Жанр: Драма
Мужики и бабы
... четверти водки и живого барана пригнал. Вася
говорит: "Барана не трогать. Дарю его тому, кто внесет на мельницу враз
два мешка ржи". Перед мельницей подводы стояли. Федот, сын деда Вани, за
живого барана пупок надорвать готов; подошел к сеням, взвалил два мешка на
хребтину, пошел враскорячку, в землю глядя... Дошел до помоста, ногу занес
на ступеньку - и мешки разъехались. Смеются мужики: "Федот, ты их
чересседельником свяжи да сядь на них верхом! Авось въедешь".
Вася поглядывает на Жадова, тот на него, и как-то утробно по-жеребячьи
похохатывают. Вот Жадов подходит к саням, берет по мешку под мышки, как
поросят, - и пошел, только ступеньки заскрипели. Бросил их к жернову,
обернулся - красный весь: "Вот как носят мешки-то!" - "Нет, не так, -
сказал Вася. Вразвалочку подошел к саням, сграбастал своими ручищами мешки
за чуприну и понес их на весу, перед собой, как щенков. - Вот как их
носят!"
Ехал Андрей Иванович по лугам, по вольному разнотравью, минуя округлые
липовые рощицы, огибая длинные извилистые озера-старицы, обросшие еще
по-весеннему кружевным, в сережках, салатного цвета ракитником, да
иссиня-темными стенками податливого на ветру, шелестящего камыша. И с
каждого холма открывалось ему неохватное пространство, зовущее через эти
светлые пологие увалы к дальнему лесному горизонту, где мягко и сине,
откуда веет дремотным небесным покоем. И так далеки были эти леса, так
зыбки их очертания, что, казалось, три года скачи туда - не доскачешь.
Андрей Иванович ехал неторопко, опустив поводья. Травостой был густой,
упругий и довольно высокий - даже на холмах лошадиная бабка в траве
скрывалась, а в лощине, где тимофеевка и костер уже выходили в трубку,
трава доставала лошади почти до брюха. Да и пора уж - в Вознесение галка в
озимях прячется. "Природа свое берет, - думал Андрей Иванович. - Вон как в
низинах расплескалась купальница - прямо золотое половодье. Значит, к
теплу, и небо было густой синевы, по-летнему убранное разрозненными,
крепко сбитыми грудастыми облаками".
А сколько птицы здесь, сколько живности!.. Над заболоченными низинами
кружились чибисы; завидя конного, они ревниво, издали, встречали его,
суматошно, с пронзительным криком. "Чьи вы? Чьи вы?" - носились вокруг и
дергались на лету, будто обрывали какие-то невидимые нитки. Утки
хоронились в камышах и только мягко, шипуче как-то и не крякали, а
шваркали: "Шваррк-шваррк..." Изредка от озерной береговой кромки
отрывались пестрые кулики-перевозчики и с громким торопливым криком:
"Перевези! Перевези! Перевези!.." - стремительно улетали низко над водой.
А от бочажин, зарастающих непролазным тальником да осокой, далеко на всю
округу заливались соловьи, да жирно, утробно квакали лягушки:
"Куввак-ка-как! Куввак-какак!", да отрешенно, загадочно и тоскливо на
одной ноте кричали бычки: "Бу-у! Бу-у! Бу-у!" Будто кто-то задувал там, в
болоте, в пустую огромную бутылку и прислушивался: "Бу-у! Бу-у!"
Любил Андрей Иванович луга. Это где еще на свете имеется такой же вот
божий дар? Чтоб не пахать и не сеять, а время подойдет - выехать всем
миром, как на праздник, в эти мягкие гривы да друг перед дружкой, играючи
косой, одному за неделю намахать духовитого сена на всю зиму скотине...
Двадцать пять! Тридцать возов! И каждый воз, что сарай, - навьют, дерева
не достанешь. Если и ниспослана русскому мужику благодать божья, то вот
она, здесь, перед ним, расстилается во все стороны - глазом не охватишь.
В Агишево въехал он в проулок со стороны мечети. Как раз напротив жил
Вася Белоногий со своей Юзей, квартиру снимал. При въезде в село Андрею
Ивановичу встретились три тройки, они взялись легко, точно птицы снялись
от мечети, и со звоном, с гиканьем, с пронзительными переливами татарской
гармошки понеслись из села; кони в лентах, тарантасы черные, хорошей
ковки... Невеста в белом платье, в цветах, провожатые в пестрых, ярких
платках, в тюбетейках... Только их и видели... "Хоть и нехристи, а свадьбы
справляют по-людски, красиво", - подумал Андрей Иванович.
