Жанр: Драма
Мужики и бабы
...у на дворе накопилось горы - под самые сцепы. Больше сотни
возов будет. Вот и считай по семь-восемь возов в день, а на дальние поля
больше и не вывезешь, провозишься ден шестнадцать.
А там дня четыре парить, значит, до Петрова дня, то есть до лугов,
только-только управиться".
Он проснулся ранехонько, еще стадо не прогоняли. Откинул тыльный
стороной ладонь на соседнюю подушку - пусто, и подушка простыла... "Как
кошка... Слезет с кровати, улизнет, и не услышишь, - подумал про жену. В
летней избе, мягко обволакивая углы, плавал душный с ночи сумрак, лениво
ползали по оконным стеклам мухи. Андрей Иванович натянул шерстяные носки,
брюки, висевшие на спинке деревянной кровати, и, сунув ноги в растоптанные
галоши, отворил заднюю дверь.
Солнце еще не встало, но на дворе все проснулось, ожило; по широкому
подворью бродили куры и лениво, распевно лопотали: "Кра-ра-ра-ра..." У
плетня суетился, разгребая землю, петух; приспуская крыло на ногу, сучил
перьями, пританцовывал и тоже что-то лопотал сердито курам.
В ошмернике под горницей разноголосо, как бабы на "толкучке", гагакали
гуси - наружу просились. А из дощатого, крытого соломой сарая доносился
звонкий Надеждин голосок:
- Той, дьявол! Той, сатана рогатая!..
Потом гремел подойник, что-то ухало, сопело, чавкало в навозной жиже, и
снова откровенное и звонкое выражение Надеждиных чувств:
- На, заткнись, окаянная твоя душа!
Андрей Иванович сообразил - опять Белеска не дается. Что случилось с
коровой? Три дня уже ни с того ни с сего не дается доить, и шабаш. Ее и
уговором пытались взять, и корочкой кормили - нет. Бьет и хвостом и
ногами... Того и гляди, рогом зацепит. Пришлось ноги связывать и доить.
- Головушка горькая, не знаешь, что и подумать.
Царица приехала из Бочагов, поглядела и говорит:
- Здесь и думать нечего. Дело ясное - наговор.
- Куда ее теперь вести?
- Надо молебен отслужить Власию и Людесию.
Приглашали отца Афанасия, отслужил и двор окропил святой водой.
Трешницу отдали. Не помогло.
Пришлось идти к деду Агафону, тихановскому пастуху, четок водки отнесла
Надежда да еще угостить посулилась:
- Загляни, ради бога. Чо с ней стряслось?
- Ладно, ладно... зайду, перед выгоном стада.
Что за дед? Вроде бы и на ногах еле держится, и плети у него нет - все
время с палкой ходит за стадом, а, поди, вот слушают его коровы и держатся
кучно. Раз хотел Савка Клин перебить у него коровье стадо. Двух подпасков
нанимал да сам бодрый. И цену запросил более сносную, чем дед Агафон.
Отдали ему на сходе стадо и что ж? Замучился Савелий и сам и подпасков
загонял. С ног сбились, а стадо разбегалось по домам. Так и пришлось звать
опять деда Агафона. А Савелий телят своих отправился пасти.
Андрей Иванович спрыгнул с крыльца, хлопая галошами, протопал по
булыжной дорожке и растворил ворота. Надежда загнала корову в угол и
охаживала ее по бокам подойником.
- Ну, чего ты ее понужаешь без толку, атаман? - сказал с досадой Андрей
Иванович. - Не видишь, что ли? Заболела корова.
- Дурью она мучается! Черт с ней, пусть топает недоенной в стадо.
Небось почует к вечеру, как от хозяйки бегать. Разопрет ее Самарская
плеса-то. - Надежда бросила на гвоздь подойник и пошла прочь, покачивая
подолом подоткнутой юбки и сверкая белыми икрами.
Андрей Иванович взял за оглобли стоявшую на подворье телегу, вкатил ее
в сарай и начал набрасывать вилами навоз. Он рассчитывал к приезду Федьки
из ночного наложить первый воз и с ходу запрячь лошадь. Но ему помешали.
Сперва пришел дед Агафон; в посконной рубахе, в синих молескиновых
штанах, заправленных под онучи, худой и малорослый, как подросток, он
стукнул палкой в высокое окно Бородиных. Надежда впустила его во двор.
