Жанр: Драма
Мужики и бабы
...тухом.
- Ребята, Кукурай плывет!
Через площадь к трактиру шел церковный звонарь Андрей Кукурай, шел как
всегда неуклюже, кидая с носка на пятку негнущиеся ноги, точно пихтелями в
ступе толок.
Он был подслеповат, глух, и оттого ребятишки вечно вились вокруг него
стаей, как стрижи возле немощного коршуна, и донимали озорными выходками.
Вот и теперь, завидя его, они закружились, завьюнили, приговаривая:
Кукурай, Кукурай.
Скинь портки и загорай...
- Вота скаженные... Нету на вас угомона, прости господи... - ворчал
себе под нос Кукурай и топал к трактиру.
Худой и верткий подросток, по прозвищу Колепа, с засиненной от
пороховой вспышки рожей, бросив свой грош у черты, на четвереньках
поскакал на Кукурая и хрипло затявкал:
- Гав-гав-гав!
- Кто тут собак распустил? Пошла, окаянная! Позовитя ее, позовитя...
А от трактира несется дружный гогот:
- Гыр-гыр-гыр...
- Хо-хо-хо!
- Эх-хе! Вот это вызвездил...
Наконец появился председатель Кречев, он шел на манер командующего в
окружении своего боевого штаба; слева семенил возле него и подобострастно
закидывал кверху голову секретарь Левка, справа Бородин, с независимым
видом, как будущий тесть, а по пятам табунились Якуша, Федот Иванович,
Санек Курилка, Кабан и даже Тараканиха. Весь сельсовет в полном сборе. А
ребятишки перекинулись от Кукурая к сельсоветчикам и, разинув рты,
вытянулись за ними целой шеренгой.
- Куда попы, туда и клопы, - ухнул кто-то басовито у дверей.
И вся мужицкая орава загрохотала, встречая свое высокое начальство.
Поднимались по винтовой лестнице долго, грохали сапогами, гудели, как
потревоженный улей.
На втором этаже четыре столика были составлены в большой стол - это для
президиума; остальные были стасканы в кучу в передний угол. Рассаживались
на табуретках, скамьях, на подоконниках или просто присаживались на
корточки вдоль стен. А то стояли кучками и в дверях, и у стенок, и на
лестничной площадке толпились, курили.
- Макар, ты чего на порог выпер? Тебе и так - плюнуть, не достанешь в
задницу, - это опоздавший Биняк рвется в залу.
- А ты что, на Тараканиху поглядеть хочешь? - сипит Макар Сивый,
загородивший, как бугай, весь проход.
- Он ей шепнуть не успел, под каким забором ждать будет, - бабьим
голосом звенит Сенька Луговой.
- Эй, православные! Которые впереди... Молебен скоро начнут?
- Счас... Левка Головастый Евангелию раскрыл.
- Пропустите Василия Ольпова! Он гороху поел - выражаться хочет...
- Эй, ущемили, дьяволы!
- Ходи промеж ног, блоха.
А в президиуме Левка Головастый уже раскрыл во весь стол свою картонную
папку с делами, вынул из кармана шкалик с чернилами, навострился писать.
Кречев долго тряс над головой школьным звонком, а сам глядел в Лев кину
раскрытую папку, остальной президиум облепил стол со всех сторон,
облокотились, подперев челюсти кулаками, как обед ждали.
Наконец шум затих. Кречев ухватил за кольцо звонок, оперся на стол:
- Сход объявляется открытым. Значит, по первому вопросу исполком
сельсовета вынес такое решение: с завтрашнего дня приступить к рубке
кустарника в Соколовской засеке. Возить будем через десять ден, после того
как с навозом управимся. Возить, значит, в такие гати: к Волчьему оврагу
по главной дороге на Богачи, к Святому болоту по дороге на Тимофеевку и на
луга в конец озера Долгое. Какие вопросы имеются? Кто желает слово
сказать? - Кречев крутит головой, словно вывинтить ее хочет из тесного
ворота гимнастерки.
- Может, до осени отложим с гатями? - крикнул от дверей Биняк, он
все-таки и на этот раз обошел Макара Сивого.
- А в луга ехать тоже на осень отложим? - спросил его из президиума
Федот Иванович.
- А что Биняку луга? У него мерин и на базаре прокормится.
- По чужим кошевкам...