Вася Белоногий доводился троюродным братом Надежде Бородиной. Хоть и
дальняя родня, но Белоногий заезжал к ним запросто; в базарный день,
будучи в Тиханове, располагался у них как дома. Зачем на базар приезжал? А
кто его знает. Ничего не продавал, не покупал... Но целый день по рядам
ходил, говорил: оптовую торговлю ведет, от селькова. У Надежды не раз ее
лекарства записывал: "Ты чем это мажешь голову ребенку?" - "Сера горючая,
да купорос медный, да сливочное масло... Перетолкла да смешала... Вот и
мазь". - "Помогает?" - "Как рукой снимает". - "Надо записать, Юзе
пригодится". Юзя его фельдшером работала, татар лечила. Какие-то курсы
окончила.
Привез он ее из Средней Азии в Большие Бочаги. А у него там жила
прежняя жена, Катя, у Надеждиной матери оставил. "Крестная, ты отправь
Котенка (это он Катю так звал). Я с ней жить не буду". - "Куда ж ее
отправить?" - "Куда захочет. Вот ей деньги на дорогу".
Жил он беззаботно и легко, как ворон в чистом поле, - ни гнезда, ни
детей. Ноне там поклевал, завтра туда полетел. В родном селе, в Больших
Бочагах, появился он с этапом арестантов - бритый, в армяке. Гнали их
откуда-то из Астрахани, в тюрьму по месту жительства. Признал его дед
Ваня: "Племянничек, дорогой! Мамушка моя, туды ее в тютельку мать! Ай это
ты?" - "Я, дядя. Возьми на поруки, я исправлюсь". Время было революционное
- семнадцатый год. Каждому человеку верили. Взял дед Ваня племянничка. Да
кому же другому брать? Отец Васи жил где-то в Средней Азии. От него ни
слуху ни духу. Обули, одели Васю. Он до зимы жил у Деминых, на мельнице
работал. А зимой по родителю, говорит, затосковал. "Везите меня на
станцию! В Азию поеду". До Пугасова его не довезли. Доехали до Почкова -
сам слез. Дальше, говорит, я доберусь своим ходом... И добрался...
Ночью приехал с дружками в Большие Бочаги и обчистил амбар у Деминых. И
сундук, и хлеб... Все под метелку увезли. Те утром хватились - амбар
взломан. А на пороге рукавица Васина валяется. Из тюремного армяка сшитая:
полы отрезали да сшили рукавицы. Он ее и оставил на память. Распороли
рукавицу, приставили к армяку - как раз подошлась. Ах, стервец! Ах,
оторвяжник!
Кинулись за ним в погоню, в Пугасово. Да разве его словишь?
Через три года он вернулся в Бочаги и сам рассказывал Деминым: "Вы
сунулись, на меня иск предъявили... А я в это время в чайной на базаре
сидел. Пришел милиционер и говорит: "Уматывай отсюда. Тебя ищут". Ну, я
шапку в охапку, заулками да задами пробрался на станцию и - Митькой меня
звали... Я был чист - зерно в Почкове мельнику продал, барахло в притон
пугасовский свалили. А приставу шелковый отрез подарил, на рубаху... Чтоб
не домогался..."
Сидит у них за столом, ест-пьет и над ними же измывается. "Эх, кабы
сладил... так и вкатался бы в его нечесаную башку", - ярился Федот про
себя. Но вслух только фыркал, как кот, и не чокался с Васей. А дед Ваня
угощал... "Пей, жулик! Мамушка моя, туды ее в тютельку мать. Ты меня
обокрал, ты ж ко мне и за милостыней пришел. Сказано: что бог даст, того
человек не отымет. Так-то, мамушка моя. Я не обеднял, да и ты не
разбогател".
Нельзя сказать, чтобы Васю совесть прошибла и он изменил своей
воровской привычке - брать, что лежит поближе, просто умнее с годами стал:
зачем красть, когда само в руки дается?