- Ну, что стряслось? - спросил он Андрея Ивановича, подавая сухую
скрюченную ладонь.
- От рук отбилась корова, - кивнул на Белеску тот.
- За вымя не тронешь... Вся треской трясется, - сказала Надежда от
ворот.
Корова лежала в углу и покорно смотрела на людей, жуя свою жвачку. Овцы
метнулись от пришлого человека в отгороженный хлев и, столпившись у
калитки, смотрели горящими от любопытства и страха фиолетовыми глазами.
Старичок мягко прошел к корове, присел перед ней на корточки:
- Что ты? Что?! Господь с тобой...
Та перестала жевать жвачку, повела ушами и шумно вздохнула.
- Ну вот... А я тебе гостинца принес, - разговаривая с ней, как с
ребенком, Агафон достал из полотняной сумки ломоть ржаного хлеба,
присыпанный крупной солью, протянул его Белеске:
- На-ка вот, съешь...
Корова взяла губами ломоть и стала есть, глядя на старика своими
печальными глазами.
- Вот и тоже... Вот и Вася...
Старичок положил ребром ладони трижды крест на ее крестце и сказал:
- Ну, будя... Таперика вставай!
Корова покорно встала.
- Дои! - коротко сказал Агафон и отошел к воротам.
Надежда сняла со стены подойник, опасливо озираясь, подошла, села под
корову. Стоит! Ухватилась за сосцы, брызнуло со звоном молоко в подойник.
Стоит!! Затеребила, замассировала вымя обеими руками. Стоит!!
Андрей Иванович, обалдело глядевший на волшебное укрощение коровы,
кинул на воз вилы да только и сказал Агафону:
- Бывает.
Через минуту в летней избе, налив по стопочке водки, он спрашивал
старика:
- Чем же ты ее сумел взять? Хлебом, что ли? И что это за хлеб у тебя,
наговоренный?
- Абнакнавенный, - отвечал старик, пряча ухмылку в жидкие, опавшие
книзу монгольские усы. - Во, видишь? - он достал из той же сумки крошки и
кинул в рот. - Кабы наговоренный был, я бы крошки не тронул, потому как
наговор кого хочешь припечатает. Старый ты ай малый, наговор на всех силу
притяжения имеет. Видишь наговоренную вещь или предмет какой - не замай,
обходи.
- Ну отчего ж она послушала тебя? - допытывался Андрей Иванович. - Ай
слово знаешь?
- Всякое слово от бога. Потому как еще в Писании сказано - допрежь
всего было слово, - велеречиво отговаривался дед Агафон. - Стало быть,
человеку не дадено повелевать словом. Человеку досталось одно обхождение,
и больше ничего.
Дед Агафон ушел от Бородиных только вместе со стадом, - ушел
удоволенный, блаженно жмурясь от выпитой водки, как кот на солнце. Только
запряг Андрей Иванович пригнанную Федькой из ночного кобылу, как его
окликнул другой гость:
- Отпрягай, приехали!
Андрей Иванович оглянулся и увидел входящего на подворье Кречева.
- Чего это тебя ни свет ни заря подняло?
- Нужда заставит петухом кукарекать, - ответил Кречев.
- Что у тебя за нужда?
- Поговорить надо.
- Х-хеть! - засмеялся Андрей Иванович. - А то днем некогда будет
поговорить...
- Где тебя теперь словишь днем-то, жук навозный, - гудел с притворной
сердитостью Кречев. - Небось улетишь в поля до самой темноты?
- Это уж точно, улечу, - согласился Андрей Иванович.
- Ну вот, пройдем в летнюю избу! У тебя там не осталось, случаем, на
донышке? Вчера с участковым агрономом фондовую рожь отмеряли. Ну и
намерялись...
- Ясно, что у тебя за сердечный разговор, - усмехнулся Андрей Иванович,
проводя Кречева в избу.
- Да поговорить-то надо, - Кречев в летней избе кивнул на горничную
дверь и спросил приглушенно: - Девчата спят?
- Мария и Зинка в кладовой. А в горнице ребятишки.
- Ясное дело, - облегченно вздохнул Кречев. - Я зачем к тебе пожаловал?
Вчера с меня стружку снимал Возвышаев. Поскольку стопроцентной подпиской
не охвачены. Не то, говорит, горе, что не охвачены, а то, что богатые
увиливают. Ну и воткнул мне за Прокопа Алдонина и за Бандея.
