налогом. А все прочие середняки должны внести
излишки... Я надела не имею. А твой земельный пай остался у Бородиных. Вот
и скажи, что сдаешь свое сено, как излишки, государству. Мы это запишем и
потребуем с Бородина.
- Но ведь я жила у них... Они кормили меня.
- Что значит кормили? Ты не иждивенец, а полноправный рабочий человек.
Да если разобраться, они попросту эксплуатировали тебя. Кто с ребятишками
нянчился? Ты! Кто белье полоскал на пруду? Ты! Кто картошку копать? Ты!
Сено согревать? Опять ты! А в гимназию отдавали небось не тебя, а Марию.
Она, видите ли, талант. А у тебя, мол, способностей не хватило? Выдумки!
Клевета!!
Зинка закрылась рукавом и всхлипнула.
А Сенечка еще на носках приподнялся, пальцем покрутил, и голос его
звенел высоко и гневно:
- Каждый хозяин что-нибудь да придумает, лишь бы удержать возле себя
работника. Почему они все против твоего замужества? Да потому, что от них
работник уходил забитый и безропотный. И сестрица твоя хороша. Вместо того
чтобы раскрыть глаза человеку на мир свободной, счастливой и новой жизни,
она умышленно удерживала тебя в путах домашних предрассудков. И это
называется комсомольский вожак? Пособник домостроевщины, вот кто она
такая.
- Надюша тоже хороша, - сказала Зинка, вытирая рукавом глаза. - Обещала
мне подарить куний воротник на шубу, но подарила Маше на шапку. А мне
сунули смушковый, серый. И козий мех пошел Маше. Небось Машу к проруби
белье полоскать не посылали. Как что, так: Зиночка, милая, сходи,
выстирай. И картошку ворочать она не станет, и в луга не поедет. Все Зинка
да Зинка.
- И ты еще с ними церемонишься! Да я бы весь пай забрал.
- Как ты его заберешь? Это ж земля!
- Земля государству перейдет. А сено отдай! Хлеб, зерно - все отдай!
Солому, полову, мякину и ту забрал бы. Так что нечего церемониться,
выступишь.
- Ты прав, конечно. Но все-таки я не могу... Встать эдак вот и сказать:
Андрей Иванович, отдай мое сено?
- Темный ты человек, Зина. Это ж проформа. Бородин все равно обязан
сдать излишки. И никуда он не отвертится. А в данном случае ты сама
проявляешь инициативу. Отдаешь свое сено. И Бородину легче будет
расстаться с такими излишками.
- А сколько сена?
- Сто пятьдесят пудов.
- Так много? Это ж на целую корову хватит.
- А что ж ты думаешь, крохи сдавать государству? Пойми ты - актив
должен определить, кому сколько сдавать. И что же получится, если члены
актива чужих будут обкладывать, а своих щадить, под крылышко брать. Это ж
будет самая что ни на есть позорная старорежимная семейственность. В том и
заключается передовой комсомольский настрой, чтобы судить всех по совести,
то есть свою рубашку первой отдать.
- Нас могут неправильно понять. Осудить...
- А что делать, Зина? Будем терпеть. Но сама рассуди - каково будет
мне, будущему секретарю, на первом же активе выгородить, освободить от
обложения своего родственника. Да какими же глазами я буду смотреть на
людей? Что они скажут мне? Ты хочешь, чтобы я был секретарем, то есть
борцом переднего края? Хочешь или нет?
- Хочу.
- Ну тогда выбирай что-нибудь одно: или высокая принципиальность чистой
идейности, или заскорузлая выгода родственных отношений.
- Ладно, я согласна с тобой. Только на этом активе выступай сам, говори
за меня.
- Дай пожму твою честную, принципиальную руку! А теперь собирай на
стол.
- Кто хоть к нам придет?
- Якуша Савкин и Ванятка Бородин.
Ванятка Бородин родился в семье, не обремененной хозяйскими заботами.
Отец его, Евсей Нечесаный, в отличие от своих братьев - Ивана, да Петра,
да Митрия, в погоне за богатством не топтал волжских берегов, не тянул
бурлацкой лямки, не бегал по скрипучим сходням Нижегородской да
Астраханской пристаней с тяжкими тюками за спиной и в Каспии не хлебал
горькой штормовой похлебки; его Баку - спячка на боку, как говаривали про
него братья. Не любил Евсей хлопотливой и бойкой жизни на стороне: "Чего я
там не видал? - отвечал братьям, соблазнявшим его прелестями вольной
жизни. - Мне и тут неплохо".