В двадцать четвертом году в Гордееве создали две артели штукатуров и
каменщиков, а Вася Белоногий подрядчиком нанялся к ним. Лучшего ходока да
знатока всей округи и не найти. Он знал не только, что и кому построить
надо, но и то, кто куда бежит, да что у кого лежит, и что с кого взять
можно.
Однажды в Лугмозе проигрался; ехать домой - ни овса лошади в дорогу, ни
харчу самому. Завернул в Починки, остановился у богатой избы. Вошел: мужик
в поле, баба на дворе хлопочет. В годах хозяйка, плат по самые брови
повязан и лицом темна да нелюдима. "Хозяйка, - говорит Вася, - я лекарь
выездной. Роды в Лугмозе принимал. Ну, мне там и шепнули, будто у вас бабы
есть - годами бьются, сохнут, а рожать не могут. У меня средство есть
верное... Помогает забрюхатеть". - "Что за средство?" - "Палочка
наговоренная", - показал он ей ореховую палку (в лесу вырезал). - Да
порошок аптекарский". Он вынул из кармана кисет с табаком и повертел его
перед глазами. Кисет цветной, шелковый, поди узнай, что там за порошок? У
бабы инда глаза заблестели: "Есть у нас такие женки, есть, родимый.
Позвать, что ли?" - "Погоди! Дай мне котелок или чайник медный. Да
треногу, ну - козлы. Я в огороде у вас снадобье готовить буду. Ко мне не
подходить... Я сам позову, когда нужно, или выйду. Пусть все бабы в избе
сидят и ждут. Да, скажи им еще вот что: деньгами я не беру. Деньги
плодовитость убивают. Пусть несут яйца, масло... Овес можно".
Баб набежало - полна изба. Он появился перед ними в лекарском
облачении: на голову натянул белый носовой платок - узелками завязал углы
- шапочка получилась, попону приладил спереди, что твой фартук! И рукава
на рубахе засучил по локоть. В одной руке котелок с табачным отваром, в
другой руке белая палочка. "Ну, подходите по одной... Буду принимать в
чулане". Отвар наливал кому в пузырек, кому в банку или в кружку. А
казанком указательного пальца отмерял палочку: "Тебе сколько лет?" -
"Тридцать пять". - "Вот тебе три с половиной казанка. А тебе сколько?" -
"Мне сорок". - "Так. Четыре казанка. Раздели на семь равных частей и
отваривай палочку в самоваре. Пить семь дней подряд. А этот отвар в чай
добавлять". Натащили ему и яиц, и масла, и овса... Весь котелок табачного
отвара розлил... А палки не хватило. Так он половину кнутовища отхватил да
изрезал бабам.
Через три года, будучи уполномоченным селькова, он ездил в Починки на
пристань отгружать плуги и сеялки да заглянул к той хозяйке. Она признала
его. "Ой, родимый, ведь помогло! - встретила его радостно. - Одна двойню
родила, а другая на сорок третьем году разрешилась!"
Андрей Иванович застал Белоногого дома. Тот сидел за столом в тельнике,
брился.
- Ого, вот это гость! Каким ветром тебя занесло? Ноне вроде бы не
базар. - Вася широкими смелыми взмахами снял мыльную пену с лица, как
утерся, и подал Андрею Ивановичу руку. - Да ты какой-то зеленый. Не
заболел, случаем?
- Вторые сутки не сплю. Кобылу у меня угнали. - Андрей Иванович снял
заплечный мешок и начал развязывать узел.
- Кто угнал? Откуда? - Вася подошел к рукомойнику и стал смывать лицо.
- С лугов угнали, - Андрей Иванович вынул из мешка логун с медовухой и
поставил его на стол. - Вот, Иван Дементьевич воронка тебе прислал.
Вася с минуту глядел на логун с воронком, на Андрея Ивановича и молча
вытирал шею, лицо и голову. У него все было обрито, кроме темных широких
бровей: и лицо, и шея, и голова стали теперь красными по сравнению с
темными узловатыми ручищами и косматой грудью, выпиравшей из тельника.
- Не пойму я что-то: с какой же стати ты ко мне пожаловал? - изрек
наконец Вася.
Андрей Иванович снял кепку, по-хозяйски повесил ее на вешалку у двери,
расчесал свои черные, без единой сединки, волнистые волосы, усы оправил
перед висячим круглым зеркалом и прошел к столу:
- Проголодался я, Василий Артемьевич. Со вчерашнего обеда не жрамши.
