Жанр: Драма
Мужики и бабы
...атое и вежливое изречение этого мятого
пьяницы.
Он кивнул:
- Давай.
Томилин запел слабым хрипловатым голосом:
В ни-изенькой све-е-телке а-а-гоне-е-ек гари-и-ит.
А потом прислонил к губам раструбом кулак и пропищал, как из рожка,
высокие ноты.
- Отчего ж ты кулак приставляешь? - спросил Жадов. - Или голосу нет?
- Голос у меня есть, только воздуху не хватает, - ответил Томилин.
- Ладно. Выпей вот, - Жадов налил ему стакан пива. - Накачай в себя
воздуху и ступай к другим столам.
Когда Томилин отошел, Жадов попросил Верку:
- Спела бы ты по-настоящему. А то у нас не веселье, а тоска зеленая.
- Нет уж, миленькие дружки мои. У меня тоже, как у Томилина, воздуху не
хватает. Видать, я его весь израсходовала раньше. Счастливо вам погулять.
- Верка встала и быстро вышла.
- Завидует нам - вот и бесится, - сказала Алена.
- Н-да... Что-то не клеится у нас сегодня. Не совсем весело.
- А я счастлива. Может быть, первый раз в жизни. Налей мне, Иван!
Кулек и Сима заночевали в Агишеве у Васи Белоногого и приехали в
Ермилово только к десяти утра. Там, у Лыкова, их поджидали Кадыков и
Бородин.
- Вы какого дьявола? К теще на блины поехали или выполнять оперативное
задание? - набросился на милиционеров Кадыков.
- Погодь, погодь, - забормотал Кулек. - Оперативные сроки мы не
нарушали. Сказано: к вечеру выехать на кордон. Вот мы и заявились.
- А мне чего делать до вечера? Сидеть и в потолок плевать? Или по воску
гадать - где вы? В бочаге уходились или с похмелья дрыхнете? - заорал
Кадыков. - Мне ж надо с местной милицией согласовать. Помощь запросить,
если вас, обормотов, нету. Не одному ж мне в облаву лезть!
- Да понимаешь, месяц как раз народился. Ну и у татар была ураза, -
вступился Вася Белоногий за милиционеров. - Соседи пригласили в гости.
Одному мне неудобно идти. И отказываться нехорошо: все ж таки для здешних
татар я - советский служащий. А милиционеры, само собой, представители
власти. Почет и уважение. Вот мы и задержались на этой уразе.
- У вас там ураза, а мне здесь хоть камаринского пляши... Мать вашу
перемать, - длинно выругался Кадыков.
- А где Лыков? - спросил Белоногий.
- Еще ночью ушел на кордон в засаду, - ответил Кадыков. - Сидите
здесь... И до пяти часов без моего разрешения никуда не выходить. Даже до
ветру. Понятно?!
- Понятно, об чем речь, - ответил разом за всех Вася.
- А я пойду в милицию. Предупредить надо. Не то и они выедут. В
потемках еще перестреляем друг друга, в лесу-то.
- А хозяйка далеко? - спросил Вася.
- На огороде.
- Ччерт, хоть кваску попросить. Не то голова трещит и гремит, как
пустая бочка, пущенная с горы.
- Не вздумайте тут у меня выпивку устроить! - строго предупредил
Кадыков.
- Ну, что ты? Кваску хлебнем - и в самый раз.
Но не успел Кадыков путем от дома отойти, как Вася Белоногий сбегал на
огород и послал хозяйку за водкой:
- Настюха, дуй в казенку! Чтоб одна нога здесь - другая там. И квасу
там... целое ведро!
- Что вам, голову мыть, квасом-то?
- Огонь заливать будем... унутренний.
- Вон, спустись в погреб. Там с квасом целая кадка стоит. Хоть
уходитесь в ней, - сказала хозяйка.
Вася Белоногий принес с огорода целый подол зеленых в пупырышках
огурцов да квасу глиняный кувшин. Из печки вынул чугун гороху.
- Ну, ребята, не знаю, как в лесу, а здесь мы вот наедимся и немного
погодя такой огонь откроем, что, пожалуй, стекла не выдержат.
Милиционеры были ребята молодые, и Вася Белоногий все подтрунивал над
ними:
- Вы как насчет ориентировки? Ночью в лесу работали?
- Нет. А что? - спрашивал Кулек.