И в самом деле, жилось ему неплохо: лошадь и корова водились постоянно,
сбруя, хоть и наполовину веревочная, была, землю ковырял не спеша. Зато уж
погутарить на сходе ли, на базаре или на кулачную выйти, в стенку... тут
пятерых отставь, а одного Евсея приставь. И откуда бойкость бралась у
него, сила да увертливость? Увидит драку - с воза спрыгнет, соху в борозде
оставит и убежит, ввяжется непременно: либо растащит дерущихся, либо сам
подерется. Бывало, ребятишки сопливые только грохнут в наличник: "Дядь
Евсей, наших бьют!" - за обедом сидит - так ложку бросит, в момент
полушубок накинет, рукавицы на руки и помотает: "Игде они? Кому тут жизнь
надоела?"
А так смирный был, скотину какую ни на есть пальцем не тронет. Сядет на
край телеги, плетется, бывало, в хвосте обоза: "Но, ходися! Но, глядися!"
Все мечтал о чем-то. В извоз ли собирается - навертывает онучи на ноги, уж
ногу одну в лапоть сунет, оборой захлестнет и вдруг остановится, свесив
нечесаную голову, задумается, позабыв про лапти и оборы. "Евсей, ты что,
ай уснул?" - крикнет Паранька. "А что тебе?" - "Как что, мерин снулый! Вон
люди добрые уже на улицу выезжают. А у тебя и лошадь не запряжена!" -
"Поспею. Куда они денутся!" Однажды поехал просо волочить. День был
воскресный, на улицах народ праздный. А он ведет себе лошадь в поводу, по
обыкновению свесив голову. Возле колодца, на краю села лошадь потянулась
пить. Евсей охотно подвел ее, попоил, повел дальше. Борона задела за
колоду, постромки были у него веревочные, да еще на узлах. Лошадь дернула,
постромки оборвались, борона у колодца осталась, а он пошел себе в поле.
Ребята эту борону затащили ему на крышу. Не обиделся. "Вота, глупые...
Пыжились, подымали на такую высоту. Чай, надорваться могли..."
Эта странная смесь дерзкой взрывной силы и одновременно незлобивости да
вялой мечтательности была присуща всем Бородиным. Награжден был ей в
избытке и единственный сын Евсея.
Ванятка Бородин женился поздно; не повезло ему с действительной
службой: кто всего три года, а он пять с лишним лет отбарабанил на
Черноморском флоте. Не успел толком оглядеться со службы, как забрили его
на войну. А после мировой еще два года гражданской хлебнул.
Вернулся в двадцатом году, - у Евсея и крыша соломенная прохудилась.
Отощал совсем старик - годы брали свое.
- Ванька, женись первым делом. Износились мы совсем - вон работник-то
наш в борозде падает, - кивала на отца Паранька. - Да и я слепну, нитки в
иголку не вздену. Латать портки некому.
- Жениться-то женись, да на ком? - рассуждал Евсей. - Кто теперь в наши
хоромы пойдет? От нужды ежели какая...
- Глупые вы люди, - сказал Ванятка. - По теперешним временам все
богатство вот где хоронится, - хлопнул себя по лбу. - Говорю вам: кого ни
сватайте, а у меня будет в шляпах ходить.
Просватали за него Саньку Рыжую; она хоть носатая да конопатая, но
девка справная - одна у матери. И мать ее, Настена Монахова, портнихой
была. Не последний человек в селе. А тетка - кидай выше! - в монашках
числилась. Свахой ходила Степанида Колобок, а провожаткой - Надежда
Бородина. Ей Санька Рыжая доводилась дальней родственницей - монашка была
племянницей бабе Груше-Царице. Надежда и к венцу наряжала Саньку Рыжую:
платье белое шерстяное, уваль [вуаль (простореч.)], цветы поверху, букет
на груди приколола да еще венок надела, перед алтарем стелили плат белый,
на который становились жених с невестой; одежду невестину в церкви держала
- шаль и накидку, день был ветреный. И домой их проводила и за стол
посадила. А стол-то, стол Бородины собирали всей коммунией: тут и мясо
жареное, и колбаса, и котлеты, и курники, и печенье, а сладкое из свеклы
сотворили (сахару не было), варенье из яблок да вишенья наварили - не
отличишь, - где он, твой сахар? Поставь его рядом, ты и не глянешь на
него!