Андрей Иванович налил Кречеву стопку, пододвинул оставшуюся от деда
Агафона селедку и сказал:
- А я тут при чем?
- При том... Ты депутат и член сельсовета. Вот я тебе и даю боевое
задание - сходи к Прокопу Алдонину, убеди его на заем подписаться. -
Кречев лукаво хмыкнул и выпил.
Андрей Иванович забарабанил пальцами по столу, как бы молчаливо
отклоняя эту несерьезную просьбу.
- Прокоп вроде бы в артели подписался? - сказал наконец Андрей
Иванович.
- Увильнул! Когда артель распускали, удерживали на заем при расчете. А
Прокоп бригадиром был, сам рассчитывал. Ну и увильнул. Успенский
спохватился, да рукой махнул. Ему теперь этот Алдонин что японский бог. А
мне он на шею сел.
- Дак что ж ты от меня хочешь?
- Ну что я хочу? Всю эту шантрапу, вроде Максима Селькина да Козявки, я
и сам прижму. А Прокоп и Бандей меня не послушаются. Пойдем к ним вместе с
тобой. Ты их посовестишь, убедить можешь.
- Их убедишь...
- Ну, я для них молод. И чужого поля ягода. На горло их не возьмешь.
Силой не заставишь - подписка добровольная. Законы они знают. А ты человек
авторитетный. Сам подписался один из первых. На тебя только и надежда.
Андрей Иванович потер лоб и сказал:
- Ладно... Сходим в обед.
- Вот спасибо! Плесни-ка мне еще со дна погуще! - Кречев протянул
стопку.
Андрей Иванович налил. Кречев помедлил, выпячивая губы, косясь на
стопку, сказал:
- Сход надо собрать... На предмет рубки кустарника. Гати гатить.
- Черт бы вас побрал с этими гатями! - взорвался Андрей Иванович. -
Видишь, какая погода? Земля уходит.
- Приказ райисполкома, - пожал плечами Кречев.
- Что ж вы раньше штанами трясли?
- Не наша на то воля. Ну что ты волнуешься? Пошлешь на рубку хвороста
малого, а сам будешь навоз возить.
- Не ко времени это. Не по-людски.
- Ну, мало ли что... Значит, до обеда. - Кречев выпил стопку и, не
закусывая, тотчас вышел.
Прокоп Алдонин был скупым мужиком. Бывало, Матрена в печь дрова кладет,
а он за спиной ее стоит и поленья считает, а то из печи вытаскивать
начнет:
- Ты больно много кладешь. И так упреет.
У них хлеб сроду не упекался. Вынут ковриги, разрежут - ан в середке
сырой.
- Ну и что... Я люблю хлеб с сыринкой, его много не съешь, - говорил
Прокоп.
Мать его, баба Настя-Лиса, грубку зимой не топила. Дом большой,
пятистенный, красного лесу, окна и на улицу и в проулок - не перечтешь, и
все под занавесками тюлевыми... Крыльцо резное, под зеленой жестью. Куда с
добром. А зима подойдет - горница не топлена и в избе хоть волков морозь.
Баба Настя одна жила, хозяин механиком работал в Баку, и Прокоп там же,
при отце.
- Одной-то мне зачем тепло? Яйца, что ли, насиживать?
Горницу она закрывала наглухо на всю зиму. Спала в печке. Положит
подушку на шесток и свернется по-волчьи, головой на выход. А греться днем
ходила в кузницу к Лепиле. Придет, вся рожа в саже, усядется на чурбан:
- Левой, расскажи, что там в газетах пишут.
У Прокопа горница, правда, отапливалась - детей целая орава, семь штук.
Но так отапливалась, что и сам Прокоп не прочь был заглянуть в морозные
дни в кузницу к Лепиле - погреться. Впрочем, их связывала с Левоном общая
любовь к слесарному да кузнечному ремеслу.
Когда распалась неожиданно артель, Прокоп переживал более всего за свой
паровой двигатель, который он собирал по частям больше года - мечтал
механическую глиномялку пустить. Ездил в Рязань, купил по дешевке старый
мукомольный двигатель, из Гуся Железного привез поломанный мотор парового
насоса, собирал воедино, прилаживал... А теперь куда девать все это добро?
Артель оприходовать не успела, стало быть, оплатить не могли через банк.
Продать ежели? Да кто купит такую непотребную машину? И надумал Прокоп -
сходить к Лепиле, предложить ему на паях сделать паровую мельницу.