- Гы-гык!
- Между прочим, озеро Долгое гатить зимой надо. А теперь туда не
сунешься. В тине потонешь с головкой... - Вася Соса приподнялся во весь
свой саженный рост и даже руки над головой поднял.
- Гатить Маркел будет, - сказал Андрей Иванович. - Ему известка и то
нипочем. Море по колена.
- Га-га-га!
- Ты зачем в президим сел? Вякать? - крикнул Маркел от двери. - Мотри,
сам не дотянусь, сапогом достану.
- Макар, посади его на ладонь, он разуется.
- Товарищи, давайте без выпадов на оскорбления!
- По скольку кубов хворосту на семью?
- Пять кубометров, - ответил Кречев и добавил: - Безлошадники и вдовы
исключаются.
- Интересуюсь, как насчет маломощных хозяйств и престарелых лошадей? -
спросил Максим Селькин. - Скостить то ись можно?
- При выдаче заданий будем учитывать, - ответил Кречев.
- Ладно, а как насчет дров? Решение будет ай нет? Где наши деляны? -
спрашивали опять от дверей из толпы.
- При чем здесь дрова? - спросил Кречев.
Но зал уже гудел, растревоженный, как насест ударом палки.
- При том... Линдеров лес назаровским отдали... Лес Каманина Климуша
вырезала.
- А нам опять в Веретье да Починки?
- Двадцать верст киселя хлебать...
- Дак мы хозяева иль работники?
- Тиш-ша! - Кречев опять схватил звонок и затрепал им над головой.
- Вопрос с дровами поднят несвоевременно, поскольку подобные дела
решаются осенью в общем порядке. Все. Перехожу ко второму вопросу.
Товарищи! Я не стану говорить насчет важности заема. На этот счет мы
провели два схода. И что же выяснилось? К нашему стыду, отдельные товарищи
злоупотребляют доверием партии и всего народа. А именно? Не будем касаться
некоторых бедняков и маломощных. С ними вопрос остается открытым. Но
нельзя терпеть дальше увиливание зажиточных хозяйств. Возьмем того же
Косоглядова и Алдонина. Сколько можно их уговаривать? Видимо, всему есть
предел. Ежели они и дальше будут злостно упираться, применим оргвыводы.
Косоглядов, встаньте! Поясните нам, почему вы отказываетесь от подписки?
Бандей встал с табуретки, поглядел исподлобья на Кречева:
- Ну, встал... Давно не видели меня?
Дремавшая все время Тараканиха качнулась, как будто ей под ребро
ткнули, сердито вскинула на Бандея мутные глаза, колыхнула полным телом:
- Ты чего это спрашиваешь? Тебе что здесь - посиделки? Отвечай на
поставленный вопрос!
- Что, очнулась? Черти, поди, приснились. За подол хватали?
Кто-то рассыпал реденький козлиный смешок.
Кречев ахнул ладонью об стол так, что Левка вскинул голову.
- Вы что, издевательство пускаете с чуждой позиции? Или хотите
подорвать идею индустриализации? Не позволим! - Кречев замотал
указательным пальцем. Все притихли. - Заявите здесь членораздельно -
будете подписываться или нет? Под протокол. Понятно?
Наступила минута тягостного молчания, как на могиле. Бандей шумно
подымал и опускал мощную грудь, раздувая ноздри.
- Ну? - спросил наконец Кречев.
- Буду.
- Когда? Запиши сроки! - кинул Левке.
- После базара... В понедельник.
- Так и запишем. Садись! Прокоп Алдонин!
Прокоп поднялся прямой и строгий, как апостол.
- Как вы поясните нам свое личное увиливание?
- Какое увиливание? Я вам не должен. Налоги уплатил сполна, квитанции
имеются.
- Значит, подписка на заем вас не касается?
- Это дело добровольное.
- Значит, народ подобру подписывается, а вы не хотите?
- У каждого свое понятие.
- Вот вы и поясните нам свое понятие: отвергаете народный заем или нет?
Отвечайте под запись!
Прокоп с удивлением поглядел на Левку, Левка на Прокопа.
- У меня таких замыслов нету, чтоб отвергать всенародный заем, - Прокоп
пошел на попятную.
- Ты не юляй! - крикнул Якуша. - Скажи, на сколько подписываешься?