- Сейчас я позову Юзю. - Белоногий отворил дверь и крикнул в сени: -
Юзя! Зайди на минутку!
Во второй половине избы находился фельдшерский пункт.
- Сейчас состряпаем насчет поесть.
Вася надел черного сукна милицейскую гимнастерку, подпоясался
кавказским ремешком с серебряными бляшками да с затейливыми висюльками
вроде кинжальчиков. По избе прошелся - широченный, в высоких опойковых
сапогах, в галифе... Командир! Остановился перед Андреем Ивановичем, на
носках качнулся:
- Ну, давай начистоту. На меня думаешь или на моих приятелей?
- Кабы на тебя думал - не приехал бы. Посоветоваться к тебе... А проще
сказать - за помощью.
- Это другой коленкор. - Вася тоже присел к столу.
Вошла Юзя, не то татарка, не то узбечка - маленькая, аккуратно
затянутая в белый халатик, в белом чепце с красным крестиком, мелкие косы,
как длинные ременные кнуты с красными лентами на Концах, спадали на плечи
и на спину, вся такая верткая, быстрая...
- Андрей Иванович в гости заезжал! А я с тобой ничего не знал. Сейчас
яичницу жарить будем. Сыр есть, колбасу есть...
Она захлопотала вокруг стола: подала тарелку соленых огурцов, желтых и
крупных, как поросята, стопку пресных татарских лепешек из пшеничной муки,
нарезала темной и сухой конской колбасы да сыру домашнего, плоского, как
слоеный пирог, острого и соленого.
- Кушайте! Сейчас яичницу наварю.
Она разожгла керосинку, поставила сковородку на нее и упорхнула:
- Меня люди ждут.
Вася налил в стаканы медовуху:
- Ну, что там за воронок дядюшка намешал? - чокнулся стаканом. -
Поехали!
Воронок был хоть и нагретым, но терпким, с хмельной горчинкой, с легким
пощипыванием на губах, как настойная брага.
- Вот старый дятел! А неплохое хлебово сотворил, а? - похвалил Вася. -
Давай еще по одной дернем?!
Они выпили еще по стакану.
- Ну, что у тебя случилось? Говори подробней, - сказал Вася.
- Да какие подробности. Пошел в луга за кобылой - проса ломать. А
кобылу - поминай как звали.
- Рыжую? - Вася вскинул голову.
- Ее.
- Хороший кусок кто-то у тебя отхватил.
- Может, и подавится этим куском. Я его и под землей найду! - вспыхнул
Андрей Иванович и засверкал глазами. - И вырву этот кусок вместе с зубами.
Вася как бы с удивлением глянул на Бородина - мужик как мужик:
благообразный, с холеными усами, с узким, иконописного овала лицом;
вельветовая тужурка на нем, хоть и потертая, но еще аккуратная,
щегольская, с накладными карманами и даже с серебряной цепочкой от часов.
Лаптей не видно - под столом. Сверху глянешь - учитель... И вдруг такая
темная животная ярость?
- Вот что она делает с человеком, эта частная собственность... - Вася
покачал головой. - Правильно сказал Карла Маркс - эту частную
собственность надо под корень рубить.
- А ты что, Маркса читал? - усмехнулся Андрей Иванович.
- Я Маркса не читал, но вполне с ним согласный.
- Ты-то чего подымаешь хвост на частную собственность? Не будет частной
собственности - и твоим приятелям-ворам делать нечего! - задетый за живое,
вспылил Андрей Иванович.
- Как так нечего? - удивился опять Вася. - Вор себе работы всегда
найдет: частной собственности не будет, общественная появится. А эту самую
общественную собственность красть удобнее: во-первых, она всегда под
рукой, а во-вторых, ты ничем не рискуешь, никого не обижаешь и никакой к
тебе злобы. Ну, попался... Так все по закону - получил статью и поезжай на
отдых, на заслуженный. А частную тронешь - того и гляди пулю получишь еще
до статьи. А сколько злобы. Нет, я против частной собственности... Надо с
ней кончать.
- Ну тебя к лешему! Я было рот разинул - думал, ты что-то дельное
скажешь. А ты с побасенками своими.