Лепилина кузница - высокий сруб с тесовым верхом, стояла на самом юру
при выезде из села, за церковью. Три дороги сходились здесь, как у
былинного камня: одна вела на Гордеево, вторая - в лес мимо кладбища, а
третья, накатанная столбовая, вела по черным землям в Пугасово, на юг, в
хлебные места. Редкий тихановский мужик не сиживал возле этого ковального
станка, не приводил сюда свое тягло. Да что мужик? Черти и те заезжали
ковать лошадей к Лепиле. В самое смурное время - в двенадцать часов по
ночам. Это каждый сопляк в Тиханове скажет. Правда, в Выселках вам скажут
то же самое, но только про кузницу Лаврентия Лудило: приезжают на тройке -
коренник в мыле, пристяжные постромки рвут. "Лавруша, подкуй лошадей!" А
он выглянул в окно: "В такую пору? Что вы, Христос с вами!" Да знамение на
себя наложил. Эх, у коней-то инда огонь изо рта паханул. "Ну, маленько ты
вовремя спохватился, - говорят ездоки, - не то бы мы тебя самого
подковали". Да только их и видели. Поверху пошли, по столбам - стаканчики
считать...
Прокоп застал обоих кузнецов, Лепилу да Ивана Заику, за осмотром
привезенной молотилки. Они сидели на чугунном кругу и стучали молотками.
Молотобоец Серган и вновь принятый подручный Иван Бородин лежали в холодке
под бревенчатой стеной и покусывали былинки.
Увидев Прокопа, Ванятка приподнялся на локте:
- Ну что, христосоваться пришел? Праздник тебе? Развалил артель и
слоняешься. Доволен теперь?
- Это вам праздник, бездельникам, - огрызнулся Прокоп. - Вон валяетесь,
как боровы в холодке у стенки.
- Смотри, Прокоп, встанем - хуже будет, - сказал Серган.
- А то ни што! Напугали.
- Э-э, Прокоп! Ты легок на помине. Давай-ка сюда, помоги... - позвал
его Лепило.
- В чем дело? - спросил Прокоп.
- Да вот баклашки ломаются. Дурит машина, но где? Не поймем.
Прокоп оглядел круг, вставил в чугунное гнездо одно водило и сказал:
- А ну-ка, слезайте!
Те слезли с круга. Прокоп взялся за деревянное водило и тихонько повел
его, раздался тяжелый размеренный скрежет.
- Как телега немазаная, - сказал Прокоп. Вел, вел, и вдруг резкий
щелчок - грох!
- Стой! - скомандовал Прокоп сам себе, потом Лепиле: - Леонтий, давай
зубило! Вот гляди... зуб стронутый на большом колесе. Выбивай его! Потом
наклепаем...
- Гляди-ка, ты, Прокоп вроде бы и в логун не смотрел, а нашел, - сказал
Лепило.
- Это он по з-з-звуку ап-ап-ап... - судорожно забился Иван Заика в
тяжкой попытке выговорить нужное слово.
- Ладно, завтра доскажешь, - остановил его Лепило.
- Тьфу ты, Лепило, мать твою, - облегченно выругался Заика.
Работая, они вечно поругивались и подтрунивали друг над дружкой. Лепило
был приземистый мужик медвежьего склада, лохматый, рукастый, с тяжелой
загорбиной и мощной, в темных рытвинах шеей. Носил посконную рубаху до
колен и с широким раструбом сапоги, как конные ведра. А Иван был высок и
погибнет, с длинной, как тыква, лысой головой. Ходил босым с закатанными
выше колен портками.
- Иван, зачем портки засучил?
- Г-г-гвозди везде... З-з-зацепишь - п-ыарвешь еще.
- А кожу обдерешь?
- Зы-а-растет.
Выбивая зубилом "стронутый" зуб, Лепило донимал Ивана:
- Иван, а Иван? Ты бы хоть поблагодарил гостя, - он нам услугу оказал,
зуб нашел больной, а мы сидим как немые.
- З-з-з...
- Хватит, он тебя понял.
- Тьфу, Лепило! Мать твою...
- Счас я ему розочку подарю, - отозвался от стенки Серган.
Он встал, выбрал из ящика длинный шестидюймовый гвоздь, сжал его за
шляпку, как тисками, железной черной ладонью, а другой рукой, ухватив за
конец, стал легко свивать в колечки: на бицепсах, на открытой груди его
заиграли, затрепетали крупные мускулы.