- Сейчас узнаем. Как у вас ремни, туго затянуты?
- По-армейски, - бодро отвечал Кулек. - Сколько раз пряжку перекрутишь,
столько нарядов вне очереди. На, покрути! Попробуй! - он подставлял брюхо
и надувался до красноты.
- Да нет, не эти... Брючные ремни. - Вася задрал у него подол
гимнастерки. - Вон, видишь, у тебя даже ремня брючного нет, а в лес
собрался.
- У него задница толстая, небось не спадут штаны-то, - сказал Бородин.
- Так-то оно так, а все же это не порядок, - озабоченно заметил Вася
Белоногий.
- А в чем дело-то? - спросил опять Кулек.
- Перед Сенькиным кордоном дорога просматривается, значит, свернем в
низину, а там болото. Но как болото преодолевается в ночное время?
- Ну как? Брод надо знать. Выбираем направление по створу - и держись
прямо, - бодро отвечал Кулек.
- Какой же створ ты увидишь ночью? Да еще в лесном болоте?
- А как же переходить? - таращил глаза Кулек.
- А вот как: затягивают потуже брючные ремни, а сквозь ширинку надувают
в штаны воздух. На манер поплавка. И ты идешь по болоту, как в
непотопляемом спасательном круге.
- От дает! - закатывался Кулек, как гусак, закидывая голову.
Сима сдержанно улыбался. И по своим повадкам и внешне они сильно
разнились. Кулек был горластый, высокий, с покатыми узкими плечами и
толстым задом. Когда он восседал на лошади в своем буденновском шлеме со
шлыком на макушке, то и в самом деле сильно смахивал на опрокинутый
бумажный кулек. На всякие беспорядки кидался, как воробей на мякину,
шумел, размахивал руками, готовый сам ввязаться в драку. Сима, напротив,
был аккуратен, держался на расстоянии, точно боялся, что его помнут:
"Прошу пройти за мной в отделение милиции". Настоящее имя его Степан
Субботин, он был из Сергачева.
В Тиханово пришел в зятья, женился на Капкиной дочери Симе, на такой же
тихой, как сам, и незаметной девице с приятными мелкими чертами лица.
Оттого и прозвали его Симой. И хотя от Капки он ушел и опять поселился в
Сергачеве, но прозвище так и осталось за ним.
Хозяйка принесла две бутылки водки и неловко сунула сдачу Васе в
карман.
- А это что такое? - поймал он ее за руку. - Ба! Вещественное
доказательство...
Он затолкал ей в карман эти деньги и сказал:
- Запомни, я тебя никуда не посылал, и ты никуда не ходила.
Затем свернул белую сургучную обливку, раскупорил бутылки и всю водку
разлил по кружкам и ковшам:
- Выпием не глядя и позабудем.
Водку выпили залпом и запили квасом. Потом принялись за огурцы и горох.
- Первым делом, ребятки, надо подзаправиться, - рассуждал Вася за едой.
- Потому как в лес идем. А в лесу, да еще ночью, главное дело - не падать
духом, то есть чтобы дух всегда при тебе держался. Пусть эти волки и
медведи издаля чуют - с кем они дело имеют.
- Ну, нашим ребятам волки и медведи нипочем, - подхватил Андрей
Иванович. - Они по-темному ходили на зверя пострашнее.
- На кого это? - удивился Вася.
- На песиголовца.
- Да не может быть!
- Ей-богу, правда. Да не где-нибудь на задворках, а прямо в селе его
брали.
- От дают! - закатывался Кулек.
А Сима улыбался.
- Да где же это? Когда? - спрашивал Вася.
- В марте месяце, когда шинки громили. Наперекосы от меня живет
Андрей-слепой с вожаком Иваном. Может, слыхал?
- Милостыню который собирает?
- Ну! Он не только побирается, но и шинок держит. И вот однажды, на
ночь глядя, Кулек и Сима решили его накрыть с водкой, с поличным то есть,
как мы теперь Жадова.
- Но-но, говори, да не пробалтывайся! - одернул его Вася Белоногий и
оглянулся.
Хозяйки в избе не было. Вася встал, поглядел в окошко и только после
того как убедился, что хозяйка в огороде, вернулся к столу.