Вошла Юзя, протопала, как козочка, своими сапожками, поставила на стол
жаровню с яичницей и вылетела.
Вася налил еще по стакану воронка. Выпили.
- Я тебе к чему эту уразу развел, - Вася лениво ковырнул вилкой
яичницу, пожевал. - Прикроют наш сельков, наверно.
- Почему?
- Инвентарь не дают, счета позакрыли. Раньше мы одних сеялок по пять,
по шесть десятков мужикам распродавали, по пять молотилок, по тридцать -
сорок веялок... А плугов не считали. Каждый бери: кому за наличные, кому
по векселю... А теперь баста! Никаких векселей. Единоличник - нет тебе ни
хрена. Чуешь, куда дело клонит?
- Куда?
- В колхозы! Весь инвентарь туда попер... И вы скоро туда загремите.
- Э-э, нас уже десять лет колхозами пугают, - отмахнулся Андрей
Иванович. - Да вон у нас в Тиханове есть две артели, кирпич бьют, дома
строят, торгуют. Неплохо устроились.
- То артели, а то колхозы. Разница, голова! Ты читал о всеобщей
коллективизации? Резолюцию Пятнадцатого съезда?
- Читал. Но там сказано - строго на добровольных началах. Так что все
по закону: кто хочет, ступай в колхоз, а нет - работай в своем хозяйстве.
Надо обогащаться, на ноги страну подымать. Что говорили на Пятнадцатом
съезде?
- Это, брат, не на Пятнадцатом съезде. Это года три-четыре назад. А
теперь вон всю весну поливают в "Правде" твоих обогатителей. Просто их
деревенская политика устарела. Вот тебе и обогащайтесь.
- Это все разговоры. Мало ли кого поливают. Решений пока нет, значит,
все остается по-старому.
- Да пойми ты, голова два уха! - Вася подался грудью на стол и
заговорил тише: - У меня тут ночевал друг, начальник милиции из Елатьмы.
На оперативную выезжал. Воров ловили... Разговорились с ним. Он говорит,
что осенью на пленуме решение принято о ликвидации кулаков как класса.
- А я не кулак. Мне-то что? - отмахнулся Андрей Иванович.
- Ты не кулак, а дурак... - оборвал его с досадой Вася. - Эта
ликвидация, как поясняют, будет заодно с коллективизацией проводиться,
понял? У них в районе три семьи уже раскулачили, правда, за укрытие
хлебных излишков. А тем, кто показали насчет хлеба, двадцать пять
процентов от конфискованного дали.
- В нашем районе такого веселья не слыхал.
- Лиха беда начало. Я тебе к чему это рассказываю? Зря ты убиваешься
из-за лошади. Поверь мне, время подойдет - сам отведешь ее за милую душу.
- Спасибо на добром слове. Но я двадцать верст трюхал сюда не за
утешением. Мне сказали, что кобылу мою угнали сюда. И даже кто угнал
известно.
- Кто же?
- Иван Жадов.
- Жадов! Угнал у тебя?! Ах какой сукин сын! У соседа лошадь угнать!..
Мерзавец. - Вася поиграл своими разлапистыми бровями. - Иван - вор
серьезный. Его трудно с поличным поймать.
- Ну, ты меня знаешь... Я в долгу не останусь.
- Дык ты что хочешь, чтоб я его и накрыл?
- Нет! - Андрей Иванович схватил Васю за руку и, тиская его горячими
пальцами, торопливо заговорил: - Ты только место укажи... Найди его притон
и лошадь... И мне скажешь... Я сам с ним посчитаюсь, - брови его свелись к
переносице, глаза жарко заблестели.
Вася с грустью поглядел на него:
- А ты знаешь, Иван два нагана при себе носит? И спит с ними...
- Это хорошо... Я разбужу его. А там поглядим, кто кого... Мне и одного
ствола хватит.
Вася откинулся к стенке, прищурил свои серые навыкате глаза, оценивающе
глядел на сухого, поджарого, как борзая, Андрея Ивановича.
- Ну что ж, будь по-твоему, - наконец сказал Вася. - Слыхал я, что ты
за стрелок, слыхал. Покажи-ка, сколько времени?
Андрей Иванович вынул в серебряном корпусе карманные часы "Павел Буре",
открыл крышку.