- На, - подал он Прокопу скрученный розочкой гвоздь.
- Что ж ты добро портишь? - сказал Прокоп, кидая это Серганово изделие.
- Был гвоздь, а теперь финтифлюшка.
- Виноват, ваше-вашество! - гаркнул Серган, выпучив глаза и вытягиваясь
по швам. - Счас исправлюсь.
Он поднял розочку, стиснул опять гвоздевую шляпку в своей каленой
ладони и, ухватив за конец, пыхтя и синея от натуги, вытянул гвоздь во всю
длину.
- Ваша не пляшет, - осклабился Серган, поигрывая гвоздем.
На дальней церковной паперти проскрежетала отворенная железная дверь, в
притвор выплыл в рясе с крестом отец Афанасий.
- Ой, погоди-ка! - Лепило кинул зубило и бросился в кузницу.
Через минуту он вышел, держа в длинных щипцах разогретую докрасна
подкову:
- Серган, на-ка отнеси попу подарок.
- Чаво? - Серган обалдело глядел на того, не понимая.
- Сейчас поп двинется на кладбище, в часовню служить. А ты вон на
тропинке, через дорогу, положь подкову. Он ее подымет, а мы поглядим.
- Гы-гы! - Серган ухватил щипцы с подковой и в два прыжка пересек
дорогу, положил горячую подкову на тропинку и моментально вернулся.
- А теперь все в кузницу. Ну, ну, марш! - скомандовал Лепило.
Поддавшись какому-то безотчетному озорному искушению, они сгрудились
все у раскрытых дверей, глядя на неспешно идущего по тропинке отца
Афанасия. Даже Прокоп неожиданно для себя поддался игре: подымет подкову
или мимо пройдет?
Отец Афанасий шел, глядя в землю.
- Ишь, какой настырный, - сказал Лепило. - Все под ноги глядит... Поди,
клад ищет...
- Счас найдет.
Отец Афанасий увидел подкову, приостановился в минутном раздумье -
брать или нет? Стоящей показалась подкова, нагнулся, поднял и тут же
бросил ее.
- Ай-я-яй! - кричал он и тряс рукой.
А от кузницы в раскрытые двери в пять глоток:
- Гы-гы-гы!
- Что, батя, взял? А ведь подкова чужая!
- Опять твоя проделка, Леонтий? Эх, Лепило ты, Лепило... Греха не
боишься.
Отец Афанасий заметил Алдонина.
- И ты здесь, Прокоп Иванович? - он покачал головой и скорбно произнес:
- Не ожидал я от тебя... Вольно вам над стариком смеяться, - и пошел,
тихий и сгорбленный.
Прокоп весь зарделся до корней волос, отошел к машине, сел на круг и
насупился.
- Брось ты! Нашел из чего переживать, - подсел к нему Лепило.
- Нехорошо! Старика одними налогами гнут в дугу, а мы над чем смеемся?
Да в его положении не то что подкову, говях с дороги подберешь.
- Нашел кого пожалеть, - сказал Лепило. - А то он хуже нас с тобой
живет.
- Не в том дело. Мы на вольном промысле, сами себе хозяева. А он божий
человек, за всех за нас ответ держит. Нехорошо в нашем возрасте да в
положении. Я ведь не зубоскалить к тебе пришел. Я по делу.
- Что за дело?
- Ты мою машину для глиномялки видел?
- Сборную, что ли?
- Ну! Глиномялка теперь нужна, как в поле ветер, а машину приспособить
можно.
- К чему?
- Мельницу паровую сделать.
- Мельницу?! А жернова? Нужен кремень, магний...
- Кремень у меня есть, а магний в Рязани купить можно. Жернова отолью -
будь здоров. Оковать их для тебя - плевое дело.
- Дак ты что хочешь?
- С тобой на паях мельницу сладить...
- Не знаю, - тяжело выдавил Лепило.
- А чего тут не знать? Дело само в руки идет. Машина есть, привод
сообразим. Я теперь свободный от всяких артелей. Железо есть. Кузница
своя, ну? Что ж мы вдвоем ай мельницу не сладим?
- Об чем речь!.. Сообразим... Но сил хватит ли? Лес нужен и на
постройку и на мельничный стан.
- Я уж приглядел и дубовых столбов для стана, и лежаков сосновых.
Тесаных.
- Где?
- У Черного Барина.