- Так вот, значит, нагрянули они на ночь глядя к Андрею-слепому с
обыском. А того предупредили. Он собрал в мешок всю свою водку с
самогонкой пополам и говорит вожаку: "Иван, лезь на чердак и заройся в
мякину, там, за боровом. Мотри, мешок под собой держи". Ну, ладно. Эти
пришли с обыском, а вожак на чердаке сопит. Поглядели они на полках да под
лавками - все пусто. В избе просторно, хоть на телеге катайся - ничего не
заденешь. Вышли в сени, Кулек и говорит Симе: "Ты на чердак лезь, а я в
подпол спущусь". Полез на чердак Сима - там темно и пусто. Но вроде бы
кто-то посапывает. Он с дрожью в голосе: "Кто тут?" Молчание. Что за черт,
думает, домовой, что ли, шутит? Протянул руку за боровом пошарить и
наткнулся на щетину вожака. Тот голову сроду не моет и не чешет, а волосья
у него - что у того полкана, напороться об них можно. "Кто здесь?" А вожак
с перепугу слова сказать не может, только зубами стучит. Тут наш Сима как
заорет: "Песиголовец!" Да с чердака топором - чуть голову не сломал.
- А я в подполе был. Кы-ык он грохнется об пол. Я думаю: что такое? Или
ступа упала? - осклабился Кулек.
Сима только сладенько улыбался и блаженно покачивал головой.
Когда Кадыков пришел из милиции, его боевые соратники вповалку валялись
на полу, подстелив под головы хозяйские шубняки и фуфайки. На всю избу
гремел затяжной богатырский храп. Зиновий Тимофеевич потолкал в мягкое
место сапогом одного за другим - всех подряд, но никто даже не промычал.
- Хряки вы, хряки и есть.
Плюнул, выругался и полез на поветь спать, наказав хозяйке разбудить
его в четыре часа пополудни.
Между тем Герасим Лыков лежал на лесном холме недалеко от Сенькина
кордона, кормил комаров и матерился от бессилия. Местечко он выбрал
удобное - отсюда, из-под могучей поваленной сосны, хорошо просматривались
обе дороги, ведущие к кордону. И Сенькин запасник виден был - небольшая
бревенчатая избушка, стоявшая на склоне озера на месте бывших тырлов.
Какой лес мощный, какая сила прет из земли, думал Герасим, глядя на
молодую зачащенную урему, идущую сразу от озера и до самого извилистого
русла Чертанки, мелкого притока Оки.
Всего двенадцать лет назад, на его памяти еще, здесь были такие
клеверища и сеяные травы, что падай с разбегу - не ушибешься. Как в перину
хлястнешься и уснешь без подушки. А теперь такая чертова прорва поперла -
все заросло, и плюнуть негде: ольха, береза, осина, рябинник, чернотал, да
еще хмелем перевито все и буйным вьюнком с горькой волчьей ягодой. Вот что
поджидает всю нашу землю матушку-кормилицу. Чуть прозевал, и глядишь -
вместо ели да сосны паршивая ольха, а вместо клевера - ядовитые бусинки
волчьей ягоды.
Нет, не за страх и преданность перед Васей Белоногим лежал здесь
по-медвежьи Герасим и кормил своей кровью комаров; его мучила и жгла лютая
ненависть ко всякому ворью, к этому людскому черноталу, глушащему, по его
разумению, добрые побеги. Если им дать волю, запсеем, сами в ворье
превратимся, из горла будем рвать друг у друга последний кусок. Вот до
чего дойдем, если не дать им окорот.
Он лежал и радовался, что удачное местечко выбрал, что всех он видит,
как архангел Гавриил, только меча разящего нету у него. Не то бы он всем
этим живоглотам башки посносил, не дожидаясь милиции. Он видел, как привез
из Ермилова Сенька Кнут жадовские пожитки, потом - как приехали лесник
Кочкин с каким-то лысым мужиком, привезли живого барана; видел, как ходил
дважды Сенька в избушку на бывших тырлах и подолгу там оставался; потом в
эту избушку ходил тот приезжий, лысый, и тоже долго не выходил оттуда.
"Чего они там делают? - думал Герасим. - Клад у них там, что ли?" Ему
хотелось переползти туда, заглянуть, но он боялся выдать себя. Они с меня
здесь с живого шкуру спустят, и никто не увидит и не услышит.