- А ты что? На базар пришел ладиться? - огрызнулся Прокоп.
- Не-е! Это ты нам базар устраиваешь, - сказал Кречев. - Развел
канитель на целых полгода. Говори, на сколько подписываешься?
- Э, э, как ее, как она, он еще с Матреной не посоветовался, - крикнул
Барабошка.
Кто-то сдержанно тыкнул.
- Развлечения и подсказки отменяются, - железным голосом изрек Кречев и
опять Прокопу: - Ну? Мы ждем.
- На десять рублей, - выдавил нехотя наконец Прокоп.
- Ты что, нищий, что ли? - крикнул Якуша. - Это Ваня Чекмарь да Ванька
Вожак на десятку подписались.
- Больше не могу, - Прокоп аж вспотел.
- Хорошо. Решим сходом, какую сумму внести Прокопу Алдонину, - сказал
Кречев.
И сразу ожило все, полетело со всех сторон:
- Под хрип ему... под хрип выложить... Пусть почешется!
- Не то мы все дураки, а он умна-ай...
- Дык ен, мил моя барыня, многосемейнай!.. Снисхождение детишкам
окажите...
- У него дети, а у нас поросята?
- Дать под хрип!
- Верна... Топчи его, чтоб татаре боялись...
- Но-но! С чьего голоса поешь?
- Я не канарейка, ухабот сопливый!
- А в рыло не хошь?
- Хватит вам! Кому там выйти захотелось, ну? - Кречев тянул подбородок,
подымаясь над столом.
Стихли. Кречев обернулся к Прокопу:
- На сколько подписываешься? Последний раз спрашиваю.
- На тридцать рублей. - Прокоп тут же и очи потупил.
- Хрен с ним... Пиши! И срок ему проставь - завтра чтоб выесть. Учти,
скаред Христов, если завтра не купишь облигации, запишем в двойном размере
и на голосование поставим.
Прокоп сел.
- Теперь на разное. Поступило два вопроса: во-первых, несмотря на
неоднократные предупреждения, Дарья Соломатина продолжает держать шинок; и
во-вторых, жалоба Матвея Назаркина на сына Андрея Егоровича Четунова.
Какие соображения будут?
- Обсудить.
- Ясно. Дарья Соломатина здесь?
- Нету...
- У нас за всех баб одна Тараканиха сразу рассчитается.
- Попрошу без выпадов на личное оскорбление. Кто хочет выступить?
- А чего тут выступать? Все и так знают - Козявка шинок держит.
- Записать в протокол... То исть осудить.
- Правильно. Предупреждение по всем законам.
- Рассыльному отнесть... Под расписку ей вручить.
- Ладно... Пиши! Теперь насчет жалобы. Зачесть, или Назаркин сам
скажет? Назаркин?
- Ен самый. - Из разлива голов вынырнул, словно из воды, невысокий
мужичок с рыжими бровями и, беспокойно бегая глазами, затараторил:
- Значит, позиция моя вот какая - за моей девкой бегает парень Андрей
Егоровича, этот самый... Соколик. Я его предупреждал насчет последствий.
Это говорю, не игрушки! Потому заставал их во всех местах. И девку порол.
Никакого толку. Бегает, и шабаш. Андрей Егорыч мер не принимает. Чего ж
мне остается делать? Ждать приплоду? А куда я с ним тады денусь? Этого
Соколика не оженишь, потому как сопляк. Вот я и предлагаю - оштрафовать
его для острастки других, то есть отца. Чтоб другим было неповадно. -
Назаркин сел.
- Ясно. Какие будут еще предложения?
- Извиняюсь, я тоже сказать хочу, - поднялся Андрей Егорович, борода
лисья с красным отливом, взгляд небесно-голубой в потолок: - К примеру,
Васька Полкан... То ись Василий Сморчков, извиняюсь, держит мирского быка.
Этот самый бык ходит по дворам. Бывает, и приплод от него появляется. Дак
ведь мы не берем штрафа с Полкана! Наоборот, мы еще ему приплачиваем.
Может, за моего сына и мне чего приплатить надо?
Весь трактир от раскрытых дверей до стола президиума загрохотал,
замотал головами, заохал:
- Хо-хо-хо-хо!
- Гы-гы-гы-гы-ык... Дьявол тебя возьми-то.
- Ах-ха-ха-ха!.. Ах!.. Ах!.. А-пчхи, чхи!
