Жанр: Драма
Мужики и бабы
...артели расположилось вокруг стола: Кадыков в центре, по
торцам Успенский и Клим Барабошка - он был и кассиром, и экспедитором, и
за продавца оставался.
Кадыков поднялся.
- Дело вот какое: надо подбить бабки, посчитать - сколько и кому
задолжали, какие прибыли и тому подобное. Заодно посоветоваться - наметить
новое руководство, а старое переизбрать.
- Как то есть переизбрать?
- Какое еще новое руководство?
- Новый блин всегда жжется.
Загомонили на скамье.
- На этот счет прениев не требуется, - строго сказал Кадыков.
- Да ты чего это надумал, Зиновий Тимофеевич? - обалдело глядел на него
Прокоп. - Чем мы тебе не угодили? Что ты, в самом деле, нас прогнать
хочешь или сам уходишь?
- Обожди малость. Узнаешь все по порядку, кто кому угодить хочет, а
кому надоело в угодничество играть! Давай, дорогой Дмитрий Иванович,
выкладывай все наши счета.
Успенский раскрыл серую картонную папку и сказал, глядя поверху:
- А чего тут докладывать? Вы и сами все наперечет знаете. На июнь месяц
изготовлено сто пятьдесят тысяч кирпича, да сто тысяч сырца лежит в
сараях, ждет обжига. Две печи хрущевки обожгли. Высаживать надо... Это по
кирпичному заводу... Теперь каменщики. Капкин дом вывели под стропила,
Кости Бердина дом сдали, Семену Луговому заложили фундамент - кирпич
свезен на площадку. По кредитам задолженность погасили. Проценты за
торговлю внесли. Магазин в полном порядке, можете проверить. Деньги на
счету есть. Пусть бригадиры закрывают наряды. Рассчитаемся и с каменщиками
и с кирпичниками.
- Дак чего у вас приспичило? - спросил опять Прокоп, беспокойно ерзая
на скамейке. - Июнь еще почти весь впереди.
- На носу Троица, Духов день... Праздники, - нехотя отозвался Кадыков.
- А после Троицы навоз будем вывозить. Тогда не до кирпича и кладки.
- Дмитрий Иванович-то не возит навоз! - крикнул Прокоп раздраженно. -
Он и посчитает все не торопясь... В аккурат расплатится.
- Дмитрий Иваныч от нас уходит, - раздельно, точно по слогам, отчеканил
Кадыков.
- Куда уходит?
- Чего ж ты молчишь?
- За этим и собрал вас, чтобы сказать. Дмитрий Иванович сдает дела.
- Кому?
- Ня знаю, - по-пантюхински, упирая на "я", отрезал сердито Кадыков и
нахохлился, словно кто-то его обидел.
Бородин и Ельтого выжидательно и удивленно глядели на старших, но те
молчали. Прокоп метал прокурорские взоры то на Кадыкова, то на Успенского;
но Кадыков, резко вскинув подбородок, рассматривал тесовый потолок, а
Успенский, низко опустив голову, что-то чертил в папке.
- Э-э, как она, как ее... Притчина ухода? - спросил наконец Барабошка.
- Указания свыше не обсуждаются, - ответил уклончиво Кадыков.
Успенский слегка покраснел и, глядя вкось на Барабошку, пояснил:
- Я в ближайшее время поступаю учителем в Степановскую школу.
После этих слов Прокоп, все время державший голову поверху, как гусак,
сразу осел, подавая вперед мосластые плечи.
- Вопросы имеются? - спросил Кадыков.
- Кого подготовили взамен? - спросил глухо Прокоп.
- Вот рекомендую Клима Борзунова, если он, конечно, согласится, -
Кадыков мотнул головой, взглянул на Барабошку.
- Э-э, как она, как ее... Работенка не под силу. Не по голове то
есть... Запутаю, мужики, все дебеты и кредиты... Сам черт не разберет, а
сатана шею сломит. Право слов, мужики, - залотошил Барабошка.
Прокоп скривил щеку и вздохнул, потом с надеждой поглядел на Кадыкова:
- Может быть, ты возыметь и бумажные дела? А, Зиновий Тимофеевич?
- Нет, мужики... Я тоже ведь ухожу, - отрезал Кадыков.