Поп, отец Иван, отслужил молебен, родителей поздравил, да как глянул на
стол: "Ого, говорит, вот это стол! Здесь купца Иголкина посадить не грех.
Это что ж у вас за стряпуха, что за мастерица такая?" Есть у нас, мол,
старуха-повитуха, сказали бы, да боимся сглазить. А старики-то все
провожатке подмигивают... Это ее затея, ее рукомесло... Кажется, всем
провожатка угодила: и накормила и спать молодых уложила - постель им
разбирала.
А наутро пришла к Евсеевым, с ней никто ни слова, - все отворачиваются
и промеж себя шепчутся. Оказывается, молодые заболели. А монашка,
приехавшая на свадьбу из Нижнего, успела уж в Сергачево сбегать к ворожее.
Та ей и сказала: провожатка виновата. Она! Кто же еще? Известное дело - с
нечистой силой путалась, бочажина! Погодите... Это ее печенья да варенья
всем нам боком выйдут. Еще неизвестно, что за сласти она туда намешала. А
пантюхинская юродивая, прозорливая Наташенька, глядя на провожатку, так и
сказала:
- Как увижу неверующего, так у меня глаз задергается, задергается...
Нет ли у вас святой водицы? Лицо окропить.
- Кипятком бы тебе брызнуть в бесстыжую рожу-то, - ответила в сердцах
Надежда.
- Надежда, ты в нашем доме божьего человека не трогай, - простонала
Паранька. - Нам и так бог милости не дает. Не то и совсем все прахом
пойдет.
Тут и заговорила матросская совесть у Ванятки, он ахнул кулаком об
стол, так что вилки с ножами брызнули в стороны:
- Вы что, мать вашу перемать? Человек для вас всю душу выложил, а вы
плевать на него! Вон отсюда, кулугурки длиннохвостые! - и вытащил из-за
стола монашку с юродивой.
Всю застолицу как ветром сдуло. И свадьба на этом кончилась. А Надежде
Ванятка сказал:
- Надя, век твоей доброты не забуду. И жену заставлю уважать тебя. И
детям накажу... Мое слово - олово.
И подался матрос Бородин после женитьбы в Донбасс, на шахты. За шляпами
поехал, как смеялись в Тиханове. Три года от него не было ни слуху ни
духу. На четвертый год приехал партийным в черной фуражке с молоточками.
Как снял фуражку, а у него макушка голая.
- Иван, где тебя так вылизали? Или там, под землей, с чертом "картошку
копал"?
"Копать картошку" у тихановских драчунов значило - дергать клочья
волос.
- Я-то накопал... Вы попробуйте. Моя картошка денег стоит... Не чета
вашей, в мундере.
И в самом деле, деньги у него оказались. В скором времени построил он
себе новый дом из красного лесу и даже лошадь молодую прикупил. Но,
видать, место худое было. Сгорел его дом. И сгорел-то по-чудному. С утра
загорелось... Воскресный день был. Уже базар собирался. Люди к заутрене
пошли. Ванятка лошадь пригнал с выгона, привязал к плетню, а сам собирался
в лес за хворостом. Санька у окна сидела, что-то шила. Вот тебе - народ
бежит мимо окон, и все к ним в проулок.
- Спроси-ка, что за оказия, - сказал жене Ванятка.
- Шумят чего-то. Выйди, погляди, - отозвалась та.
Он вышел в сени-то, как дверь раскроет, его жаром так и обдало. Мать ты
моя горькая! Горим! Вся крыша на сарае занялась, и огненные языки аж на
подворье кидаются. Ванятка вспомнил, что в хлеву у него поросенок остался.
Он растворил ворота - да туда. А поросенок от него. Стой, скотина
неразумная... Поджаришься раньше времени. Ну, гонялся за ним, гонялся, аж
рубаха на самом затлела. Плюнул, выскочил наружу, а тут уж дом горит.