- Ну-ка! - Вася взял часы, глянул на золотые стрелки; было половина
одиннадцатого. Потом стал читать вслух затейливую надпись на полированной
серебряной крышке: - "За глазомер. Андрею Бородину. Рядовому пятой роты,
семьдесят второго Тульского пехотного полка..." В каком же году получил ты
этот приз?
- В девятьсот десятом.
- Да... На двух войнах побывал... Сколько же человек ты уложил?
- Война не охота. Там не хвалятся - сколько уток настрелял, - сухо
ответил Андрей Иванович, забирая часы. - Не обессудь, но часы отдать не
могу. Память!
- Да об чем речь?.. Сойдемся, - скривился Вася. - Ладно... Помогу я
тебе.
И они выпили за успех.
2
Надежда Бородина росла невезучей. В детстве болезни ее мучили: то корь,
то скарлатина, то ревматизм... На самую масленицу опухло у нее горло.
Говорить перестала - сипит и задыхается. Пришла баба Груша-Царица.
- Ну что с девкой делать, сестрица? - спрашивает ее мать Василиса.
Царица - баба решительная и на руку скорая:
- Да что? Давай-ка ей проткнем нарыв-то.
- Чем ты его проткнешь?
- Вота невидаль! Палец обвяжу полотном, в соль омакну, чтоб заразу
съело, да и суну ей, в горло-то.
- Ну что ж. Иного выхода нет. Давай попробуем.
- А я вот тебе гостинец в рот положу. Только рот разевай пошире да
глотай скорее, не то улетит, - ворковала девочке Царица.
Пока она обматывала чистой тряпицей свой толстенный палец, Надежда с
бойким любопытством зыркала на нее глазенками: что, мол, за гостинец такой
в этой обертке? Но когда баба Груша, умакнув палец в соль, сказала:
"Теперь закрой глаза и разевай рот шире, не то гостинец в зубах застрянет
и улетит", - Надежда отчаянно замотала головой и засипела.
- А ты нишкни, дитятко, нишкни! Василиса, ну-к, разведи ей зубы-то!
Та-ак... Счас я тебе сласть вложу, счас облизнешься... Та-ак... Ай-я-яй! -
заорала вдруг басом Царица. - Пусти, дьяволенок! Палец откусишь...
Палец-то! Ай-я-яй!
Она вырвала наконец изо рта у Надежки свой обмотанный палец и затрясла
рукой, причитая:
- Волчонок ты, а не ребенок. Дура ты зубастая. Я ж тебе пособить от
болезни, а ты кусаться... Вон, аж чернота появилась, - заглянула она под
обмотку. - Я больше к ней в рот не полезу. Вези ее в больницу!
Повезли в больницу. Везде сугробы непролазные, раскаты на дороге. Ехать
до земской больницы - двенадцать верст. Вот до Сергачева не доехали - сани
под уклон пошли, а там, на дне оврага, раскат здоровенный. Лошадь
понеслась, сани раскатились да в отбой - хлоп! Мать Василиса на вожжах
удержалась, а Надежку вон куда выкинуло - голова в сугробе торчит, ноги
поверху болтаются. Вытащила ее из сугроба, а у нее дрянь изо рта хлынула -
прорвало нарыв от удара. Вот и вылечилась... Домой поехали.
В школе хорошо училась. Что читать, что писать, а уж басни Крылова
декламировать: "Что волки жадны, всякий знает" или "Буря мглою небо
кроет..." - лучше ее и не было. При самых важных посетителях выкликала ее
учительница. Ни попа, ни инспектора - никого не боялась. А по закону божию
не только все молитвы чеканила, Псалтырь бойко читала и на клиросе пела.
Поп, отец Семен, говорил, бывало, Василисе:
- Ну, Алексевна, Надежку в Кусмор отвезу, в реальное училище. В пансион
сдам. Быть ей учительницей...
Вот тебе, накануне окончания школы на Крещение ездил отец Семен с
псаломщиком в соседнее село Борки на водосвятие. Ну и насвятились...
Псаломщик уснул прямо за столом у лавочника. Трясли его, трясли, так и
бросили. А отец Семен поехал поздно... Поднялась метель, лошадь с дороги
сбилась... Ушла аж в одоньи свистуновские, да всю ночь возле сарая
простояла, в закутке. А отец Семен в санях спал. Наутро нашли его чуть
живого... Так и помер.