- Как? - Прокоп подался к столу и часто заморгал.
- Я не обучен с кредитами обращаться... Я человек служилый... То в
армии, то в милиции. Пожары тушил, за преступниками бегал. Вот и пойду
опять, пожалуй, туда же.
- А как же мы? Закрывай лавочку, да? - спросил Иван Бородин, обращаясь
к своим приятелям Прокопу и Андрею.
- Ельтого, попросим в РИКе, может, пришлют кого с образованием, -
сказал Колокольцев.
- По почте выпишут, что ли? - усмехнулся Прокоп.
- Найти все можно, - сказал Кадыков. - Было бы желание. Боюсь, что в
РИКе вам не помогут, а скорее наоборот.
- Как то есть наоборот? - спросил Прокоп, все более удивляясь.
- А так. Не нравится ваша артель Возвышаеву. Вот кабы все обобществить
- землю, инвентарь, скот... тогда другой оборот.
- Так была же в Выселках коммуна?
- Возвышаев повторить хочет, - сказал Кадыков.
- Нет, на это я не согласный, - решительно отрезал Прокоп и хлопнул
себя по коленке.
- Ты погоди, Прокоп, погоди! - Ванятка положил свою ладонь на сжатый
кулак Прокопа. - Раскатать избу куда как просто. Сложи ее попробуй заново!
Ты забыл, как мы артель создавали? Сараи строили, печи?! Жилы из себя
тянули. Последние гроши закладывали... Думали - оправдает, обернемся...
разбогатеем... И теперь вот, когда дело пошло на лад, сами разбегаемся.
Куда? Пошто?!
- Окстись, Христос с тобой. Кто, я разваливаю артель? Ты их вон спроси,
- указал Прокоп на застолицу. - Куда они бегут? И пошто?!
- Мы на службе, - ответил Кадыков. - Нас отзовут, других поставят. Это
вам решать - быть артели или не быть. Обобществляйте землю, инвентарь, и
разговор кончен.
- Не для того я двенадцать лет хрип гнул, чтобы свалить все свои
манатки в общую кучу, - крикнул Прокоп.
- Да кто тебя заставляет делать кучу-малу? - подался к нему опять
Ванятка. - Ведь бьем же вместе кирпич, дома вон строим. И ничего.
Разбираемся, кто лучше кладет, тот и получает больше. Так и с землей
приладимся, и с инвентарем.
- Приладимся! Один придет с сохой, другой - с блохой, - усмехнулся
Прокоп. - Скажи уж проще: отдай, мол, нам свою молотилку, а сам ходи с
цепами.
В отличие от худого и мосластого Прокопа, Ванятка был широк и плотен, с
большой лысой головой, словно полированной на точильном станке. Взрывается
он, как порох; цыганистые глаза его округлились, ноздри задрожали, голова
пятнами покрылась:
- Скаред лыковый! Ты дождешься... У тебя ее все равно отберут.
- Кто это отберет? Да я башку ему отвинчу, как гайку. И брошу под
забор.
- Мотри, разбросался...
- Эй вы, забубенные! Поменьше размахивайте кулаками! - крикнул Кадыков
и постучал ладонью об стол.
- Да я к нему по-человечески, - ринулся к столу Ванятка. - О себе думай
и других не забывай. Сколько семей кормит наша артель? А развалим ее из-за
каких-то сеялок да молотилок. Уж ежели на то пошло, - обернулся опять к
Прокопу, - оплатим мы твою молотилку.
- Оборы от лаптей продашь? - с усмешкой спросил Прокоп.
- Не оборами, а хлебом артельным за три-четыре года погасим.
- Ага, десять лет по кружке молока...
- Прокоп Иванович, подумай все-таки. В колхозе тоже жить можно, -
сказал Кадыков. - В конце концов твою же молотилку артель и так
использует.
- То я за ней гляжу, потому как хозяин, а то она у Барабошки под
навесом валяться будет, - возразил Прокоп. - Ее ребятишки растащат из
озорства.
- Э-э, как она, как ее, прошу без выпадов на оскорбление.
- Значит, кирпич можно бить сообща, а землю пахать нет? - обиженно
спрашивал Ванятка.
- Кирпич, тьфу! - плюнул Прокоп. - Комок глины. И кладут его в станок.