- У него, поди, не укупишь.
- В долг отдаст...
- Ах ты, едрена-матрена. Завлекательно. - Лепило почесал свой лохматый
затылок и вдруг толкнул локтем Алдонина: - Смотри-ка!.. - кивнул на
дорогу. - Вроде к нам.
С дороги свернули к кузнице Кречев и Бородин. На Кречеве была
неизменная гимнастерка хаки, с закатанными по локоть рукавами, Бородин шел
в синей рубахе, без кепки.
Алдонин забеспокоился:
- Насчет мельницы при них ни слова.
- Ну, ясно дело. Вот денек, то поп, то председатель, - хмыкнул Лепило.
Кречев и Бородин чинно поздоровались, присели на водило.
- Чья молотилка? Твоя? - спросил Алдонина Кречев.
- Каченина, - ответил Прокоп.
- А ты чего здесь загораешь? Или новую артель сколачиваешь под
названием "Чугунный лапоть"? - не скрывая раздражения, спрашивал Кречев.
- Я пока еще не подневольный, - огрызнулся Прокоп. - Хочу - дома на
печи валяюсь, хочу - в кузнице семечки лузгаю.
- А у тебя кроме хотения совесть есть? - накалялся Кречев.
Андрей Иванович дернул его за рукав.
- Да ну его к... - отмахнулся Кречев. - Он ходит по селу, лясы точит, а
мы топай за ним по жаре, уговаривай, как девку красную. Надоело!
- А чего вы за мной ходите? Я вам не должен.
- Ты не должен! У-у!.. Он еще смеется. А кто говорил на собрании, что
подпишемся на заем при расчете с артелью? Я, что ли?
- Там много было говорунов, - ответил Прокоп. - Я их всех не упомнил.
- Так все они подписались. Все! А ты один увильнул.
- Я больше всех пострадал.
- Ты пострадал? Ври, да знай меру...
- Погоди, Павел Митрофанович, - осадил опять Кречева Андрей Иванович и
к Алдонину: - Брось придуриваться, Прокоп. Ведь за тобой как за малым
ребенком ходят, а у тебя все новые байки. Надоело же, пойми.
- Какие байки? Я мотор для артельной глиномялки покупал, а теперь он у
меня на дворе валяется. Кто мне за него заплатит? - брал на горло и
Прокоп.
- Черт-те что... Ну при чем тут мотор? - сказал Кречев.
- При том. Заем-то у вас какой? Индустриальный? Возьмите у меня мотор.
Отдам по дешевке. Вот вам и будет заем от меня, индустриальный. - Прокоп
глядел сердито и нахохленно, и не поймешь, то ли смеется, то ли всерьез
предлагал свой мотор.
- Он мне зачем, твой мотор? Баб на собрании глушить? - спросил Кречев.
- И мне он не нужен. А я за него заплатил чистые денежки из своего
кармана. Вот вам и заем.
- Слушай, не фокусничай... Добром говорю, - тоскливо сказал Кречев.
- Я фокусами не занимаюсь. Это вон Серган может вам кое-что показать.
- А это мы всегда пожалуйста! - Серган, все еще голый по пояс, вскочил
от стены и с готовностью подошел к начальству. - Чего желаете? К примеру,
кирпич попробовать на голове Сергана, а?
- Какой кирпич? - спросил отрешенно Кречев.
- А вот хоть этот, - Серган нагнулся, поднял здоровенный кирпич,
валявшийся под деревянными водилами. - Кладем его на голову... Вот таким
манером, и молотом аккуратно... Грох.
- Ты чего, пьяный, что ли?
Серган осклабился, морда чисто продувная - круглая, шириной в таз,
блестит от копоти и пота, как сапог:
- Был пьяный, но только вчерась... А седни я с похмелья... Да вы не
беспокойтесь, много не возьму, по полтиннику с рыла, - и, не давши
опомниться, позвал младшего Бородина: - Ваня, рубаху и молот... Живо!
Иван одним духом приволок кувалду и валявшуюся под стеной Серганову
черную рубаху. Серган покрыл рубахой голову, положил кирпич на затылок и
нагнулся:
- Бей!
Иван ахнул изо всей силы кувалдой по кирпичу. Серган только отряхнулся
от пыли, поднял две половины от разбитого кирпича, развел руками:
- Алямс! Ваша не пляшет. - Потом кинул кирпичные осколки, стянул кепку
с Ивана и подошел к Кречеву: - Прошу оказать поддержку чистому пролетарию.