- О-о! О-о! О-о! Ох, держите... Уморил Соколик, уморил...
- Ну, хватит, хватит!
- Ох! Ох! Ох-хо-хо-хо! А-а-апчхи!
- Хватит!.. - трясет звонком над головой Кречев. - Хватит!
Но слабый, дребезжащий звонок меди глохнет все в новых безудержных
взрывах хохота.
10
Секретарь райкома комсомола Митрофан Тяпин вызвал к себе в кабинет
Марию Обухову и Сенечку Зенина.
- Ребята, - сказал он, стоя за столом, как на трибуне, - нужна помощь в
выявлении из укрытия кулаками излишков хлеба. Установка райкома, ясно?
- Ясно! - дружно ответили ребята, приподымаясь со своих стульев.
- Вы можете не вставать, - осадил их Митрофан и нахмурился, глядя
куда-то себе на нос, да еще выдержку сделал, чтобы подчеркнуть важность
момента... отмахнул полу пиджака, засунул правую руку в карман и для
чего-то пошевелил там пальцами. - Задача следующая: Гордеевский узел
отстает по сдаче излишков хлеба. Сторона лесная, глухомань... Причина
якобы в отсутствии хлеба. Допустим... Но по нашим сведениям точно
установлено - на прошедшем тихановском базаре хлеб оттуда был. Значит, по
государственной цене излишков нет, а спекулировать на базаре - находятся.
Отсюда вывод - излишки найти. Черт возьми, у них колхоз "Муравей" и тот
излишки не сдал. Это ж развал! Задача номер два: товарищи, повсюду идет
компания по выявлению кулаков для того, чтобы их хозяйства подготовить к
индивидуальному обложению... Ведь новый сельхозналог не за горами. А у нас
выяснилась такая позорная картина: в некоторых селах кулак внезапно исчез.
Например, в Гордееве и Веретье. Дважды заседал тамошний актив бедноты, и
кулаков не выявили. Ты, Маша, как член партии, свяжись с местной
комячейкой. Помоги им. Народ ты знаешь, работала там учительницей. А ты,
Семен, жми на комсомолию. Документы вам подписаны, можете взять их. -
Тяпин сел и зашастал рукой по столу, как слепой. - Да где они?
На столе лежали газеты, какой-то журнал, раскрытая конторская книга и
серая кепка посреди бумаг. Митрофан приподнял кепку.
- Ах, вот куда я их положил! - Кепку кинул на стул, ухмыляясь, шмыгнул
носом. - Мужик собрался в извоз, да шлею потерял. Получайте!
Мария и Сенечка взяли свои командировки.
- Дак нам куда, в Веретье или Гордеево? - спросил Сенечка.
- Валяйте на агрономический участок. В барский дом. Там найдутся
комнаты. Да, товарищи... Чуть не забыл! В воскресенье, то есть
послезавтра, День Конституции и Международный день промкооперации. Сходите
в Новоселки, в колхоз "Муравей", и проведите беседу... Еще вот что - там
работает тройка по чистке партии и аппарата. Помогите своей активностью...
Все! С комприветом!
Тяпин тиснул своей каменной пятерней руки активистам и проводил их,
поскрипывая хромовыми сапогами, до дверей.
На другой день, с утра пораньше, Мария пришла в риковские конюшни и
разбудила конюха Боцана, спавшего в хомутной.
- Дядь Федь, царствие небесное проспишь! - ткнула его каблуком в мягкое
место.
- А-а! - Боцан поднял с попоны нечесаную, в сенной трухе голову и
удивленно захлопал глазами: - Откуда тебя принесло, мать твоя тетенька?
- Вставай! Лошадь нужна, в Гордеево ехать. Вот тебе записка от
управдела.
Боцан с опухшим ото сна лицом держал в руках записку и говорил,
почесываясь:
- По такой нужде ехать надо. Ждать немыслимо, дорога дальняя, - а сам
ни с места. - Я тебе, Мария Васильевна, Зорьку запрягу. Она кобыла хоть и
невидная, но выносливая, киргизских кровей.
- Ты бы лучше пошевеливался, чем сидя рассуждать.
- В нашем деле спешка ни к чему. Это тебе не за столом щи хлебать...
Боцан известен был на все Тиханово как непревзойденный едок, вместе с
Филипком они кадку блинов съедали.