Главное, ему надо было выследить Жадова, узнать - с кем он приедет? И
на чем? Если на рыжей кобыле, то сыматься ему немедленно и бежать по
ермиловской дороге навстречу милицейскому разъезду.
Жадов приехал только под вечер, когда спала жара и на озере закрякали,
захлопали крыльями дикие утки, выплывшие на кормежку из камышей. В
тарантасе вместе с Жадовым сидела наряженная девица с целой копной белых
волос.
В упряжке была рыжая кобыла, в яблоках, та самая, которую видел он в
Елатьме.
Герасим вылез из своего укрытия, пробрался частым ельником до дороги и
побежал без оглядки в Ермилово. Когда он собирался ночью в засаду, Кадыков
предложил ему ехать на лошади.
- А где я ее спрячу? - возразил он. - Во-первых, ее кумары заедят. И
потом, она заиржать может - выдаст меня с головой.
И какая лошадь смогла выдержать эту засаду? Медведь и то бы не улежал,
посмеивался Лыков и трюхал по дороге. Был он невысок, плотен, с мощными
неугомонными ногами. Бегал хорошо. Бегать наперегонки - было его
слабостью. В каком бы обозе ни шел, с кем бы ни повстречался на попутной
дороге, обязательно предложит:
- Давай наперегонки! Вот до того столба чесанем? Ударим по рукам, на
кисет? А?!
С воза спрыгнет, лошадь остановит, а побежит перегоняться. Лишь бы
охотник нашелся. Да об заклад бы побились. А там, хоть на что - на кисет,
на кепку, на рукавицы... Ну, чесанем? Во-он до того столба!
С милицейским разъездом встретился он в трех верстах от кордона. Его
окликнул Кулек из-за толстой сосны.
- Стой! Ваши документы? - и высунул ухмыляющуюся рожу.
- А где Кадыков? - спросил Герасим.
- Вон там, все в чаще хоронятся.
Из густого подлеска - зарослей черемухи да жимолости вышел Кадыков, за
ним остальные гуськом. У Бородина и Белоногого за плечами торчали ружья.
- Ну, что там, на кордоне? Рассказывай! - приказал Кадыков.
- Все в сборе, то есть пять человек: четверо мужиков и одна девка, -
торопливо доложил Герасим.
- Жадов приехал?
- Только что... то есть, когда я убег. На рыжей кобыле, с девкой.
- Кто убег с девкой, ты?
- Какой я? Жадов, говорю.
- Перестань! - цыкнул на Белоногого Кадыков и Герасиму: - А еще кто?
- Значит, Сенька Кнут, лесник Кочкин и какой-то лысый... так, среднего
роста.
- Понятно, - сказал Кадыков. - Чего делают?
- Барана привезли. Варят перед домом. Кто у костра сидит, кто на тырлы
ушел, в избушку возле озера.
- Тьфу, дьявол! Заметят издаля - могут разбежаться, - сказал Белоногий.
- Догоним! Куда они денутся? Чай, не зайцы, - возразил Бородин.
Кадыков пожевал губами, почесал подбородок:
- Надо двигаться. Не то вдруг возьмут да разъедутся.
- Куда они разъедутся? Лишь бы не спугнуть. Их теперь от казана с мясом
на веревках не утащишь. Подождем немного: соберутся они все у стола,
выпьют как следует... Тогда им море по колено. Вот мы и нагрянем в гости.
Всех сразу и возьмем, кучей, - говорил Вася.
- Ладно, поехали! А там поглядим, что делать. По коням!
- А мне куда? - спросил Герасим.
- За нами пойдешь, пешой. Мы потихоньку поедем.
Дальше поехали с такой осторожностью, словно под ногами были кочки и
болота. Впереди, припадая на луку, вытягивая шею, ехал Кадыков с таким
выражением лица, будто к чему-то принюхивался и никак не мог определить -
чем это пахнет? За ним, мерно покачиваясь, поглядывая в разные стороны,
ехали остальные. Замыкал эту настороженную кавалькаду всадников топотавший
в широких разношенных лаптях Герасим Лыков; его неопределенного цвета
выгоревшая куртка потемнела на спине от пота и болталась понизу, как
помятый мешок.