Лаптем шлепнул - и вся недолга. А земля - особь статья. Кажный клин свой
характер имеет. К земле приноравливаться надо. А вы наскоком хотели...
- Ельтого, Прокоп Иванович, не согласен - дело табак. Мужики за ним
потянутся. Развалится артель наша, - сказал Колокольцев, с надеждой глядя
на Кадыкова.
- Вот то-то и оно. За нос водить вас не хочу, мужики. Доложу Возвышаеву
- все как есть. Захотят - найдут замену. Нет... На нет и суда нет. Значит,
придется вам расстаться. По времени оно теперь и не страшно. Кладку
кончаете... Кирпич успеете обжечь. А там полевые работы, луга, страда... И
до самой осени. А магазин надо прикрыть. Паи раздать сможешь? - обернулся
Кадыков к Успенскому.
- И паи раздам и жалованье выплачу, - ответил Успенский. - Надо бы с
контрактами поторопиться, закончить работы до праздников. По скольку
примерно каменщики заработали?
- Ельтого, посчитать все со всем, так, пожалуй, рублей по пятьдесят, а
то и по шестьдесят выйдет.
- И кирпичники примерно по стольку, - отозвался Прокоп.
- Мать твою в клюшку подорожную! - выругался Ванятка и головой покачал.
- Что ж мне теперь, опять в кузницу итить? Лепиле железку держать? Что вы,
мужики? Неужто вот так возьмем да разойдемся?
- Зачем же так просто и насухо? - мягко улыбнулся Успенский. - Или мы
нехристи? Окропим усы и бороды святой водицей.
Смешок получился жидкий, весь какой-то вымученный.
- Ладно, мужики. Неча раньше времени слюни распускать. Сегодня же
доложу Возвышаеву. А там, если понадобится, и к секретарю райкома сходим.
Возвышаев принял Кадыкова после обеда.
- Ну, что у тебя загорелось?
Он сидел за своим массивным дубовым столом и нетерпеливо поглядывал в
окошко, - там, возле зеленой железной ограды, за сиреневый куст был
привязан вороной риковский жеребец, запряженный в рессорный крылатый
тарантас.
В задке на охапке свежескошенной травы сидел в белой расшитой рубахе
навыпуск заведующий роно Чарноус, маленький подслеповатый мужичок,
дремавший от жары, как кот на лежанке. Они с Возвышаевым собрались ехать в
Степаново, принимать учебный корпус и кирпичные мастерские бывшего
ремесленного училища под новую, пока что на бумаге созданную школу второй
ступени. В кабинете Возвышаева было душно, как на солнцепеке, и Кадыков,
прежде чем приступить к делу, сказал:
- Хоть бы окна открыли.
- Нельзя. Мухи отвлекают - не дают сосредоточиться. Расстегни ворот. -
Возвышаев сам расстегнул френч, распахнул отвороты, так что показались
узенькие синие подтяжки на белой коленкоровой рубашке. - Ну, что у тебя
загорелось? - повторил свой вопрос.
- Гореть-то, пожалуй, нечему. Все уж давным-давно истлело.
- Как то есть нечему?
- Вот так... Решил уходить из вашей артели, если она является тормозом
к общественному развитию.
Один глаз Возвышаева отвалил в сторону и зацепился за кафельную печь,
второй из-под брови сизовато-черной дробинкой зрачка нацелился на
Кадыкова:
- Во-первых, артель эта не моя. Не я создавал такую квашню для аппетита
мелких собственников. А во-вторых...
- Но ты же меня посылал хлебать из этой квашни! - перебил его Кадыков.
- Или, может, стоять с черпаком возле нее?
- Ты, дорогой товарищ, путаешь историческую обстановку. Это раньше,
когда ты служил у купца Каманина, тебя единолично мог послать хозяин на
выполнение своего задания. У нас же, как известно, такие вопросы решаются
коллегиально, и ваше направление в артель решалось на волостном исполкоме.
- Вы мне политграмоту не читайте, - сердито вскинул подбородок Кадыков.
- Я у купца Каманина эксплуатацией рабочего класса не занимался. Как раз
наоборот - меня эксплуатировали за бесценок. И на исполкоме, где посылали
меня в артель, председательствовали не кто-нибудь, а вы.