- Чего ж медлить? Дорога дальняя.
- То-то и оно, что дальняя, - продолжал рассуждать Боцан, приводя в
порядок свою одежду после сна. - Тут надо все обдумать, взвесить... Это у
вас, у теперешних, тяп-ляп да клетка. Запряги тебе, к примеру, Молодца...
Он и тарантас расшибет, и вас в лесу оставит. Или запряги Ворона... До
ночи не приедете. Его хоть бей, хоть пляши на нем, он и не трюхнет...
только хвостом отмахивается. Для него мужское слово надо. А ты баба. Тебя
он не послушает.
Наконец Боцан пошел в конюшню. Через минуту вывел оттуда в поводу
небольшую серую кобылу, а в другой руке нес лагун с дегтем.
Сунув повод Марии в руку, конюх торопливо подошел к тарантасу.
- В такую дорогу, Мария Васильевна, нельзя без подмазки ехать, не то
колеса сыграют тебе "Вдоль по Питерской".
Подмазывая колеса дегтем, он говорил:
- Зорька - кобыла смирная. Но есть в ней один изъян - ежели ты заснешь,
она упрет во ржи. А то в лес свернет, где трава погуще. Я однова ехал на
ней из лугов, выпимши был с окончанием покоса. Ну и задремал... Проснулся
- что такое? Куда ни посмотрю - черно, как в колодезе. Овраг не овраг, а
вроде ущелья. Небо над головой в лоскут - все звездами утыкано, а по
сторонам черные бугры. Пошевелился я, вроде руки-ноги целы, а шея болит,
будто кожи на ней мяли. Встал. Гляжу, где телега моя валяется, где
колеса... А Зорька на верхотуре травку щиплет, и две обломанные оглобли
при ней. Огляделся я - мать честная! Оказывается, это Красулин овраг. Вон
куда угодило! Ну как я там на дне очутился, убей не помню. Наверно, черти
затащили.
Рассказывая, Боцан запряг лошадь. Потом хлопнул ее по спине и,
обращаясь к Марии и передавая ей вожжи, заключил:
- Поезжай, Мария Васильевна! В добрый путь! Телега легкая, лошадь
хорошая... Скоро доедешь... Нет, постой!
Он пошел к зеленой копне, взял огромную охапку свежей травы и положил в
тарантас:
- Вот эдак мягче будет. С богом!
Мария неловко взобралась на высокий тарантас, взяла неумело, как все
женщины, вожжи обеими руками и сказала:
- Растворяй ворота!
Сенечка Зенин жил возле церкви, на выезде из села. Он поджидал Марию на
лавочке у палисадника. Перед ним стоял высокий черный ящик с ремнем.
Завидев Марию, Сенечка закинул ящик за спину и вышел на дорогу.
- Это что за чемодан? - спросила Мария, останавливая лошадь. - Сухари
на дорогу?
- Там увидишь, - ответил Сенечка, ставя ящик посреди тарантаса. -
Дай-ка вожжи!
Он взял у Марии вожжи, прыгнул в передок и крикнул весело:
- Эй, быстроногая, покажи движение!
Хлыстнул по крупу, замотал, задергал вожжами, и лошадь, косясь глазами
на возницу и поводя ушами, побежала резвой рысью. Ящик заколыхался в
тарантасе, загрохал, как ступа с пихтелем.
Мария поймала его за ремень, открыла крышку - там лежала гармонь.
- Эй, учитель! Ты зачем гармонь взял? Ай на посиделки едешь?
- А тебе не все равно? - Сенечка обернул свою смешливую рожу: глазки
подслеповатые, нос вздернут шалашиком, ноздри открытые - заходи, кому
охота. - Может, я тебе страданье хочу сыграть. Дорога дальняя, - и
подмигнул ей.
- Балбес! - беззлобно выругалась Мария. - Тебе уже за двадцать, а ты
все кобенишься... На посиделки ходишь, по вечерам страданья играешь. Не
учитель ты, а старорежимный тип.
- Дак ведь каждому свое - я на посиделках страданье играю, а ты вон с
поповым сынком гуляешь. С бывшим офицером то есть. Так что кто из нас
старорежимный тип - это еще вопрос.
- Он в Красной Армии служил, целой ротой командовал.