В лесу было торжественно и тихо, сосны на песчаных гривах стояли строго
и прямо, как свечи, чуть тронутые сверху багряным отсветом закатного
солнца; а из темных лесных падей, понизу, у выпирающих горбатых корневищ
текли и путались в переплетении мягких ветвей жимолости и лещины сизые
языки вечернего тумана. Невнятно, издалека, как с того света, доносился
одинокий и сдавленный крик дятла-желны:
"Уа-ак! Уа-ак! Уа-ак!" Словно безнадежно и устало плакал потерявшийся
ребенок.
К Сенькину кордону подошли еще засветло. Лошадей оставили в придорожных
лесных зарослях.
- Герасим, останешься здесь, - приказал Кадыков Лыкову. - И что бы ни
случилось - ни шагу от них, понял? Если кто кинется к лошадям с кордона,
кричи нам.
- Сморчков, а ты давай низом, - обернулся он к Кульку. - Чеши той
чащей, к озеру. Там есть избушка - бывшие тырлы. Так я говорю? - спросил
Белоногого.
- Так точно! - упредил Васю Герасим Лыков. - Избушка на тырлах.
- Вот эту самую избушку обследуй. И заляжешь там. В случае чего -
сигналь выстрелом.
Подождав, пока Кулек, по-медвежьи ломая валежник, скрылся в чаще,
Кадыков спросил:
- Собаки есть на кордоне?
- Нет собак, - ответил Герасим.
- Странно, лесной кордон - и нет собак, - сказал Бородин.
- А это - верный признак воровской малины, - пояснил Вася Белоногий. -
Там, где собираются волки, собакам делать нечего. Еще не вовремя шум
подымут.
- Ну, ребята, с богом... пошли!
К дому зашли со стороны сарая, чтобы из окон не увидели. Перед заплотом
догорал костер; на треноге висел, пуская пары, прокопченный чайник. Второй
крючок болтался пустым, значит, котел с мясом сняли.
Кадыков, прижимаясь к стенке сарая, а потом к высокому бревенчатому
заплоту, быстро продвигался к дому. За ним, растянувшись, топали
остальные. На крыльцо поднялись все вместе и толкнули дверь. Было заперто.
Кадыков забарабанил щеколдой. Изнутри послышался скрип растворяемой
избяной двери, хлябанье жидких сенных половиц. Наконец раздался отрывистый
голос Жадова:
- Кто здесь?
- Отворяй! - сказал Кадыков.
- У нас все дома.
- А я говорю - отвори дверь! Милиция, понял?
Молчание... Кадыков и Вася Белоногий дружно налегли на дверь, она
затрещала и затряслась.
- Открывай, слышишь!! Или высадим дверь...
Вдруг в сенях гулко грохнул выстрел, как будто в пустое ведро
выстрелили.
- Кто сунется в дом - на пороге уложу! - крикнул из сеней Жадов.
- Брось дурить! - сказал Кадыков. - Добровольно не сдадитесь - выкурим,
как пчел.
В сенях еще раз стрельнули, на этот раз в дверь - пуля пробила доску и,
зудя как шмель, улетела в лес.
Все шарахнулись от двери, попрыгали с крыльца под надежную бревенчатую
стенку заплота.
- Бородин, давай вдоль сарая на задворки! Там станешь за сосной... И
замри! - шипел Кадыков. - Гляди, кабы кто вдоль сарая не ушел.
- А ты, Василий! - обернулся он к Белоногому. - Ползи вдоль завалинки
под окнами, за угол. Возьмешь под надзор тыльную сторону. А мы вместе с
Субботиным будем стрелять по окнам. Никуда они не денутся. Ну, марш!
Бородин и Белоногий поползли на свои места, а Кадыков наудалую
выстрелил из нагана в ближнее окно. Раздался звон осыпающегося стекла.
Изнутри не ответили.
Кадыков вытащил из-под крыльца слегу и сказал Субботину:
- Шуруй в разбитое окно слегой... сбоку! А я под прицел возьму. Авось
кто-нибудь высунется.
Субботин схватил слегу и бросился на крыльцо.
- Куда ты, дура? - остановил его Кадыков. - Я ж говорю - сбоку! Сбоку
надо.
Вдруг издаля, от невидимого озера, куда был послан Кулек, раздался
выстрел.
- Субботин, кинь жердь! Ползи под окнами, - сказал Кадыков. - Ползи! Я
буду начеку. Прикрою, ежели что. Главное, давай на тырлы, к Сморчкову. У
него нужда...