- Исполком посылал вас с определенной целью - перестроить артель в
общественном плане, то есть весь рабочий инвентарь, землю и так далее -
все обобществить.
- А если, допустим, артельщики не хотят этого, тогда как?
- Тогда вы не справились с поставленной задачей. Это - во-первых... А
во-вторых, вопрос о вашем пребывании на посту председателя не ставился. Мы
требовали только одного - снять с руководящей работы некоего Успенского,
как чуждого элемента.
- Успенский с работы ушел.
- А его обязанности возьмете вы.
- Я вам не бухгалтер...
- Это одна сторона вопроса, - продолжал Возвышаев, не слушая
возражений. - А другая и главная ваша задача - за летний период создать
первый настоящий колхоз в нашем районе...
- А я вам говорю - бухгалтером не стану работать. В кредитах я не
разбираюсь, подряды не брал и подрядчиком не был. Это дело для меня новое.
- Создавать колхозы - для всех нас дело новое. Вот нам, коммунистам,
его и осваивать. Так что спорить не о чем. Кстати, как у вас подписка на
заем? Полностью охватили?
Кадыков поморгал глазами, точно спросонья, и выпятил губы.
- Ну чего молчишь? Язык проглотил? Я спрашиваю - подпиской на заем всех
охватил?
- При расчете за весенние работы все подпишутся, кто еще не успел, -
ответил хрипло Кадыков.
- Ну вот... Доложишь. А пока до свидания. - Возвышаев застегнул китель,
встал и резко подал Кадыкову руку.
- Я к вам пришел не за тем, чтобы получить задание, - сказал Кадыков,
не подавая руки, - я требую делопроизводителя... Иначе артель распадается.
- Это что за ультиматум? - раздраженно повысил голос Возвышаев. - Вы с
кем разговариваете? У кого требуете?..
Скрипнув, растворилась дверь, и без стука вошел худой носатый человек в
черных роговых очках. Кадыков узнал первого секретаря райкома Поспелова,
недавно присланного к ним из округа.
На нем была коричневая толстовка под широким командирским ремнем,
темно-синие галифе и ярко начищенные сапоги, такие же, как у Возвышаева,
только с заколенниками.
- Ты еще не уехал? - с ходу заговорил он с Возвышаевым. - Я забыл тебе
сказать: звонили мне из Степановского селькова. Там у них лес
заготовленный не принимают. Заезжай к ним, разберись. А вы кто такой? -
строго спросил Кадыкова.
- Председатель тихановской артели, - ответил за Кадыкова Возвышаев.
- Здравствуйте! - Поспелов подал Кадыкову сухую узкую руку.
- А я как раз к вам собирался зайти, - сказал Кадыков, поздоровавшись.
- Я бывший работник угрозыска. И товарищ Озимое снова приглашает меня на
работу. Говорит, что с вами согласовывал. - Кадыков с вызовом поглядел
теперь на Возвышаева - на-ка, мол, выкуси.
- Да, говорил, - подтвердил Поспелов. - Милиция у нас не
укомплектована. Так вы за этим и пришли?
- За этим самым... Но товарищ Возвышаев приказывает мне стать
делопроизводителем артели, поскольку нашего делопроизводителя он уволил.
- Почему? - глядя в глаза, спросил Поспелов Возвышаева.
- Как бывшего лишенца, - ответил тот.
- Ничего подобного! Это отец его был лишенцем, то есть попом, - сказал
Кадыков. - Наш делопроизводитель был и бухгалтером и подрядчиком. Я за
него не останусь, потому как не обучен ни тому, ни другому. Прошу меня
отпустить по специальности, а в артель назначить вместо Успенского
другого, более грамотного, знающего человека.
- А что, специалиста нет? - спросил Поспелов Возвышаева.
- Не в том дело... Эта артель, можно сказать, бельмо у нас на глазу...
В свое время мы посылали туда коммуниста Кадыкова с целью обобществить все
орудия труда, землю, скот и так далее. Но, к сожалению, Кадыков сам пошел
на поводу мелких собственников, и артель стала убежищем зажиточных
крестьян. Артель надо либо перестроить, либо распустить. В таком виде
оставлять ее нельзя.