- Мало ли кто где командовал, - тянул свое Сенечка. - Вон я в газете
прочел: вычистили одного завклубом. Оказался деникинский генерал. А
командовал рабочим клубом.
- При чем тут генерал?
- Это я к примеру...
- Ну и глупо.
Ругаться не хотелось... Утро было солнечное, прохладное, с тем легким
бодрящим ветерком, который нагуливается на росных травах да остывших за
ночь зеленях. Еще звенели жаворонки, лопотали перепела, еще пыль не
подымалась с дороги из-под колес, еще солнце не грело, а ласкало, еще все
было свежим, чистым, не затянутым душным и пыльным маревом жаркого летнего
дня. В такие часы не езда по торной дороге, а любота. Телега на железном
ходу бежала ходко, плавно, без грохота и дребезжания, только мягко
поскрипывали, укачивая, рессоры да глухо шлепали по дорожной серой пыли
лошадиные копыта. За кладбищем, до большака обогнали несколько подвод с
навозом. На каждом возу, как пушка в небо, торчали вилы. Мужички учтиво
снимали кепки, слегка наклоняя головы, Мария помахивала им рукой и с
жадностью вдыхала сырой и терпкий запах навоза.
Когда пересекли большак и свернули на пустынную лесную дорогу, Сенечка
сказал:
- Не понимаю чтой-то я наше руководство. Нерешительный народ.
- Как то есть нерешительный?
- Очень просто. Уж сколько месяцев кричат ограничить кулака,
изолировать его... Наступление на кулачество развернутым фронтом... Где же
он, этот фронт? Одни разговорчики! Мы вот зачем едем? Тоже уговаривать
кой-кого. Надоело! Ежели фронт, дай мне наган и скажи: отобрать излишки у
такого-то вредного элемента! Отберу и доставлю в срок, будьте уверочки.
- Ах ты, живодер сопатый! А ежели у тебя отобрать вот эту гармонь и в
клуб ее сдать? Как ты запоешь?
- А у меня за что? Я ж не кулак.
- Разве с наганом в руке определяют - кто кулак, а кто дурак? Ты путем
разберись - кто своим трудом живет, а кто захребетник. Наганом-то грозить
всякий умеет.
- Я в том плане, что классовый подход требует решительных мер.
- Всему свое время. Был у нас и военный коммунизм. Слыхал?
- За кого ты меня принимаешь? Все ж таки я окончил девятилетку, да еще
с педагогическим уклоном.
- Больно много в последнее время у нас всяких уклонов развелось.
- Вот именно... К примеру, от твоих разговоров правым уклончиком
отдает.
- Ты эти провокации брось! А то на порог нашего дома не пущу. И Зинке
скажу, чтоб она тебя в шею гнала.
- Нельзя, Мария Васильевна, личную жизнь чужого человека ставить в
зависимости от своей общественной точки зрения. Это, извините, не
марксистский подход. Что ж такого, что наши с вами взгляды расходятся.
Почему Зинка должна отвечать за это? Только потому, что она ваша сестра?
Но это и есть проявление чувства собственности в семейных отношениях.
Отсюда один шаг к союзу с собственником вообще, то есть с кулаком.
- Нет, Сенечка, с тобой нельзя серьезно говорить. Ты форменный балбес и
демагог.
- Вот видишь, и до оскорбления дошли. А все только из-за того, что я
высказался за решительные действия.
- Да прежде чем действовать, надо разобраться! - Мария стала
горячиться. - Мы же не к песиголовцам едем, а к людям. Почему низовой
актив не выдвинул кулаков на обложение? Ведь есть же все-таки какие-то
причины?
- А мне плевать на эти причины! - повысил голос и Сенечка. - Спелись
они... Причины? Вон излишки хлеба государству не сдают, а на базар везут.
Здесь тоже причину искать надо, да? Рассусоливать? Нет. Спекуляция, и
точка.
- Какая ж тут спекуляция? Разве они везут на базар чужой хлеб?
Спекулянт тот, кто перепродает. А кто продает свой хлеб - не спекулянт, а
хлебороб.
- Так почему ж он не продает его государству? Дешево платят, да?
- Дешево, Сенечка. Ты слыхал о "ножницах"? Так вот за последние годы
цены на промышленные товары, на инвентарь поднялись вдвое, а
заготовительные цены на хлеб остались те же... Правда, на базаре они выше.