Андрей Иванович тем временем стоял за шершавой теплой сосной, навалясь
на нее плечом и опустив ружье стволами книзу. Он напряженно глядел на
отдаленную избу, на бревенчатый заплот, под которым лежал Кадыков, на
тыльную сторону сарая с соломенной крышей. Вот грохнул отдаленный выстрел
- Кулек, должно быть, сигнал подал. Прополз вдоль завалины Сима и
растворился в высокой траве.
Все опять затихло. Андрей Иванович начал было подумывать - а не пойти
ли ему до Кадыкова, не подсказать ли: пора, мол, выкуривать их. Что ж мы,
так и будем всю ночь стеречь? Много чести! Ежели они сами стрелять начали,
так какого хрена медлить? Поджечь это воровское гнездо.
Он не заметил, не услыхал, как Жадов с поветей прокопал соломенную
крышу, как вылез оттуда на сарай...
Они увидели друг друга одновременно: Жадов глядел на него с крыши
сарая, Бородин - из-за сосны. Глядели в недоумении, минутной
растерянности. Жадов был во флотской блузке с синим воротником, в левой
руке он держал, опустив к бедру, наган, правой рукой из-за пазухи вынимал
другой наган. Стояли, как дуэлянты, возле своих барьеров и смотрели друг
на друга...
Первым выстрелил Жадов из правого нагана; пуля вжикнула возле самой
щеки Андрея Ивановича и щелкнула в сосну. Потом выстрелил Бородин, стрелял
навскидку, как по набегающему медведю; Жадов как-то неловко шагнул вниз по
крыше, подогнув колени, выронил оба нагана и, не хоронясь, ударился с маху
лицом об солому, потом покатился, раскидывая руки, и глухо шлепнулся
наземь, как мешок с песком. Андрей Иванович успел заметить, как быстро
расплывалось темное пятно на полосатой тельняшке, на воротнике, на груди
Жадова.
Тотчас же с грохотом растворилась дверь, и на крыльцо выскочила в белой
кофточке с непокрытой головой Алена.
- Стой! Ни с места! - крикнул на нее Кадыков.
Но она, вытаращив глаза, подняв кверху руки, точно полоумная, со
словами: "Где Иван?" - бросилась на зады. Увидев под сараем лежащего с
запрокинутым лицом Жадова, она с пронзительным воплем: "Убили, злодеи!..
Проклятые изверги!" - бросилась, накрыла его своим телом и забилась в
бессвязном вопле, заводила, затрясла головой.
Кадыков, пытавшийся было поднять Алену, увидев, как на крыльцо вышли
Сенька Кнут, Кочкин и Лысый с поднятыми руками, подбежал к ним.
- Где остальные?
- Все тут, - ответил Кнут.
- А кто на тырлах? Кто там стрелял?
- Наверное, ваши храбрецы... Лягушку за разбойника приняли, - изрек
Лысый.
- Молчать! - заорал на него Кадыков. - Отойти в сторону! И без моей
команды никуда не двигаться. Поняли? Бородин, обыщите избу и двор!
Андрей Иванович, осторожно ступая, поводя в стороны стволами
заряженного ружья, прошел в избу, - там было пусто, лишь на столе в
жаровне дымилось еще горячее мясо да стояла четверть водки. Во дворе он
увидел свою Веселку; она была привязана возле тарантаса и ела
свежескошенную траву.
- Веселка, Веселка! - позвал он ее.
Она подняла голову, фыркнула и вдруг, раздувая ноздри, поводя ушами,
тихо утробно заржала.
- Узнала! Эх, мать твоя тетенька!..
Бородин приставил ружье к забору, подошел к лошади и трясущимися руками
стал развязывать повод. Затянутый узел сыромятного ремня никак не
поддавался. Бородин нагнулся к облучку, за который была привязана лошадь,
попытался зубом захватить узел, но не мог - зубы плясали и щелкали как на
морозе и судорожно сводило губы. Он кинул повод, махнул рукой и,
всхлипнув, уткнулся лицом в лошадиную гриву.
14
Сенечка Зенин понимал, что Мария набросилась на него, заручившись
поддержкой Тяпина. Идти к тому вторично было бесполезно: Тяпин не любил
его, да и Сенечка не больно ломал перед ним шапку. В районе были козыри и
повыше. Так что, если идти на поклон, то уж не к Тяпину. Подумаешь - гусь
с горы. Давно ли вылез из двухоконной избушки, а теперь морду воротит.