- Ну и циркач, - усмехнулся Кречев. - А ты не пробовал головой сваи
забивать вместо бабы?
- Могу, но только чужой. Как насчет платы за представление?
Кречев покопался в кармане, достал целковый.
- На, заработал.
- Премного благодарен! Следующий, - подсунул кепку Андрею Ивановичу.
Тот кинул несколько серебряных монет.
А Прокоп сказал:
- Бог подаст.
Серган покачал головой и скорбно произнес:
- Вот что значит несознательный элемент.
- Ладно, отойди, - сказал Сергану Лепило.
- Ну дык как насчет подписки, Прокоп Иванович? - спросил Бородин, после
того как Серган удалился.
- А никак, - твердо ответил тот.
Кречев только зубами скрипнул.
- Мотри, мужик, с огнем играешь, - сказал Андрей Иванович. - Придется
тебя на сходе обсуждать.
- А вы меня не пугайте. Подписка добровольная. Мы тоже законы знаем.
- Ну, твое дело - твой ответ.
Сход собирался вечером в верхнем зале общественного трактира. Любители
погутарить сходились пораньше; не успели еще толком стадо прогнать по
селу, как они лениво побрели, волоча ноги, точно притомленные кони на
водопой. Толпились у входных дверей, курили, сплевывая на сухую,
уплотненную до бетонного блеска базарными толкучками землю. Тут же ребята
играли в выбитного, поставив на длинной черте крохотную кучку медяков,
кидали тяжелые, надраенные до кирпичной красноты старинные гроши.
- Эй, Буржуй! Не заступай черту...
- А ты его грошем по сопатке.
- Но-но... Учи свою мать щи варить.
- Дак это я по теории мирового пролетариата...
- С буржуями обхождение известное.
- Заткнись, Кабан! А ежели тебя по сурну хряпнуть?
- А меня за что? Я ж не играю.
- Вот и стой да посапывай.
Ближе к дверям разговор иной:
- На Брюхатовом поле инда бель выступила.
- Следствия известная - сухменность.
- Навоз не успеешь растрясти, в момент прожаривает. Ветром, как щепу,
гонит.
- Я его в кучах оставлю.
- Иван Корнев, говорят, вы с Тыраном плитняк подрядились возить?
- С Петряевой горы... Четвертак за воз.
- А в гору подыматься мысленно? Ась?
- Рожь возить выгодней... Намедни в Мелянки обозом ездили... По наему
товарищества.
- Это с Колтуном, что ли?
- Ну... В Щербатовке остановились на постоялом дворе. Скинулись выпить.
Вот тебе, сели за стол и сцепились. Дядя Вася Тарантас и говорит: "У меня
сыны, мил моя барыня, офицерами вернулись. Один с именной саблей, а вы,
мол, и в армии не служили". - "Как не служили? Ах ты, Тарантас, кривые
ноги!" - "Расшибу!" Колтун как ахнул кулаком по столу, так чайник с
самовара подпрыгнул и упал. Все и разбежались. А при расчете мириться
стали. Колтун пыхтел, пыхтел, вынул из кошелки мешок с салом и говорит:
"Ешьте, ребята, свинину..." Мы так и покатились.
- А я двенадцать целковых привез деду из той поездки. Он говорит: "Эх,
теперь мы и сошники оттянем, и колеса купим, и дегтю". А я ему: "Деда,
купи мне новую косу".
- Дождя не выпадет, и косить нечего.
- А в Веретье, говорят, был дождь, и в Степанове... Только нас обходит.
- Место у нас такое - притяжения нет.
- Яблок ноне много... Вот удержать бы их.
- Ветер сшибет.
- Ну не скажи... Ежели стихии не будет - устоит яблок.
- Э-э, как она... как ее, причина понятная.
- Дядь Андрей, как думаешь - дождь будет?
- Э-э, как она... как ее, наверно, будет, наверно, нет.
- Гы-гы-гык!
А народ все подходит, наваливает, прижимает передних к двери,
подталкивает.
- Что у тебя за мослы? Как оглоблей пыряешь.
- Всю мякоть бабе отдал...
- Ты не гляди, что он кость. Но обширность большую имеет.
- Тесна рубаха-то?
- Да, щадна, щадна.
Кто-то из ребят, играющих в выбитного, заголосил пе
...Закладка в соц.сетях