Крыша соломенная была, под глинку покрыли. Она подсохла...
С треском загорелась. Искры шапкой поднялись. Толком и вытащить ничего
не успели. Стропила рухнули, и все пнем село. Весь его капитал шахтерский
дымом вышел. Кто поджег?
Одни говорили, будто базарников видели под защиткой, от проулка -
выпивали да закуривали. Другие намекали - ребятишки, мол, играли на
проулке в выбитного, и кто-нибудь залез в защитку покурить. А то и
случайный прохожий мог обронить незатушенный окурок. Место бойкое -
проулок, шастают люди взад и вперед. Пойди там, разберись.
И переехал Ванятка на новое место в конец села. Авось там повезет.
Получил страховку. Собрал кое-как сруб из осиновых бревен, крышу
соломенную. А что на страховку сотворишь? Сам окна и двери вязал. Сени из
плетня сплел. Двор из жердей... Нагородил чурку на палку. Да и то в долги
залез по уши. Вот и мотал соплей на кулак - то в извоз подряжался, то к
Лепиле ходил в молотобойцы. Да какие это заработки! На хорошую выпивку и
то не хватит. И земли всего четыре едока. А много ли возьмешь с четырех
едоков? В город ехать - не подымешься - двое детей, сам четвертый.
Оставить их здесь - жить на два дома выгоды нет. Куда ни кинь - все клин.
Вот тут и подвернулась ему счастливая мысль насчет артели. Андрей с
Прокопом подхватили, и пошло дело. Три с лишним года - забота с плеч.
Ванятка и сам оделся-обулся, и семью одел, и сбрую новую справил, и даже
сад рассадил. Мечтал о новом кирпичном доме. Вот тебе, домечтался. Лопнула
их артель. Как в песне поется: "...да не долго была благодать". Эх
мужики-мужики, все жадность ваша да зарасть мешает жить сообща да в
согласии. Одному молотилку жалко, другому жатку, третьему кобылу... А того
не понимают, ежели все сложить вместе да по-хозяйски оборот наладить,
выгодней дело пойдет.
Как-то в кузницу зашел Андрей Колокольцев. Вспомнили артельное
житье-бытье, размечтались... И надумали по осени колхоз сотворить.
"Собирайтесь все до кучи, ребята, - сказал Серган. - Я вам каждый день
представленье давать буду: кирпичи бить на голове". - "А я вам коров
подкую, - сказал Лепило. - Лошадей-то у вас мало - беднота". Ну, посидели,
посмеялись да разошлись.
С тайной надеждой шел он к Андрею Ивановичу: поймет он его или нет?
Авось отзовется? Авось поддержит? И еще толкала его в спину одна
необходимость: узнал он от Сенечки, что на активе впишут Андрею Ивановичу
сто пятьдесят пудов излишков сена. И потребует не кто-нибудь, а сама
Зинка. Ванятка инда ус прикусил, а потом целый день ворочалась в голове
его, словно жернов, каменная мысль - свинья я или не свинья? Помню добро
или не помню? Помню! Пошел-таки вечером к Андрею Ивановичу предупредить. А
там уж пусть соображает.
Размечтался по дороге. Хорошо бы зажили все одним колхозом: ни тебе
налогов, ни излишков. И добрых людей тревожить не надо.
Все равны, как перед богом. Отвел бы он скотину на общий двор - ни тебе
забот, ни хлопот. Уж как-нибудь вдвоем-то с женой заработали они бы и
денег и хлеба. Семья маленькая - любота...
У Андрея Ивановича застал он милиционера Симу. Они сидели за бутылкой
водки. Самовар на столе сипел, Надежда с Царицей пили чай.
- Чай да сахары! - приветствовал хозяев от порога Ванятка.
- Прямо к столу угодил. Быть тебе богатым... Садись, Иван Евсев! -
пригласил его хозяин, пододвигая к столу табуретку, - мы тут со Степаном
Никитичем (это про Симу) возвращение кобылы отмечаем. Пей! - Андрей
Иванович налил и Ванятке.
Выпили.
- А я ноне приезжаю из лугов, смотрю - лошадь на дворе, под седлом.
Бона, гость из Ермилова, - рассказывал Андрей Иванович, кивая на Симу.
...Закладка в соц.сетях