- Можно мне сказать? - Кадыков вскинул подбородок и поглядел на
Поспелова.
- Давайте, - кивнул тот.
- Наша артель является объединением крестьян вокруг производственных
задач, а именно: изготовление и обжиг кирпича, извести-хрущевки,
строительство кирпичных домов и налаживание товарооборота среди населения
- и это есть равноправная форма коллективного движения, я сам читал в
брошюре.
- Читал, да не понял, - сказал Возвышаев. - Развел тут про кирпичи да
хрущевку... Ты лучше скажи, какое хозяйство у вашего артельщика Алдонина?
Молотилка у него, к примеру, есть?..
- Есть...
- Да еще всякие сеялки-веялки... А где он у тебя заседает? В совете
артели, да?
- Заседает в совете. Зато он больше всех кирпичу набивает, да известь
обжигает, да хлеб молотит. Его молотилкой половина артели пользуется...
- Вот так, за счет своего имущества кулаки авторитет себе в артели
завоевывают, - криво усмехнулся Возвышаев. - И это называется коллективной
формой отношений...
- Кулак в артели? - удивленно поглядел Поспелов на Кадыкова.
- Он не кулак! У него отродясь батраков не было, - горячился Кадыков. -
Он бывший боец. Ленту именную с броненосца имеет.
- Пусть он ее повяжет на дышло своей жатки системы "Джон Дир"! -
закричал наконец Возвышаев. - Вот когда вы уберете из артели подобных
типов да обобщите все имущество, тогда мы пошлем вам делопроизводителя.
Кадыков опять выпятил губы и тихо, но твердо сказал Поспелову:
- Я отказываюсь работать в артели. Прошу меня уволить. Пойду на прежнюю
работу.
Поспелов снял очки, осмотрел их, будто впервые видит, и сказал, глядя в
пол:
- Людей надо уважать и ценить по заслугам. Работа наша сложная. Поэтому
меньше амбиции, больше трезвости, спокойствия... Ну что ж? Придется на
бюро выносить...
И непонятно было - кому он говорил? Возвышаеву, Кадыкову или самому
себе.
До бюро дело не дошло - Возвышаев послал в тихановскую артель своего
секретаря: "Проведи собрание - лично опроси, уточни: хотят они
обобществления или не хотят".
Тот вернулся и доложил: "Не хотят!" - "Тогда нечего и огород городить",
- сказал Возвышаев и начертил на заявлении Кадыкова - отпустить. А
начальник милиции Озимое упросил Поспелова не тянуть с утверждением
Кадыкова в новой должности, потому что у него на весь отдел уголовного
розыска числился всего один человек.
"Ну что ж, в каждом деле должно быть спокойствие и согласованность, -
сказал Поспелов. - Не возражаю".
И вот новый помощник опера Зиновий Кадыков поехал в Большие Бочаги
расследовать кражу.
Кадыков хорошо знал и Деминых и Андрея Ивановича Бородина, у которого
лошадь угнали. Знал, что они какие-то дальние родственники, и оттого, что
кража случилась с малым промежутком у людей близких, Зиновий Тимофеевич
полагал, что тут замешано одно и то же лицо. Накануне вечером он зашел к
Андрею Ивановичу и, к своему удивлению, застал там Возвышаева. Тот сидел в
своем неизменном френче за столом в горнице и распивал чаи. Кроме Андрея
Ивановича, чаевничали хозяйка Надежда Васильевна и свояченица его - Мария
Обухова, работавшая в райкоме комсомола.
Зиновия Тимофеевича пригласили к столу и спросили, что будет пить: чай
со сливками или толокно? Кадыков замешкался:
- Извиняюсь, вопрос у меня пустяковый, могу и завтра утречком забежать.
- А мы все тут пустяками занимаемся, - сказала Надежда Васильевна. -
Толокно сбиваем да языками мелем.
- Садись, не чванься, - пригласил дружелюбно Возвышаев. - Людей уважать
надо.
Он был благодушен, улыбчив, сидел, развалясь на деревянном диванчике,
и, глядя на его распаренное широкое лицо, можно было подумать, что хозяин
здесь он самый, а не кто-нибудь иной.
Кадыкова усадили на табуретку, налили полную чашку чаю.