Сорвалось у нее с училищем. Хотел отец ее забрать в Батум. Он там в
боцманах ходил. Договорился устроить ее в коммерческую школу. Но тут в
девятьсот пятом году революция случилась. Отец как в воду канул. Два года
от него ни слуху ни духу. Приехал в девятьсот седьмом году зимой, накануне
масленицы. Привезла его из Пугасова тройка, цугом запряженная. С
колокольцами. Ну, бурлак приехал! В сумерках дело было... Вошел он в дом -
шуба на нем черным сукном крыта, воротник серый, смушковый, шапка гоголем
- под потолок.
- Ну, кого вам надо, золотца или молодца? - спросил от порога.
А бабка-упокойница с печки ему:
- Эх, дитятко, был бы молодец, а золотец найдется.
- Тогда принимайте, - он распахнул шубу, вынул четверть водки и
поставил ее на стол. - Зовите, - говорит, - Филиппа Евдокимовича, - а
потом жене: - Василиса, у тебя деньги мелкие есть?
- Есть, есть.
- Расплатись с извозчиком.
- Батюшки мои! - шепчет бабка. - У него и деньги-то одни крупные.
А потом стали багаж вносить... Все саквояжи да корзины - белые, хрустят
с мороза. Двадцать четыре места насчитали.
- Ну, дитятко мое, - говорит бабка Надежке, - теперь не токмо что тебе,
детям и внукам твоим носить не переносить. Добра-то, добра!..
А хозяин и не глядит на добро. Сели за стол вдвоем с Филиппом
Евдокимычем, это муж Царицы, слесарь сормовский, да всю четверть и выпили.
Уснул под утро... Стали открывать саквояжи да корзины... Ну, господи
благослови! А там, что ни откроют, - одни книги. Да запрещенные! Он всю
ячейную библиотеку вывез. Уж эти книги и в баню, и в застрехи, и на
чердак... Совали их да прятали от греха подальше.
Так и "улыбнулось" Надежкино учение. На какие шиши учиться-то? Если у
самого хозяина за извозчика нечем расплатиться. Да и время ушло - впереди
замужество.
Вроде бы и повезло ей с мужем: высокий да кудрявый и в обхождении
легкий - не матерится, не пьянствует. Но вот беда - непоседливый. Не
успели свадьбу сыграть, укатил на пароходы. И осталась она ни вдова, ни
мужняя жена, да еще в чужой семье, многолюдной.
А на свадьбе счастливой была. Свадьбу играли - денег не жалели. Отец
быка трехгодовалого зарезал. А Бородины хор певчих нанимали. Служба шла
при всем свете - большое паникадило зажигали. Как ударили величальную -
"Исайя, ликуй", - свечи заморгали. Попов на дом приглашали. От церкви до
дома целой процессией шли, что твой крестный ход: впереди священник в
ризах с золотым крестом, за ним молодые, над их головами венцы шаферы
несут, дьякон сбоку топает с певчими.
- Да ниспошлет господь блаженство человеку домовиту-у-у, -
провозглашает священник поначалу скороговоркой, а в конец
певуче-дребезжащим тенорком.
- А-асподь бла-а-аженство, - ухает басом дьякон, как из колодца, только
пар изо рта клубами.
- Че-ло-ве-ку до-мо-ви-ту-у-у, - речитативом подхватывает хор,
разливается на всю улицу.
Но священник не дает упасть, замереть последней ноте, и поспешно,
наставительно звучит снова его надтреснутый тенорок:
- Иже изыди купно утро наяти делатели в виноград сво-о-ой!
Надежда не понимает, что значит "утро наяти делатели в виноград свой".
Но ей хорошо, сердце обмирает от приобщения к какой-то высокой и
непостижимой тайне.
А народ валом валит, и за молодыми хвостом тянется, и по сторонам
стеной стоит. Надежда ловит быстрый шепот да пересуды:
- Щеки-то, будто свеклой натерты...
- Да у нее веки вроде припухлые. Плакала, что ли?
- Чего плакать? От радости, поди, скулит. Вон какого молодца окрутили!
- Говорят, она колдовского роду... Видишь, прищуркой смотрит...
- Бочажина... Все они из болота, все колдуны...
А уж гуляли-то, гуляли. Три дня дым стоял коромыслом.
...Закладка в соц.сетях