Вот крестьянин и везет туда. Ему ведь бесплатно никто инвентарь не даст.
Сенечка обернулся и долго, пристально глядел на Марию.
- Ты чего, разыгрываешь меня, что ли? - спросил и криво, недоверчиво
усмехнулся.
И Мария усмехнулась:
- Что, крыть нечем? А ведь такие слова тебе могут сказать и на сходе, и
на активе. Ну, уполномоченный, вынимай свой наган...
- Иди ты к черту! - Сенечка отвернулся и стеганул лошадь.
Дальше до самого Гордеева ехали молча. Лошадь и впрямь оказалась
выносливой - всю дорогу трусила без роздыха, и когда подъезжали к селу, на
спине и на боках ее под шеей проступили темные полосы, а в пахах пена
закурчавилась. Заехали к Кашириной. Лошадь привязали прямо возле веранды,
отпустили чересседельник, кинули травы. Из дверей выплыла Настасья
Павловна в длинном розовом халате:
- Марусенька! Душечка милая! Какими судьбами? Иди ко мне, касаточка
моя...
Мария вбежала на веранду и кинулась в объятия к Настасье Павловне:
- Как вы тут поживаете?
- Слава богу, все хорошо... А ты смотри как изменилась! Похудела...
Строже стала. Или костюм тебя старит? Не пойму что-то.
На Марии была серая жакетка и длинная прямая юбка.
- Должность обязывает, Настасья Павловна... - сказала вроде
извинительно. - В платье несолидно в командировку ехать.
- Ну, ну... А это кто? Познакомь меня с молодым человеком.
- Секретарь Тихановской ячейки, учитель... Семен Васильевич, -
представила Зенина Мария.
Сенечка крепко тиснул мягкую руку буржуазному элементу, так что
Настасья Павловна скривилась.
- А Варя где? - спросила Мария.
- Спит еще... Вы так рано пожаловали. Дел, что ли, много?
- Да, дела у нас неотложные, - важно сказал Сенечка.
- Проходите в дом. Может, отдохнете с дороги? Я самовар поставлю.
- Извините, мне не до чаев... - сказал Сенечка и, обернувшись к Марии:
- Часа через два зайду.
Потом спрыгнул с веранды, надел ящик с гармонью через плечо и ушел.
Чай пили на веранде; посреди стола шумел никелированный самовар, а
вокруг него стояли плетенки с красными жамками, с молочными сухарями, с
творожными ватрушками, да чаша с сотовым медом, да хрустальная сахарница с
блестящими щипцами, да сливочник, да цветастый пузатый чайник. Настасья
Павловна розовым пуфом возвышалась над столом, восседая на белой плетеной
качалке. На Варе была из синего атласа кофта-японка с широким отвисающим,
как мотня, рукавом, ее пухлая белая ручка выныривала из рукава за жамками,
как ласка из темной норы, - схватит и снова спрячется.
А над верандой цвела вековая липа, ее тяжелые в темных медовых накрапах
резные листья свисали над перилами, касаясь плеч Настасьи Павловны, их
влажный тихий шорох сплетался с гудением пчел в монотонную покойную
мелодию.
От близкой реки тянуло свежестью, горьковато-робко веяло от скошенной
травы, и распирало грудь от душного пряного запаха меда.
- Ну, как тебе на новом месте? - поминутно спрашивала Настасья Павловна
Марию. - Как в начальстве живется?
- Я ж вам сказала - никакая я не начальница, - отговаривалась Мария. -
Я простой исполнитель, понимаете?
- Как то есть исполнитель? Судебный? Или вроде дежурного по классу, что
ли? - улыбалась Настасья Павловна.
- Вот именно... каждый день отчитываюсь - кто чем занимался, а кто где
набезобразил...
- И с доски стираешь, - смеялась Варя, обнажая ровные белые зубки.
- За всеми не успеешь... Район большой, - в тон ей сказала Мария.
- А сюда с каким заданием? - спросила Настасья Павловна.
- Излишки хлебные не сдают... Поэтому вот и прислали.
- Господи, какие у нас излишки? Гордеево не Тиханово, не Желудевка. Там
места хлебные.
- Там-то сдали. План давно выполнили.
- Не понимаю, какой может быть план, когда речь идет об излишках? -
Настас
...Закладка в соц.сетях