Возвышаев, как бы обращаясь к нему, повел прерванный разговор:
- Вот пусть Зиновий Тимофеевич нам ответит: когда человек имеет
убеждение, может он устраивать не коммунальный, а личный комфорт или нет?
- Какое убеждение? - буркнул себе под нос Кадыков.
- То есть как это какое убеждение? Убеждение, значит, идейность. А
идейность бывает только одна - передовая, прогрессивная, то есть
коммунистическая.
- А что, убежденный человек или есть не хочет? - спросила Надежда
Васильевна.
- Вопрос резонный! - подхватил Возвышаев. - Все, что касается
поддержания сил и здоровья, а также опрятного внешнего вида, все это есть
необходимая потребность. А тут комфорт, то есть самое причудливое
излишество: всякие завитушки, финтифлюшки и прочие другие красивости.
- Так что ж выходит, Никанор Степанович, кисти на шали или кружева на
кофте, к примеру, тоже излишество? - спросила, улыбаясь, Мария и повела
рукой. Она сидела в белой кофточке с широкими рукавами, отороченными
кружевом.
- Мария Васильевна, попрошу меня понять правильно, - Возвышаев от
смущения упустил один глаз в сторону и густо покраснел. - Все женские
наряды хоть и являются пережитком буржуазного прошлого, но покамест
существуют. И я на них не покушаюсь, потому что вопрос женской формы
одежды еще далеко не разработан.
- Ха-ха-ха! - закатилась Мария, запрокидывая голову. - А все-таки,
Никанор Степанович, какую бы форму одежды предложили вы нам, работницам
райкома комсомола?
- Темно-синие тужурки... Красиво и не марко, - услужливо улыбнулся ей
Возвышаев.
- Под цвет ваших галифе? - спросила она, смешливо прищуриваясь.
И Возвышаев опять сделался пунцовым, затеребил пальцами по столу:
- Кроме шуток, мы ведь начали разговор про убежденность, - как-то боком
обернулся Возвышаев к Кадыкову.
- Разговор бесполезный, - глухо пробурчал тот в ответ.
- Нет, извините! Речь идет о смысле жизни, то есть об уважении. Я вот
за что уважаю Андрея Ивановича? За умеренность. Он не даст ходу и развитию
частной собственности. Потому что имеет высший интерес - коней рОстить для
государства, Красной Армии и так далее. А твой друг Прокоп Алдонин
натуральное богатство копит.
- Он не мой друг, - сказал Кадыков.
- Это я к примеру. Андрей Иванович вон даже книжки немецкие читает, -
кивнул Возвышаев на этажерку, где в самом деле рядом с Евангелием,
Уголовным кодексом РСФСР, толстым томом Бауэра, пухлым справочником по
сельскому хозяйству да комплектом журнала "Сам себе агроном" стоял старый
немецкий календарь и наставление по скотоводству.
- Пустяки! В плену полтора года пробыл, вот и языку научился, - Андрей
Иванович только покручивает усы да посмеивается.
- Вот именно - пустяки! - Возвышаев выкинул указательный палец. - Да
разве не мог бы Андрей Иванович накупить коров, завести сепаратор и
устроить молзавод у себя на дому?
- У него голова не так затесана, - сказала Надежда Васильевна.
- А я говорю - мог бы, да не хочет. Потому что не в том смысл жизни.
- А в чем он? - спросила Мария, озорно поглядывая на Возвышаева.
- Строить всеобщее счастье.
- А как насчет личного?
- Если эта личность не стоит поперек пути всеобщего движения, то она
имеет право на счастье.
- А что это за право? Вроде удостоверения? За чьей подписью?
Мария дурачилась, как школьница, весело поглядывала по сторонам, точно
приглашая посмеяться за компанию, а Возвышаев краснел, отдувался и
терпеливо пояснял:
- Не подумайте, Мария Васильевна, что люди, связанные служебным
положением, не хотят строить личного счастья...
"Батюшки мои! - сообразил вдруг Кадыков. - Да ведь этот бирюк ухажера
изображает... и Бородина хвалит, и насмешки терпит, и краснеет... Кабы на
меня не кинулся с досады".
Кадыков отодвинул выпитую чашку и сказал:
- Спасибо за угощение! Я побегу - нет времени.