За каких-нибудь три года уже здесь, в Тиханове, при Сенечке, Тяпин
превратился из Митьки-Сверчка в Митрофана Ефимовича. В ту пору Сенечка
начинал свою первую учительскую зиму. Вместе с гармошкой-хромкой он привез
в фанерном бауле шевровые сапожки, зеленый змеистый галстук в косую
красную полоску да пупырчатую кепку-восьмиклинку. Думал - королем пойдет
по Тиханову. Кудри завил у парикмахера. А его в клубе на смех подняли:
"Эй, баран с гармонией, сыграй вальс "Кошачьи слезы"!"
Он играл назло: "Ты, Настасья, ты, Настасья, отвори-ка ворота..." - и
делал неприличные жесты. Его дважды побили. В отместку он перестал ходить
на вечеринки, играл только на свадьбах за деньги. Его окрестили
шаромыжником. Тогда он продал гармонь и купил ксилофон. На престольный
праздник покров день он поставил ксилофон перед школой, недалеко от
церкви, а в самый разгар службы ударил молоточками по ксилофону и запел
антирелигиозные частушки: "Долой, долой монахов! Долой, долой попов!.."
Сбежалось полсела зевак на эту диковину, ребятишки полезли на забор,
столбы не выдержали, ограда рухнула и зашибла двух человек. Их отвезли в
больницу, а Сенечку прозвали членовредителем. Где бы он ни появился, на
него указывали рукой и говорили: "Ты думаешь это учитель? Это
членовредитель..."
И над кепкой его пупырчатой смеялись: "Ребята, вон гриб мухомор на двух
ногах торчит". Зимой здесь кепок не носили. У фартовых ребят были пуховые
шляпы, а то и бобровая шапка на ином. Но всех перефасонил в ту зиму
механик из казанского затона Митька-Сверчок. Он ходил с непокрытой
головой, в зеленой бекеше, отороченной кенгуровым мехом, и в белом кашне
навыпуск - один конец спереди свисал до самого пупа, другой сзади. Как
выяснилось потом, он только представлялся механиком, а на самом деле был
всего лишь помощником механика, но бегали за ним тихановские ребята, что
за твоим капитаном. Что за чудо! И жил он на самом краю Тиханова в
подслеповатой семиаршинной избушке, и мать его прозывали в насмешку
Красивой за отечное, чугунного цвета лицо. Пересказывали, как она вместе
со своей сестрой Сметаной на пересменках носила в Степановскую больницу
горшком на себе отца, Кузю-Сверчка, деда Тяпина. "Махонький был Кузя-то,
одна и слава, что голова большая. Я вам, говорит, девки, голову-то на
плечо положу, а ноги у меня усохли... и все остальное. Там и тащить
нечего. Лошади в лугах были. А он жаром исходит... Что делать? Понесли на
себе... Сметана до Сергачева на закорках несла, а Красивая - дальше, до
самого Степанова. И назад принесли. Дотемна управились..."
По всем расчетам, над Митькой-Сверчком должны бы смеяться. А его
завеличали - Митрофан Ефимович! Сперва в ячейку избрали секретарем, потом
продвинули в волость... А теперь он в районе голова всему комсомолу.
Сенечка так себе объяснял это загадочное возвышение Тяпина: есть люди,
которым тяготение к отдаленным мыслям и внутреннему переустройству не
знакомо. Они ухватывают только то, что им говорят, но пропускают мимо ушей
- что подразумевается. У них один лозунг - навались, пока видно! А что
делать в темноте - не знают. Этот Митрофан умел крикнуть: "Ребята, дороги
мостить!" И сам в гати лез с хворостом. Его и заметили, продвинули. Ну и
что? Дороги-то мостить и дурак сумеет. А ты попробуй определи - где
выбоины будут? Ничего, Митрофан Ефимович, поглядим еще, кто на крутых
поворотах вперед уедет, а кто и в канаву свалится.
Он дождался возвращения из округа Возвышаева и утречком, пораньше,
смиренно поджидал его на просиженном диване возле Банчихи. Никанор
Степанович громко поздоровался с Сенечкой:
- Привет передовой комсомолии! Ну, комса, по какому вопросу?
-
...Закладка в соц.сетях