- Да сидите! Куда торопиться на ночь глядя? - донеслось со всех сторон.
- Нет, нет, спасибо! - Кадыков встал. - Андрей Иванович, на минутку
можно тебя?
- Пожалуйста!
Они вышли в летнюю избу, прикрыв за собою дверь.
- Дело в том, что мне поручено вести дело по вашей краже. Есть ли у
тебя какие-нибудь подозрения?
Андрей Иванович, теребя ус, склонил голову.
- Пожалуй, нет, - сказал он после некоторого раздумья.
- Хорошо. Тебе Демины из Больших Бочагов кем доводятся?
- Да седьмая вода на киселе... Дальние родственники по жене.
- А ты слыхал, что у них амбар обокрали?
- Слыхал. Был у меня позавчера Федот Демин.
- Случайно?
- Нет... Говорил о краже...
- Зачем же приезжал? Просто поговорить?
- Не просто... Подозрение у них имеется на родственника, на Василия
Демина. А я у него был как раз на той неделе. Он в Агишеве работает,
уполномоченным в селькове.
- Значит, посоветоваться приезжал Федот Демин? И что ж ты ему сказал?
- Сказал, что не думаю на Василия Демина.
- Почему?
- Улика повторилась... Как-то странно. Лет десять назад Вася обокрал у
Демина амбар и потерял свою рукавицу, а может, и подкинул, кто его знает.
И теперь вот в амбаре нашли тюбетейку жены Васиной.
- Где эта тюбетейка?
- У Федота Демина.
- Ну, спасибо! - Кадыков тиснул руку Бородину и двинулся к дверям.
- Если чего нащупаешь насчет моей кобылы, скажи! - крикнул Андрей
Иванович вдогонку.
- Непременно! - ответил Кадыков.
Кадыков поехал в Большие Бочаги верхом на милицейской лошади не верхней
дорогой через сухое Брюхатово поле, а в объезд, низиной, через Пантюхино,
мимо Святого болота на Мучинский дубовый лес, чтобы въехать в Большие
Бочаги со стороны Прудков, от реки. Ему хотелось как бы окружить село, еще
раз взглянуть на все торные и заглохшие дороги, на луговые, безлюдные
пространства, попытаться прикинуть, определить - по каким распадкам да
буеракам вернее всего, незаметнее уходить от людского дозора мимолетной
воровской ватаге. Была у него еще задача - заехать в Пантюхино, оглядеть
забитый родительский дом, подворье с амбаром - все ли на месте? Не
растаскивают ли дотошные соседушки шелуги с повети или приметины с
соломенной защитки. А то, гляди, и до тесовой амбарной крыши доберутся.
Многие не любят обходить мимо заброшенной постройки. У кого плохо лежит, а
у нас брюхо болит.
От Тиханова до Пантюхина идут три дороги; одна торная, столбовая, чуть
прихватывает дальний песчаный конец села и у самой околицы сворачивает в
луга, минуя Тимофеевку, а там бежит вдоль сумрачного ольховского леса к
далекому Богоявленскому перевозу; вторая дорога идет низом вдоль
каменистой речки Пасмурки, как бы в обхват Пантюхина с другого "грязевого"
конца, а третья виляет по овсам да оржам прямо на церковь, - она самая
короткая - версты полторы всего, но по ней снуют пешие да верховые, на
телеге ж редко кто ездит, разве что пьяный базарник, нализавшись в
трактире, встанет во весь рост на наклестки; натянет вожжи и пойдет чесать
напропалую, баб да девок пугать: "Разойдись, кому жизнь дорога!" Перед
самой церковью глубоченный овраг, где оставила поломанные колеса не одна
забубенная отчаянная башка.
Кадыков поехал полевой стежкой; возле церкви спешился, привязал коня за
длинную, отшлифованную руками до блеска коновязь, а сам прошел за
церковную ограду в дальний угол, где под раскидистой березой была могила
его отца. Нагнулся, очистил ладонью могильный камень от моха, оглядел
надписи: отколов не было, буквы цельные, аккуратные, будто вчера только
выбитые. Сверху под православным крестом славянской вязью стояла дата
рождения и смерти, имя и отчество отца, а сбоку еще им самим была выбита
надпись: "Вы там в гостях, а я у
...Закладка в соц.сетях
